«Джеймс Гилмор из Монголии: дневники, письма и отчеты»

«Что касается людей, от капитана до юнги, их было около шестидесяти. Среди них был один искренний христианин, немец и баптист. Он был квартирмейстером. Он был немного своеобразен на вид и говорил по-английски не совсем гладко. Однажды, когда некоторые пассажиры смеялись над чем-то, что он сделал и сказал, капитан случайно проходил мимо и, увидев, в чем дело, заметил, что этот человек — первоклассный парень — он никогда не заставал его без дела. Если исключить этого человека, капитана и мальчика, вся команда корабля ругалась как сапожники. Настолько всеобщим был этот порок, что люди, я почти думаю, едва ли осознавали, что они ругаются. Я был озадачен. Иногда, когда я выходил утром, я слышал залп ругательств, исходящих из уст человека, который накануне вечером очень серьезно разговаривал со мной».

Немногие из людей приходили на службу, и так как они не хотели приходить к нам, мы шли к ним. Харди и я, обычно по вечерам, проводили короткие маленькие службы в баке так часто, как считали нужным. Нас всегда хорошо принимали и слушали с уважением. Думаю, я могу смело сказать, что все на борту имели неоднократные возможности услышать Евангелие так просто, как я мог его изложить, а многие имели нечто большее, чем просто возможности. После того как темнело, я обычно выходил и собирал людей по одному, когда они сидели в углах во время своей ночной вахты. Всё, что им нужно было делать, — это быть в пределах слышимости, когда их позовут, и у меня было много хороших долгих разговоров со многими из них. Конечно, моей целью при обращении к ним была религиозная беседа, и это мне обычно удавалось; но во многих случаях, чтобы мы могли быть на равных, мне приходилось в ответ слушать их байки. Человек на дозоре был частой жертвой. Я всегда был уверен, что найду там человека, обычно одного и никогда не спящего. Человека также меняли через равные промежутки времени, так что я точно знал, когда найду свежего человека. Когда я разговаривал с дозорным, я сам внимательно следил, чтобы, отвлекая его внимание, не навлечь на него неприятностей. Много хороших часов я простоял на носу, пока мы проходили через теплый Индийский океан, пока моя одежда не промокала от ночной росы; а потом я находил путь к своей каюте около полуночи, с головой, настолько полной историй о привидениях, которые я только что слышал, что я действительно боялся, что могу встретить настоящее привидение, выходящее из моей каюты».

ГЛАВА II

НАЧАЛО РАБОТЫ

В 1817 году два миссионера, преподобный Э. Стэллибрасс и преподобный У. Суон, покинули Англию, чтобы начать христианскую работу среди бурят, монгольского племени, живущего под властью России. В Селенгинске и Онаген-Доме они трудились много лет; но в 1841 году российский император приказал им покинуть страну. На приказ самодержца не было никакой апелляции, и миссия подошла к концу. Но по благому провидению Божьему два миссионера перевели всю Библию на бурятский язык; Ветхий Завет был напечатан в Сибири в 1840 году, Новый Завет в Лондоне в 1846 году. Несмотря на подавление миссии, Слово Божье на монгольском языке продолжало распространяться среди народа.

Именно возобновлению и развитию этой миссионерской работы среди монгольских племен Джеймс Гилмор посвятил свою жизнь. Он был назначен в первую очередь в Лондонскую миссию в Пекине, и этот центр стал его первой базой операций. Он также оставался членом этой миссии до конца своей жизни. Он достиг китайской столицы 18 мая 1870 года. Сразу же он приступил к упорной и непрерывной работе над китайским языком, стараясь также с самого начала найти лучшие средства для перезапуска Монгольской миссии. Очень подробный дневник, который он вел, лежит перед нами, пока мы пишем, и позволяет нам понять переменный прогресс и препятствия, ободрение и уныние этого времени.

«11 июня 1870 года. — Мистер Гулик советует мне уделять мало внимания китайскому и взяться горячо и сильно за монгольский. Я не совсем уверен, что он не прав, в конце концов. Однако я намерен еще некоторое время упорно заниматься китайским с моим учителем и как можно больше общаться среди людей. Я вышел сегодня вечером и с привратником и двумя его товарищами много разговаривал, из чего я много узнал. Надеюсь получить большую пользу от этого приятного способа обучения. Возможно, таким образом я смогу сделать им добро. Господь, даруй это!»

«12 июня 1870 года. — Мне сегодня двадцать семь лет, и что я сделал? Пусть времени, прошедшего, будет достаточно для совершения воли плоти. Перспектива, которая сейчас передо мной, — самая вдохновляющая, какую только может иметь человек. Здоровье, сила, столько сознательной способности, которая заставляет надеяться, что смогу овладеть языком людей, к которым я послан, новое поле работы среди людей, которые определенно религиозны и простодушны, предоставлен в значительной степени своим собственным идеям относительно того, что лучше всего сделать в попытке евангелизации Монголии, друзья, оставшиеся в Британии, молящиеся за меня, комфорт и мир здесь в продолжении моих нынешних занятий, идея о том, что то, что я делаю, — для вечности, и что эта жизнь — лишь короткая прелюдия к вечному состоянию, мысль о том, что после смерти передо мной откроется тысяча истин, которые сейчас я тщетно жажду узнать, — эти мысли и многие другие делают мою жизнь сейчас счастливой и в некотором роде беззаботной относительно того, что должно произойти. Во времени, пусть я смогу выполнить свою часть, как должен, и пусть Бог проявит великую милость ко мне!»

22 июня 1870 года новости о Тяньцзиньской резне достигли Пекина. Римско-католический монастырь был разрушен, и тринадцать французов убиты. Царила очень большая неопределенность относительно того, означает ли это дальнейшую цель нападения на все миссии и всех иностранцев, и некоторое время всё выглядело очень мрачно. Это было время, когда нервы, мужество и вера людей были сурово испытаны, и Гилмор великолепно выдержал это испытание. Хотя он не мог полностью избежать страхов, общих для всех, его ответом на советы мирской осторожности и эгоистичного страха было продвижение в его работе. Когда другие задавались вопросом, не придется ли им отступить, он, в одиночку, почти в полном неведении языка, совершенно не знакомый со страной, отправился на великую монгольскую равнину и вступил на службу, столь близкую его сердцу — личное общение с монголами и усилия ради них.

Насколько трудным было это время, показывает его дневник. Под датой 23 июня 1870 года, на следующий день после получения первых известий о вспышке, он пишет:

«Римско-католические миссионеры сильно пострадали, а протестантские миссионеры находятся не в очень безопасном положении. Мы живем на склоне вулкана, который может проявить свою дремлющую ярость в любой момент. Например, люди спрашивают, почему нет дождя, и винят в этом иностранцев; и если наступит голод, нам может прийтись несладко. Сейчас время испытать, из чего сделана вера человека. Мы можем быть мертвецами в любой момент; боимся ли мы умереть? Наша смерть могла бы способствовать делу Христа больше, чем наша жизнь. Мы должны умереть когда-нибудь; теперь, когда мы имеем близкий взгляд на эту возможность, как мы можем смотреть на нее? Боже! Сделай мою веру твердой и яркой, чтобы смерть казалась малой и не вызывала страха. Помоги мне доверять Тебе и Христу безоговорочно, чтобы со спокойным умом я мог работать, пока Ты позволяешь мне жить, а когда Ты призовешь меня домой, позволь мне прийти с радостью».

