«Джон Лили»

ДЖОН ЛИЛИ

ДЖОН ДОВЕР УИЛСОН, бакалавр гуманитарных наук, бывший стипендиат Колледжа Гонвилл и Киз, Кембридж. Лауреат премии Members' Prizeman, 1902 г. Лауреат премии Harness Prizeman, 1904 г. С отличием по историческому трипосу.

Macmillan and Bowes, Кембридж, 1905

A MIA DONNA.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Настоящий трактат был удостоен премии Харнесса в Кембридже в 1904 году. С тех пор я переработал его и в некоторых отношениях значительно расширил.

Список основных авторитетных источников, которыми я пользовался, приведен в конце книги, однако здесь уместно особо отметить мой долг перед исчерпывающим трудом г-на Бонда [1]. Его исследовательская и систематизаторская работа не только в неизмеримой степени облегчила задачу мне и любому будущему исследователю творчества Лили, но и содержащиеся в его томах вводные эссе полны бесценных идей.

К сожалению, эта книга была почти завершена до того, как я смог ознакомиться с работой г-на Мартина Хьюма «Испанское влияние на английскую литературу». Но хотя я мог бы добавить больше, если бы эта книга была доступна раньше, я был рад обнаружить, что его выводы не затронули основную теорию моей главы об эвфуизме.

Несмотря на то, что о Джоне Лили написано немало, ни один из предыдущих критиков не пытался охватить весь предмет целиком и суммировать в краткой и удобной форме три основные литературные проблемы, связанные с его именем. Мое решение этих проблем может быть ошибочным в деталях, но я надеюсь, что для изучающих елизаветинскую эпоху будет полезно увидеть их представленными в одном томе и с единой точки зрения. Более того, когда я приступал к этому исследованию, я обнаружил несколько моментов, которые, казалось, требовали более пристального внимания, чем им уделялось до сих пор. Мне показалось, что последнее слово не было сказано даже по вопросу эвфуизма, хотя эта тема и захватила львиную долю критического внимания. И далее, хотя претензии Лили как романиста признаются всеми, я чувствовал, что все еще необходимо четко определить его точное место в истории нашего романа. Наконец, поскольку личность автора всегда привлекает меня больше, чем его произведения, я решил попытаться пролить некоторый свет, пусть даже неровный и неуверенный, на самого Лили как человека. Попытка оказалась не совсем бесплодной, ибо она привела к интересному открытию, что полностью развитый эвфуизм был созданием не Лили, не Петти и вообще не какого-то одного человека, а кружка молодых оксфордцев, в который входили Госсон, Уотсон, Хаклейт и, возможно, многие другие.

Я должен поблагодарить г-на Дж. Р. Коллинза и г-на Дж. Н. Фрейзера: одного — за помощь в редактировании, а другого — за помощь с испанским языком. Но мой главный долг благодарности принадлежит д-ру Уорду, главе Питерхауса, который дважды прочел эту книгу на разных этапах ее создания. Готовность, с которой он предоставил в мое распоряжение свои обширные знания, его добрый интерес и постоянная поддержка оказали огромную помощь в работе, которая была начата и завершена под давлением других дел.

Поскольку полные названия использованных источников приведены в списке в конце книги, в сносках я ссылаюсь на работы просто по фамилии автора, а при цитировании «Эвфуэса» я повсеместно использовал репринт профессора Арбера. Если в тексте будут обнаружены ошибки, я должен оправдаться тем, что в силу обстоятельств книгу пришлось очень быстро подготовить к печати.

ДЖОН ДОВЕР УИЛСОН.

Holmleigh, Shelford, August, 1905.

ОГЛАВЛЕНИЕ.

INTRODUCTION. The problem stated—Sketch of Lyly's life

CHAPTER I. Euphuism

Раздел I. Анатомия эвфуизма

Раздел II. Истоки эвфуизма

Раздел III. Наследники Лили и связь между эвфуизмом и Возрождением

Раздел IV. Положение эвфуизма в истории английской прозы

CHAPTER II. The First English Novel The rise of the Novel—the characteristics of The Anatomy of Wit and Euphues and his England—the Elizabethan Novel.

CHAPTER III. Lyly the Dramatist

Раздел I. Английская комедия до 1580 года

Раздел II. Восемь пьес

Раздел III. Творческий рост Лили и его последующее влияние

CHAPTER IV. Conclusion

Lyly's Character—Summary.

Index

ВВЕДЕНИЕ.

С того дня, как Тэн заложил научную основу для исторического изучения искусства, критика постепенно, но закономерно стала разделяться на два направления, столь же различных, как и функции, которые они выполняют. Одно из них, которое мы можем назвать эстетической критикой, рассматривает художника и его произведения исключительно с целью интерпретации и оценки, судя их по некоторому художественному стандарту, который зачастую черпает свое оправдание лишь в предрассудках самого критика. Разумеется, очевидно, что до тех пор, пока все критики не придут к согласию относительно общих принципов художественной оценки, эстетическая критика не может претендовать на научную