Дальнейшие записи в его дневнике в это время описывают его внутренний опыт изо дня в день:

«10 июля. — Встал в 6:20. Пасмурное утро, немного дождя. Чувствовал себя некомфортно от мысли о том, что меня убьют; чувствовал беспокойство от мысли об уходе из Пекина. Как мне упаковать и перевезти свои вещи? Чувствовал беспокойство от пребывания посреди неспокойного города, со слабым и глупым правительством. Как моя миссия продвинется, начавшись так? О Боже, позволь мне возложить все свои заботы на Тебя и предать душу мою также на Твое безопасное хранение. Сохрани меня, о Боже, в совершенном мире! Дождь сделал собрание немногочисленным сегодня утром, но всё было тихо. Днем ходил с мистером Эдкинсом на запад; всё необычайно тихо и мирно».

«12 июля. — Пока другие пишут в газеты и пытаются взволновать чувства людей, чтобы они могли предпринять действия в этом вопросе, возможно, я смогу сделать что-то хорошее, двигая Небеса. Мое вероучение заставляет меня думать, что молитва эффективна, и, конечно, день просьб к Богу о том, чтобы Он направил все эти события к лучшему, не потерян. Тем не менее, существует большое чувство, что когда человек молится, он ничего не делает, и это чувство, я уверен, заставляет нас придавать чрезмерное значение работе, иногда даже спешке или даже пренебрежению молитвой».

«22 июля. — Немало обеспокоен нынешним положением дел. Я не совсем знаю, как оценивать слухи и сообщения, и это может вызывать у меня больше беспокойства, чем нужно. Тем не менее, я не знаю. Временами я чувствую сильное отвращение к тому, чтобы быть убитым, в другое время я чувствую, как будто мог бы быть убит спокойно и не очень не любить это. Иногда тон окружающих нас обнадеживает, и это вызывает надежду. Иногда перспектива скорого удаления, полубегства, находит на меня с большой силой, и видеть всё его раздражение, не говоря уже об опасности, совсем не приятно. О, для простой, детской веры, которая может доверить всё Богу и оставить все заботы на Него! Разве мы не должны иметь ее? Разве Бог не тот же самый Бог сейчас, каким Он был, когда Он избавил Свой народ из Египта, и Своих святых из рук их врагов, из пасти львов и огненной печи? Не может ли Бог сохранить нас еще — не сделает ли Он это? Но потом приходит мысль, возможно, Бог не хочет, чтобы мы жили, а чтобы умерли. Часто Он позволял Своим святым быть убитыми. Что тогда? Что ж, как люди в печи говорили о Боге: "Захочет ли Он защитить нас? если нет, да будет известно вам, что мы не уступим". Я мог бы умереть в детстве, в юности, до обращения, и если тогда, увы! увы! Я помню время, когда муки ада овладели мной так ужасно, что я с радостью поменялся бы местами в мире с кем угодно, у кого была надежда на спасение. Смерть, жизнь, перспективы, честь, позор казались ничем по сравнению с этой надеждой на спасение, которой я тогда не имел. "Могу ли я когда-нибудь быть спасен?" — был вопрос; "буду ли я когда-нибудь иметь надежду, которую, я знал, имели другие?" Если бы я умер во тьме — слава Богу, свет воссиял, и у меня есть надежда на вечную жизнь. Пусть Бог сделает меня более похожим на Христа и даст мне более сильную надежду! Что ж, тогда эта надежда у меня есть; из этой страшной ямы я был избавлен; в свете я теперь хожу. Бога я называю своим Отцом, Христа — своим Спасителем, небо — своим домом, землю и жизнь здесь — входом в настоящую жизнь. Если есть что-то в нашей вере или в нашем убеждении, то небо настолько лучше земли, насколько оно выше земли, и жизнь наших душ застрахована от всякого вреда. Если человек застрахован от всякого возможного вреда, почему он должен бояться? Ни один волос с нашей головы не упадет! О Господь, помоги мне жить этой верой и быть в этом настроении. В этом городе много иностранцев, которые приехали сюда учить язык и т.д., и многие из них не имеют большой надежды на небо. Они кажутся достаточно спокойными, и, без сомнения, достаточно спокойны; неужели мужество мира, неужели мужество скептицизма, неужели мужество беззаботности будет больше и принесет лучшие плоды, чем мужество христианина? О Господь, сохрани меня от греха бесчестия Твоего имени через страх и трусость! Давайте будем смелыми в Господе!»

К концу июля 1870 года Гилмор принял твердое решение отправиться в Монголию, как только можно будет сделать необходимые приготовления. Ему было устроено суровое испытание, и то, как он его встретил, дает ключ ко всей его последующей жизни. Он использовал это испытание как помощь на пути долга, и цепь событий, которая заставила бы многих людей на неопределенный срок отложить начало новой и трудной работы, только еще более рьяно погнала его на новые поля. Причины, которые повлияли на него, изложены в его официальном отчете, написанном много месяцев спустя.

«После резни в Тяньцзине в Пекине царили очень серьезные опасения; никто не мог сказать, как далеко могут зайти разветвления заговора, и было невозможно разобраться в этом деле. Люди открыто говорили об истреблении и утверждали, что имеют молчаливое одобрение правительства в этом; более того, само правительство выпустило двусмысленные, если не инсинуирующие прокламации, которые разжигали волнение населения до такой степени, что были назначены дни для "Очистки Пекина". Толпа была полностью успокоена в первый из назначенных дней двадцатичасовым проливным дождем, который превратил Пекин в грязную, безлодочную Венецию и держал людей в безопасности дома в их беспомощных войлочных туфлях, так же надежно, как если бы их ноги были закованы в колодки. Это была пятница. Вторник был резервным днем; суббота и воскресенье чувствовалось, как прилив волнения поднимается, и в понедельник утром "Пекинская газета" вышла с императорским указом, который сразу же успокоил волнение и заверил нас, что опасности на данный момент нет».

«Нам тогда пришлось перевести дыхание и спокойно оглядеться, и общий вывод, к которому пришли "старые пекинцы", заключался в том, что французы будут вынуждены прибегнуть к силе оружия, чтобы добиться возмещения ущерба. Отношение китайского народа и правительства заставило их так думать, и поэтому они решили спокойно ждать в Пекине, пока дела не станут серьезными, и тогда будет время ехать на юг. Думаю, я могу смело сказать, что каждый составил опись своих вещей, и немало людей упаковали свои самые необходимые вещи "тайком" и были готовы отправиться в путь по первому требованию».

«До этого момента я спокойно стоял в стороне; но теперь пришло мое время рассуждать, и на данных, которые они предоставили, я рассуждал так: "Если я поеду на юг, ни одного монгола нельзя будет убедить поехать со мной, и поэтому я отрезан от своей работы, и это на неопределенное время. Если я смогу уехать на север, то смогу продолжать изучение языка и, возможно, спуститься, когда дым рассеется, зная монгольский и не потеряв времени". Я чувствовал большое отвращение к тому, чтобы путешествовать так далеко в одиночку и с такими несовершенными знаниями языка, но, обдумывая это изо дня в день, я всё больше убеждался, что рискнуть необходимостью ехать на юг означало бы проявить неверность долгу, и поэтому я больше не советовался с симпатиями или антипатиями, решил ехать, если представится возможность, а тем временем работал над китайским».

«Вскоре появился русский купец; он ехал в Кяхту, поэтому я отправился с ним. Я не мог поехать раньше, так как было небезопасно путешествовать по стране до того, как был издан императорский указ; ждать дольше означало рискнуть вообще не поехать».

ГЛАВА III

МОНГОЛЬСКОЕ УЧЕНИЧЕСТВО

Название Монголия обозначает обширную и почти неизвестную территорию, расположенную между собственно Китаем и Сибирью, составляющую крупнейшую зависимую территорию Китайской империи. Она простирается от Японского моря на востоке до Туркестана на западе, расстояние почти в 3000 миль; и от южной границы азиатской России до Великой Китайской стены, расстояние около 900 миль. Она состоит из высоких плоскогорий, поднятых значительно выше уровня Северного Китая, и к ней можно подойти только через суровые горные перевалы. Центральная часть этой огромной площади называется пустыней Гоби.

Своего рода шоссе для значительного коммерческого трафика между Китаем и Россией проходит через восточную центральную часть Монголии, покидая Китай в пограничном городе Калган и касаясь России в пограничном городе Кяхта. Вдоль этого маршрута в течение всех месяцев, кроме зимних, постоянно проходят караваны верблюжьих и воловьих повозок, сопровождаемые компаниями монголов и китайцев. Основным экспортным товаром из Китая является чай; главными импортными товарами являются соль, сода, шкуры и лесоматериалы.

Запад и центр Монголии заняты кочевыми монголами. У них есть группы хижин и юрт в фиксированных местах, которые образуют их зимние жилища. Но летом они путешествуют по великим равнинам в поисках лучшего пастбища для своих стад. Поэтому до них чрезвычайно трудно добраться любым другим способом, кроме как разделив их кочевую жизнь в юрте. В юго-восточном районе Монголии есть большое количество земледельческих монголов, которые говорят как на китайском, так и на монгольском языках. Города в этой части почти полностью населены китайцами.

Зима в Монголии долгая и суровая; летом жара часто очень гнетущая, и великая Равнина подвержена сильным бурям из пыли, дождя и ветра.

Буддизм всемогущ, и большая половина мужского населения — ламы или буддийские священники. "Встретьте монгола на дороге, и велика вероятность, что он читает свои молитвы и перебирает четки, пока едет. Спросите его, куда он едет и по какому делу, как принято, и, скорее всего, он скажет вам, что едет в какой-нибудь храм поклониться. Следуйте за ним в храм, и там вы найдете его одним из компании с отмеченным пылью лбом, шевелящимися губами и никогда не отсутствующими четками, совершающим обходы священного места, простирающимся ниц перед каждым святилищем, кланяющимся перед каждым идолом и принимающим благочестивые позы перед каждым новым объектом почитания, который встречается на его пути. Отправьтесь в саму Монголию, и, вероятно, одним из первых великих зрелищ, которые встретятся вашему взору, будет храм внушительного величия, сияющий издалека цветами и золотом".

«Религия монгола отмечает для него определенные, казалось бы, безразличные действия как хорошие или плохие, заслуженные или греховные. Едва ли есть хоть один шаг в жизни, каким бы незначительным он ни был, который он может сделать, не посоветовавшись предварительно со своей религией через своего священника. Религия не только настаивает на формировании его души и окрашивании всего его духовного существования, но и определяет для него цвет и покрой его пальто. Было бы трудно найти другой пример, в котором какая-либо религия захватила страну так повсеместно и полностью, как буддизм захватил Монголию».

[1] Среди монголов, стр. 211.

Именно за геркулесову задачу попытки в одиночку евангелизировать регион и народ, подобные этому, взялся Джеймс Гилмор. Его ранние путешествия полностью изложены в книге "Среди монголов", и мы не предлагаем повторять их здесь. Наша цель скорее состоит в том, чтобы изобразить, насколько это возможно, внутреннюю жизнь Джеймса Гилмора и истинную природу работы, которую он совершил. Он покинул Пекин 5 августа и достиг Калгана четыре дня спустя. 27 августа он отправился в свою первую поездку через великую равнину Монголии в Кяхту. Русский почтмейстер должен был быть его спутником, но, чтобы избежать путешествия в воскресенье, Гилмор отправился на день раньше, а затем ждал, пока русский догонит его. Вот его первый взгляд на сцены, которые он так часто посещал в более поздней жизни.

«Суббота, 28 августа. — Проснулся около 5 утра, как раз когда начинало светать, и увидел, что мы прямо на Равнине».

«Я пишу свой дневник, и куча людей заглядывает в мою повозку. Я только что дал им монгольский Катехизис, и надеюсь, что это принесет им пользу. Боже, благослови его для них! Хотел бы я поговорить с ними, но не могу. Я рад, что избавлен от хлопот путешествия сегодня. Мой ум чувствует покой на данный момент. Я оглядываюсь вокруг и впервые смотрю на жизнь, которую, вероятно, буду вести. В поле зрения есть еще несколько монгольских жилищ, полно верблюдов, лошадей и волов. У монголов есть своя юрта, и юрта "коменданта" также была поставлена. Монгол только что подошел и сменил одежду, его плащ служит ему юртой тем временем. Я колеблюсь, попытаться ли почитать в своей повозке или отойти немного с моим пледом и зонтиком».

«В конце концов, день был не очень интеллектуальным или духовным. Днем ушел далеко на восток. Был хороший вид и время преданности у пирамиды из камней, с которой поднялся орел, когда я приблизился. Вернулся в лагерь и купил молока и немного сыра. Собирался сделать кашу, но огонь был нехорош из-за ветра, поэтому я выпил молоко, съел немного хлеба и лег спать».

Путешествие через пустыню, включая визит в Ургу, заняло месяц. Оно было полно глубокого интереса для путешественника, и многие из самых прочных впечатлений его жизни и работы были получены тогда. Его дневник раскрывает глубокие стремления его сердца к спасению монголов. Под датой 11 сентября 1870 года он пишет:

«На ногах на рассвете. Верблюды пьют; приготовил кашу и чай. Это день Господень; помоги мне, о Господь, быть в духе, и радоваться и веселиться в день, который Ты сотворил! Несколько юрт в поле зрения. Когда я смогу говорить с людьми? О Господь, внуши Духом, как мне прийти среди них, и направь меня в овладении языком и в подготовке себя к тому, чтобы учить жизни и любви Христа Иисуса! О, позволь мне жить для Христа и чувствовать изо дня в день блаженство воли, отданной Богу, и счастье жизни, у которой каждое обстоятельство работает на мое благо!»

Его постоянным правилом было отдыхать от всех путешествий, насколько это возможно, в субботу. После еще одной недели опыта, 18 сентября, он так записывает свои впечатления:

«Разбили лагерь прямо за равниной, которую мы видели на закате прошлой ночью. Мы на некотором расстоянии от настоящего выхода, но недалеко. Это день Господень; Бог помоги мне быть в духе, несмотря на все отвлечения. О, если бы Бог дал мне больше Своего Духа, больше Своего ощутимого Присутствия, больше духа и силы молитвы, чтобы я мог низвести благословения на этот бедный народ Монголии! Когда я смотрю на них и их юрты, я снова и снова спрашиваю, как мне пойти среди них; в комфорте и в повозке, со всеми моими вещами вокруг меня; или в бедности, сводя себя к их уровню? Если я пойду среди них богатым, они будут постоянно просить, и, возможно, будут рассматривать меня больше как источник подарков, чем что-либо другое. Если я пойду с чем-то, кроме Евангелия, не будет ничего, что отвлекало бы их внимание от невыразимого дара».

«8:15 утра - 3:15 дня. Хорошая долгая прогулка. Встретил верблюдов и наткнулся на лагерь повозок, оцениваемый в сто семьдесят. Знаю, где я на карте. Там, где мы находимся, есть верблюжий лагерь. Две юрты, из которых идет топливо. Читал сегодня во 2-й Паралипоменон, 16. Бог никогда не подводил тех, кто доверял Ему и взывал к Нему. Бог был недоволен царем Иудейским, потому что после избавления от ливийцев, эфиопов и т.д. он доверился мышце плоти, чтобы избавить его от сирийцев. Разве мы в наше время не слишком полагаемся на мышцу плоти? Не могут ли те же чудеса совершаться сейчас, как и в древности? Разве очи Господни не бегают по всей земле, всё еще чтобы показать Себя сильным в пользу тех, чьи сердца вполне преданы Ему? О, если бы Бог дал мне больше практической веры в Него! Где теперь Господь Бог Илии? Он ждет, чтобы Илия воззвал к Нему. Бог дай мне немного духа Илии, и пусть моя сила будет от Бога, а моя надежда от Него на обращение этого народа».

«Для Господа нет ничего трудного спасти через многих или через тех, у кого нет силы. Помоги мне, о Боже, ибо я полагаюсь на Тебя, и во имя Твое я иду против этого множества!»

Кяхта, на южной границе Сибири, была достигнута 28 сентября 1870 года, и там Гилмор был сразу же погружен в серию неприятностей. Российские и китайские власти не признавали его паспорт, и ему пришлось ждать месяцы, прежде чем можно было получить другой из Пекина. Он не нашел абсолютно никакого сочувствия в своей работе. Он почти ничего не знал о монгольском языке. Тем не менее, с крепкой верой, с искренним мужеством, с решимостью, которую ничто не могло запугать, он принялся за работу. Шотландский торговец по имени Грант был добр к нему и нашел для него жилье в своем доме. Сначала он пробовал ортодоксальный план — заставить монгольского учителя посещать и обучать его. Прежде чем он нашел его, он обычно посещал таких монголов, которых находил в окрестностях, пытаясь приобрести словарный запас у них, спрашивая названия предметов, которые они использовали, их действия и все другие вопросы, которые он мог заставить их понять. Но его одиночество, его незнание языка, бездействие, к которому он был приговорен, отчасти из-за трудности найти подходящего учителя, а отчасти из-за неопределенности относительно того, позволят ли ему власти остаться, сказались на его жаждущем духе, когда неделя за неделей проходила, и он стал подвержен приступам сильной депрессии. Вот картина одного из этих ранних дней. Он пытался поговорить с бурятским плотником в месте под названием Кудара, недалеко от Кяхты:

«Получив свою порцию слов, я прошелся по городу. Главный объект в нем — церковь, большое побеленное сооружение, построенное тестем мистера Гранта, когда он был богатым человеком. Он стал бедным, сравнительно говоря, за одну ночь из-за большого пожара, который сжег всё на своем пути. В дополнение к церкви есть несколько улиц казачьих домов, достаточно пустынных на вид, улицы достаточно пустынные в лучшем случае, но сделанные намного более таковыми этим утром тающим на солнце снегом, которое всё еще высоко и умудряется растопить весь снег, который падает в местах, где оно светит, хотя весь день был мороз в тени. Пройдя город, я направился к реке, которая катилась тихо и холодно. Прошел через большие сады яблонь(?); побродил, дошел до крайнего запада, поднялся на холм и вернулся домой к обеду в 4 часа дня. Я чувствовал себя очень одиноким, и, не имея учителя, я остаюсь без дела, как бы, большую часть дня после того, как получаю свои слова. Это правда, я замечаю всё, что вижу, но мне всегда приходит в голову, что это не продвигает Монгольскую миссию никаким прямым образом. Я часто думаю о том, что сказал доктор Александр в своем наставлении при моем рукоположении: "Вы едете не открывать новые страны". Хотел бы я иметь учителя, чтобы язык шел полным ходом! Сегодня я чувствовал себя во многом как Илия в пустыне, когда наступила реакция после его избиения жрецов Ваала. Он молился, чтобы умереть. Интересно, говорю ли я правду, когда говорю, что чувствовал влечение к самоубийству. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы решительно заявить, что во всех случаях два миссионера должны ехать вместе. Я не был этого мнения несколько недель назад, но я не имел представления, насколько слабый я индивидуум. Мои глаза часто наполнялись слезами в последние несколько дней, несмотря на себя, и я нисколько не удивляюсь, что брат Гранта застрелился. О! Интенсивное одиночество жизни Христа, ни один человек не понимал Его! Он вынес это. О Иисус, позволь мне следовать по Твоим стопам и иметь во мне тот же Дух, который был у Тебя!»

«Читал газеты вечером (5 октября). Итак, Джонс из Синграули умер! Я слышал его в Эксетер-холле, в мае, год или два назад, и слышал много о нем через доктора Эванса из Чешунтского колледжа. Я убежден, что он был миссионером из тысячи. Когда он вернулся на свою станцию, он обнаружил, что во время его отсутствия дела пришли в беспорядок, и он принялся приводить их в порядок. Теперь он мертв! Как расточителен Бог, кажется, со Своими работниками — Хартли, Джонс, оба А 1, оба ушли. Пути Божьи не наши. Мы бы сохранили этих двоих любой ценой и расходами, но Бог забирает их, и нам кажется, как будто Он вредит Своему собственному делу. Бог знает лучше, но для нас это великая тайна».

Два дня спустя он получил письмо, сообщающее ему о смерти блестящего молодого студента из Глазго, и он вносит в свой дневник комментарии, которые получили слишком полное подтверждение в его собственной последующей карьере:

«Еще один блестящий студент идет из колледжа в могилу. Это вещь, часто случающаяся в отношении колледжа Глазго, и, если я не ошибаюсь, я видел, как об этом где-то публично комментировали. Люди, бедные, может быть, пробиваются через колледж с умом и решимостью, превосходящими их обстоятельства и физическую силу, ведут великую битву с бедностью и более умными студентами, решительные занять первое место, если возможно, и как раз когда колледж заканчивает с ними и отправляет их на поле жизни, украшенных всеми почестями, которые он может даровать, любящая Альма-матер должна продолжать скорбеть и проливать слезы над ранней могилой».

«Виноваты ли молодые люди? Кто может быть сдержан хладнокровным расчетом сохранения здоровья? "Там мой противник, я побью его, если смогу; лучше трудиться, отдавая свою жизнь по капле, чем позволить ей подняться к щекам как мантии стыда, когда я обнаружу себя побежденным, когда мог бы быть победителем". Затем они добросовестно работают до смерти. Если бы они не работали так усердно, как они это делают, и не воздерживались от отдыха, как они это делают, у них в груди было бы беспокойное чувство, что они не сделали столько, сколько могли бы сделать; и какая благородная натура может довольствоваться жизнью под этим обвинением, написанным против них верховным судом в их собственной груди?»

«Несколько раз я решал воздержаться ради здоровья, но через короткое время находил такое беспокойное чувство из-за того, что не делаю столько, сколько мог бы, что мне приходилось бросать это и браться за дело. Я никогда не чувствую, что сделал столько, сколько мог бы, и когда я делаю больше всего, я чувствую себя лучше всего».

Очень недовольный своим прогрессом и уязвленный однажды замечанием Гранта о том, что он, кажется, не говорит по-монгольски бегло, Гилмор изменил свои планы. Он решил выйти на Равнину и убедить какого-нибудь монгола позволить ему разделить его юрту. 13 декабря 1870 года он покинул Кяхту и отправился в Монголию к первой группе юрт под названием Олау-Бургасс. Там он нашел дружелюбного монгола. "Подрядчик Гранта. Нашел его за молитвами. Он жестом пригласил меня сесть, и когда его молитвы были закончены, он оказал мне теплый прием. Он живет один в своей юрте, не имея забот, кроме лошадей для курьерской службы, и пары лам [2], чтобы заботиться о его нуждах, один из которых ездит с письмами, когда они приходят. Мы разговаривали, и я многому научился, когда, наконец, открыл ему свой ум, и был рад обнаружить, что он принял это благосклонно. Я решил остаться там на ночь. Ничего особенного не произошло, кроме того, что нас посетил большой шумный лама, пьяный. Он ворвался в юрту, как будто хотел всё опрокинуть. Через некоторое время он ушел и поселился в соседней хижине. Я лег спать около десяти и хорошо спал, хотя мои ноги были холодными к утру».

[2] Лама — это священник ламаистской секты буддистов. Более половины населения Монголии — ламы.

Следующие три месяца прошли в основном в этой юрте. Гилмор старался, когда это было возможно, возвращаться в Кяхту, чтобы провести воскресенье в доме Гранта; но, перенося трудности и страдая от всех неудобств обычной монгольской жизни, он быстро овладел разговорной речью, а также произвел неизгладимое впечатление на умы и сердца туземцев, которые с тех пор всегда говорили о нем как о "Нашем Гилморе". Он видел монгольскую жизнь такой, какой она была, свободной от всех иллюзий и романтики, иногда приписываемых ей. Он стал близко знаком с различными монгольскими типами и начал проникать в привычки мышления туземцев. Его дневник содержит много сцен, подобных следующей:

В субботу я дал ламе книгу, а когда вернулся во вторник, обнаружил, что он прочитал ее дважды. Он набросился на меня с вопросами, заставляя признать предпосылки, а затем рассуждал, исходя из них. То, что Христос находится одесную Бога, было для него важным моментом. Если Бог не имеет формы, как кто-то может находиться одесную Его? И опять же, если Бог вездесущ, то Христос везде — и справа, и слева от Бога, как же это может быть?

Вездесущность была ошеломляющей. Был ли Бог в том горшке, в юрте, в его сапоге? Наступал ли он на Бога? Был ли Бог внутри чайника? Не обжигал ли Его горячий чай? Опять же, если Бог был внутри чайника, значит, чайник был живым! И так он демонстрировал это смеющемуся кругу как новый вид животного. Я спросил его, если бы внутри чайника была муха, был бы чайник живым? «Нет, — сказал он, — но муха не заполняет пространство так, как должен заполнять Бог». «Ну, тогда, — сказал я, — жив ли мой сюртук, потому что я его заполняю?» Это решило вопрос.

В марте 1871 года он посетил Селенгинск и Онаген-Дом, место трудов Стэллибрасса и Суэна с 1817 по 1841 год, а затем совершил поездку в Сибирь, пересек озеро Байкал и посетил Иркутск. В последнем месте он подводит итоги последних нескольких месяцев:

«Еще одна неделя прошла над моей головой со множеством надежд и страхов. Ровно неделю назад я приближался к Ане, сомневаясь во многом; теперь я в Иркутске, и мой путь отмечен милостями. На многих этапах моего путешествия я ожидал трудностей, которые могли бы остановить меня на полпути, но все они исчезли, и я здесь, преуспев сверх ожиданий. Одно неладно: моя готовность забывать о том, как Бог помогал мне. Иногда неделями и месяцами я с тревогой жду какого-то кризиса; он проходит благополучно, и через два дня я словно забываю то, чего ждал с таким опасением. Таким образом, я не только виновен в неблагодарности, но и теряю много радости и силы веры и надежды. Что должно делать меня счастливее, чем мысль о помощи и избавлениях, которые даровал мне Бог; и в нынешних и будущих бедах, что может дать мне больше веры и мужества, чем воспоминание о том, что из таких бед я был избавлен прежде?»

«Об одном я иногда думаю. Я покинул Британию, не намереваясь путешествовать; я ожидал, что спокойно устроюсь и ограничусь кругом, на который смогу повлиять. Этот план был полностью изменен и отвергнут. Два месяца я был в Пекине; две недели я был в Калгане; месяц я был в пустыне; месяц я был в Кударе, небольшом российском пограничном военном посту; полтора месяца я был в Кяхте; два месяца я был в Монголии; и теперь две недели я путешествую по России. Прошел год и месяц с тех пор, как я покинул дом, и за это время я ходил туда и сюда по лицу земли, и бродил по ней. Таким образом, я совсем не нашел свою жизнь скучной, а очень захватывающей. Действительно, многие люди покинули бы дом, чтобы путешествовать так, как я. Я не искал этого; оно пришло, и я принял это. Так что пока мне не на что жаловаться из тягот. Увидеть места и вещи, которые я видел — Ливерпуль, Уэльс, скала Лиссабон, Гибралтар, Мальта, Египет, Порт-Саид, канал, Суэц, Красное море, мыс Гвардафуй, Индийский океан, Пенанг, Малаккский пролив, Сингапур, Гонконг, Шанхай, Тяньцзинь, Пекин, Калган, пустыня, Урга, Кяхта, Россия, Байкал, Иркутск — даже просто увидеть их, люди совершают долгие путешествия. Я видел их все, не ища их, за исключением Байкала и Иркутска. Все это по пути, и я останавливаюсь на них как на доказательствах того, что Бог, посылая Своих слуг из дома и от родных, часто дает им удовольствие и мирские радости в пути, которые Он не обещает и на которые они не имеют права рассчитывать».

После еще одного, но более короткого пребывания в Олау-Бургасе он отправился в обратный путь, посетил Ургу, затем за четырнадцать дней верхом пересек великую равнину и достиг Калгана 11 июня. После отдыха там он совершил две поездки в Монголию, посетив в первой Лама-Мяо, один из великих монгольских религиозных центров, а во второй провел несколько недель, снова живя в монгольской юрте.

Его дневник от 22 сентября 1871 года, когда он отдыхал в Калгане, так подводит итог его опыту:

«Я желаю сегодня оглянуться на путь, которым вел меня Господь в течение последнего года. В сентябре 1870 года я с нетерпением и тревогой искал кого-то, кто едет в Россию, чтобы я мог поехать с ним. Я никого не мог найти. Я сделал это предметом молитвы, и наконец, когда я был на коленях, вошел Маккой, чтобы рассказать мне о русском, который собирался ехать без промедления. Я увидел русского, договорился поехать и отправился. «Пока они говорят, Я отвечу им».

«В пути между Пекином и Калганом я был один, можно сказать, и мало говорил по-китайски, но я справлялся очень хорошо; и хотя мои деньги были в ящике на спине осла, они прибыли в целости и сохранности, ничего не пропало. В Калгане у меня сначала были трудности с поиском верблюдов, но в конце концов оказалось, что русский почтмейстер собирается домой. Время было совершенно неопределенным; его отъезд зависел от прибытия преемника. Я молился об этом, и однажды мне сообщили, что преемник прибыл гораздо раньше, чем ожидалось, и что мы должны отправиться через день или два. Мы действительно отправились и после благополучного путешествия прибыли в Кяхту».

«Там я нашел Гранта и Гегемана, двух англичан. Я поселился в загородном доме Гранта в Кударе. Возникла трудность с учителем. Я молился об этом, и, прогуливаясь, наткнулся на юрту, в которой был человек, оставшийся без работы, и, поскольку он был образован, я нанял его своим учителем. В Кяхте, после некоторой задержки, я нашел учителя, но не к своему удовлетворению. После того как я пробыл с ним некоторое время, Грант однажды заметил, что я, кажется, не делаю больших успехов в языке. Это задело меня за живое и заставило отправиться в Монголию. Здесь меня направили в юрту подрядчика Гранта, и с ним я договорился о проживании. Я благодарю Бога за то, что Он не позволил мне найти хорошего учителя в Кяхте. Если бы я нашел там хорошего учителя, я бы просто остался там и, уверен, не выучил бы и половины того, что выучил в юрте в Монголии, не получил бы того понимания монгольского образа жизни, которое я приобрел, и не познакомился бы там с многочисленными монголами. В то время я был чрезвычайно раздосадован тем, что не могу найти подходящего учителя, но теперь, спустя всего несколько месяцев, я вижу вескую причину благодарить Бога за то, что Он вел меня этим путем. Это должно научить меня доверять Богу больше, чем я это делаю, когда вещи, кажется, препятствуют моей цели».

«Опять же, я был сильно разочарован задержкой, которая произошла при отправке моего паспорта из Пекина. Из-за того, что он не пришел, я не смог поехать в Ургу с Лобсангом и Шеррубом в феврале. В то время я сильно переживал из-за этого, но несколько месяцев спустя (в июне) я узнал, что эти люди, с которыми я хотел поехать, чрезмерно страдали в дороге; настолько, что, если бы я поехал с ними, я мог бы отморозить ноги и умереть от холода. Здесь я снова должен славить Бога за то, что Он не дал мне поступить по-своему».

"Thy way, not mine, O Lord;

However dark it be."

«Затем, опять же, я давно хотел посетить место бывшей Сибирской миссии, и по милости Провидения мне было позволено сделать это. Мое путешествие обратно через пустыню также было отмечено милостями. Поистине, я могу встать и сказать».

"When all Thy mercies, O my God,

My rising soul surveys,

Transported with the view, I'm lost

In wonder, love, and praise."'

После его странствий даже Калган был тихой гаванью, и он обеспечил себе там базу для операций. «Теперь, — пишет он, — когда я заклеил окно в своем кабинете и завел маленькую печку, здесь так уютно, что было бы приятно остаться там, где я есть. Но комфорт — не правило миссионера. Моя цель при поездке в Монголию в этот раз — иметь возможность пересмотреть и расширить свои знания разговорного языка, который немного заржавел из-за того, что я в значительной степени не использовал его здесь, пытаясь освоить письменный».

Все, кто хотя бы поверхностно знаком с китайскими делами, знают, как трудно овладеть разговорным, а тем более письменным языком. Монгольский не такой уж сложный, но он представляет собой задачу, требующую силы интеллекта и силы воли. И тем, и другим Гилмор обладал в степени, значительно превышающей среднюю.

«В письменном, — заявляет он 7 октября 1871 года, — я все еще далеко не дома. Большую часть Библии я могу читать медленно и с листа. Многие слова я могу написать. Думаю, я мог бы написать плохое письмо сам. На днях я так и сделал. Мой учитель сказал, что оно хорошо написано, а также сказал, что радуется успехам своего ученика; но я приписал это простой вежливости».

Во время этого визита он остановился в юрте монгола по имени Махабул, который жил там со своей женой и единственным сыном, ламой. Все они были очень пристрастны к виски.

«14 октября 71 г. — Сегодня встал до восхода солнца, читал слова, писал отчет о своем путешествии из Урги, ходил на гору для молитвы, снова посетил серебряных дел мастера, который делает украшения для невесты, обедал, посетил сына-ламу Норинга, который упал с лошади и сломал ногу, пил чай и ходил посещать юрты в миле или двух к югу. Там нашел хозяином юрты мирянина, которого видел раньше, а гостем — ламу, которого я оставил в юрте Махабула, когда уходил. От одного к другому мы перешли к разговору о Боге и Его книге. Наконец они попросили меня прочитать им отрывок. Я прочитал по-английски несколько стихов, а затем дал им притчу о блудном сыне на монгольском разговорном языке. Я также дал им образец проповеди и кратко объяснил природу Бога, когда они все, казалось, остались довольны. Лама закончил все это, сказав: «Ваш внешний вид отличается от нашего, но внутренне вы согласны с нами». Возвращаясь домой, я чувствовал себя полностью вознагражденным за весь дискомфорт и одиночество, и ведение монгольского образа жизни, сравнительной легкостью, с которой я могу разговаривать с ними, и тем, как они удивляются моему мастерству в разговорном языке».

В своем официальном отчете он кратко подводит итоги достижений последних девяти месяцев:

«К середине февраля у меня были ограниченные знания разговорного языка, почерпнутые из прослушивания и участия в разговорах, происходящих среди обитателей юрты в Олау-Бургасе, и тех, что велись с многочисленными посетителями, которые пользовались случаем навестить моего ламу, который был довольно известным человеком. В конце февраля лама вернулся на юг в Ургу, а я вернулся в Россию и нашел бурятского учителя. Этот человек, однако, оказался невероятно ленивым, и я чувствовал себя таким скучным в одиночестве в своих больших комфортабельных комнатах после дружеской суеты и толпы маленькой юрты с ее веселым огнем, что не мог этого вынести. Поэтому я посадил своего учителя и себя в тарантас и отправился посещать места бывшей миссии в Сибири. Мой учитель оказался очень полезным. Он очень хорошо говорил по-русски, я говорил с ним по-монгольски, и так мы путешествовали, к сомнительному удивлению всех русских, которые не могли понять, как человек, не рожденный бурятом, мог познакомиться с этим языком, не зная при этом русского. После посещения обращенных, отчасти ради того, чтобы отвлечь любопытные глаза русских от великой цели моего путешествия, а отчасти в духе путешественника, я повернул на запад и пересек Байкал по льду, и остался на несколько дней в столице Сибири, Иркутске. Вернувшись в Кяхту, я нашел другого учителя и отправился еще на месяц в Монголию, в жизнь в юрте. Все то время, что я был в Монголии, я возвращался в Кяхту раз в неделю, обычно в субботу, и оставался в стране жилищ до понедельника».

«В начале мая я отправился на юг. Я намеревался остаться на лето в Урге, но возникли неожиданные трудности, которые заставили меня решить немедленно отправиться в Калган. Путь от Урги до Калгана (600 миль) был проделан верхом в сопровождении одного монгола; и поскольку мы не везли багажа, нам приходилось полагаться на гостеприимство монголов в отношении ночлега и приготовления пищи, или, как они называют последнее, «котел и половник».

«Таким образом, я очень много увидел жизнь в юртах за двенадцать или тринадцать дней, пока длилась поездка. Я добрался до Калгана как раз за два дня до начала сезона дождей (15 июня) и, с трудом найдя учителя, провел лето в Калгане, изучая книжный язык и практикуясь в письме. В октябре я снова отправился на пастбища и провел несколько недель, пересматривая свои знания разговорного языка и наблюдая разницу между северной и южной манерой речи. Я окончательно покинул Монголию во время яростного шторма утром 1 ноября и снова въехал в Пекин 9 ноября».

Гилмор по возвращении, естественно, был объектом большого интереса для всего миссионерского и некоторых официальных кругов. Он вскоре приступил к изучению китайского языка и к такой миссионерской работе, которой мог полезно заниматься зимой в Пекине. Письмо автору от 21 января 1872 года позволяет нам в некоторой степени осознать жизнь этого периода:

«Мой дорогой Ловетт, — хотя я подтвердил получение вашего последнего приветственного послания, я знаю, что задолжал вам ответ, и вот он... Я подумал, что, возможно, рассказ о том, как проходит суббота в Пекине, может быть небезынтересным, и я просто ограничусь сегодняшним днем. Что ж, сегодня утром, встав, я обнаружил, что моя печка погасла. Это очень необычная вещь, но случается, скажем, раз в три недели. Термометр был около 5°. Первым делом после того, как оделся, было не звать слугу, как вы могли бы предположить, а отправиться на поиски писем. Почта пришла накануне ночью, но я вернулся домой слишком поздно, чтобы увидеть ее. Поэтому я пошел к дому доктора Даджена, прежде чем он встал, бродил вокруг, пока не нашел почту, но для меня ничего не было. Я вернулся в свою холодную комнату и был там, пока не прозвенел колокольчик к завтраку. Я питаюсь у Эдкинса, и пойти туда — приятный перерыв в монотонности».

«Вернувшись в свои покои, я обнаружил комнату, полную дыма, двери и окна открыты, мой мальчик на коленях возится с печкой и говорит: Moo too poo shing — «дрова не годятся». Я сразу увидел, что это мне не подходит, поэтому застегнул пальто и вышел на большую улицу прогуляться. Улица, на которой мы живем, Ха-Та-Мунь (большая улица), идет с севера на юг, и холодный ветер дул по дороге, неся с собой облака пыли. Сквозь пыль, однако, были видны атрибуты двух похорон, одни шли на север, другие на юг. Они встретились как раз напротив нашего дома. Те, что шли на юг, были гораздо грандиознее, и у них была длинная процессия людей, несущих эмблематические устройства, почетные зонтики, барабаны, гонги и музыкальные инструменты. То и дело человек брал количество бумажных дисков с квадратными отверстиями, вырезанными в центре, и разбрасывал их по северному ветру. Считается, что бумаги представляют собой деньги, и их жадно хватали мальчишки, хотя они могли быть ценны только как макулатура. В процессии также несли кресло, в котором покойный обычно ездил, его муловая повозка также фигурировала заметно, а затем шли скорбящие».

«Как вы знаете, траурная одежда в Китае белого цвета, и я заметил, что некоторые из скорбящих применили изящное устройство. Все китайцы, которые могут позволить себе быть в тепле зимой, носят халаты, подбитые мехом. Богатый халат подбит тонким материалом, но обычная вещь — белая овчина. Что ж, эти ребята просто становятся перевертышами на время и надевают свои меховые халаты наизнанку, и таким образом были в моде. Сам гроб был положен на великолепные носилки, возвышающиеся высоко, увенчанные позолоченной верхней частью, увешанные шелками и несомые сорока восемью носильщиками».

«Конечно, все должно уступать место похоронам. Пекинские улицы очень широкие и в то же время очень узкие. В центре и высоко находится гужевая дорога с линией вверх и вниз, вдоль сторон этого — канавы и ямы, за этими канавами и ямами — еще один путь, более или менее проходимый, а за ним снова магазины. Похоронная процессия заняла середину дороги, ползла со своей скоростью улитки, в то время как движение перешло на боковые дороги».

«После хорошей долгой прогулки среди лавок и тачек я вернулся в свое жилище, нашел хороший огонь и что было самое время идти на китайскую службу. Я не понимаю всего, что слышу, но понимаю кое-что и считаю своим долгом слушать одну, а иногда и две китайские проповеди в субботу. Старый китаец проповедовал, и я мог видеть по манере прихожан, что он добивается пристального внимания своих слушателей. Перед тем как проповедь закончилась, у двери возникла суета, и вошли три монгола с моей китайской карточкой. Их попросили подождать, пока служба не закончится, затем я отвел их в свои покои и немного поговорил с ними. Один из них пришел за доктором и хотел вылечиться от такой прозаической болезни, как чесотка».

«Прежде чем я закончил с ними, мой слуга пришел сказать, что другой монгол спрашивал меня и ждет меня у Эдкинса. Когда я перешел, я нашел старого монгола, мирянина, пятидесяти восьми лет. Этого мирянина звали Амаса, и он имел обыкновение навещать мистера Эдкинса каждую зиму, когда приезжал в Пекин. В прошлом году он не приехал, и мы решили, что он умер. Конечно, мы были рады его видеть. Я привел его в свою комнату, и у нас был целый день. Старик знал много о христианстве, и я дал ему дополнительные наставления, какие мог. Из всех монголов, которых я видел, он, пожалуй, наиболее готов принимать наставления».

«Было уже довольно поздно, когда он ушел, и у меня было как раз время прогуляться на закате и вернуться к обеду. Сразу после этого люди начали собираться на вечернюю службу. Она проводится каждое субботнее воскресенье в гостиной мистера Эдкинса. Свыше двадцати человек обычно составляют приход. Миссионеры проводят службу по очереди. После службы масса прихожан разошлась, но один человек пошел со мной в мою комнату, и там мы сидели, разговаривая до полуночи, когда мой гость встал, чтобы уйти».

«Вот, видите, я дал вам историю одной субботы в Пекине. Это довольно хороший образец того, что здесь происходит очень часто. Однако, когда я свободен во второй половине дня, я сопровождаю мистера Эдкинса в одну из двух часовен, которые находятся в отдаленных частях города. Я иду туда не столько для того, чтобы слушать его проповеди, сколько для того, чтобы поговорить с ним по дороге туда и обратно, и, как вы можете предположить, мы иногда натыкаемся на спор, и это делает его довольно оживленным».

Самоотверженные и тяжелые труды его первого пребывания в Монголии дали Джеймсу Гилмору знание языка и знакомство с кочевыми монголами Равнины, намного превосходящее то, которым обладал любой другой европеец. Но даже тогда, как и позднее, поднимался вопрос, нельзя ли вести более плодотворную работу среди оседлых монголов, населяющих страну к северо-востоку от Пекина. Поэтому 16 апреля 1872 года он начал свое первое путешествие по району, в котором в более поздние годы должны были быть завершены последние труды его жизни. Он провел тридцать семь дней в этом предварительном туре и проехал около 1000 миль.

Первая оценка Гилмором этого региона как поля миссионерской деятельности, высказанная 25 апреля 1872 года, оставалась верной до конца, даже несмотря на то, что в более поздние годы исключительные трудности работы среди кочевников побудили его наконец, как мы увидим, поселиться среди оседлых монголов:

«Хотя я видел довольно много монгольских домов, все же должен сказать, что меня не очень тянет к ним в предпочтение кочевым монголам. Единственная возможная рекомендация, о которой я могу подумать, заключается в том, что, придя к ним, я мог бы пойти и остановиться на несколько дней в китайской гостинице. Это избавило бы меня от больших хлопот с получением рекомендаций, и это могло бы быть менее дорого. Большое возражение, которое я имею против них, заключается в том, что, даже если бы миссия была основана среди них, это была бы скорее миссия в Китае, чем где-либо еще. Монголы в этих оседлых деревнях говорят по-китайски до единого, и я не могу не чувствовать, что, поскольку в Пекине так много миссионеров, говорящих на китайском языке, эти монголы достаются им, а не мне».

Вскоре после возвращения из этой поездки в Восточную Монголию мистер Гилмор отправил домой подробный отчет об условиях и перспективах Монгольской миссии. Он рассматривает весь вопрос работы, показывая, почему, по его мнению, оседлых монголов должны евангелизировать китайские миссионеры. Мистер Эдкинс и другие думали, что Гилмор должен взять на себя этот труд, но, увидев больше, чем любой миссионер, обоих регионов и классов монголов, на том основании, что он был человеком, «который должен был пойти и начать», он решил в пользу Равнины.

Даже в это раннее время мистер Гилмор неоднократно и настойчиво убеждал Директоров в острой необходимости, которую он чувствовал в коллеге. И так рано началась длинная серия кажущихся фатальностей, которые мешали ему когда-либо получить эту радость и силу. Отчасти из-за нужд Пекинской миссии, а отчасти из уважения к представлению, которое Американский совет уполномоченных по иностранным миссиям имел о том, что их занятие Калгана, на крайнем южном пределе, превращает всю Монголию в одно из их полей работы, преподобный С. Э. Мич, старый колледжский друг мистера Гилмора, который был назначен его первым коллегой, был размещен в Пекине. В связи с этим, завершая вышеупомянутый отчет, Гилмор писал:

«Извращение Мича из Монголии в Китай весьма прискорбно. Я думаю, было бы неправильно с моей стороны не сообщить вам об истинном положении дел и напомнить, что говорить о возобновлении Монгольской миссии, пока в поле есть только один человек, — это почти бессмыслица. Я полностью осознаю трудность поиска подходящих людей и в высшей степени сочувствую вам, но давайте не будем обманывать себя идеей о том, что работа Монгольской миссии продвигается, пока еще один или два человека не придут и не приложат руку к колесу. Все, что я могу сделать, я вполне готов сделать, но мой собственный прогресс наиболее серьезно затруднен, потому что я один».

Вся его последующая жизнь является доказательством того, насколько блестяще Гилмор оправдал эти слова, однако, возможно, нельзя возложить законную вину на Директоров Лондонского миссионерского общества. И друзья, и критики миссий иногда более готовы подсчитывать обращенных, чем обдумывать и правильно оценивать трудности и недостатки работы. Но при любой оценке сравнительных успехов и неудач Монгольской миссии следует помнить, что у Гилмора никогда не было настоящего коллеги. У него даже не было компаньона для работы на Равнине, кроме его героической и преданной жены. А в более поздние годы обстоятельства, над которыми Директора могли осуществлять мало или вообще никакого контроля, последовательно лишали его общения, после очень краткого опыта, доктора Робертса и доктора Смита.

Летом этого года в компании мистера Эдкинса он посетил священный город Утайшань, известное место монгольского паломничества.

Забавный пример его хорошо известной любви к спорам произошел в этой поездке. В мистере Эдкинсе он нашел противника во всех отношениях достойного его диалектической стали. Китайские мулы будут путешествовать только гуськом, даже там, где дороги достаточно широки, чтобы позволить им путешествовать в ряд, и поскольку мул Гилмора шел впереди того, на котором ехал мистер Эдкинс, он обычно ехал лицом к хвосту своего зверя и таким образом более легко и непрерывно вел спор, занимавший их внимание.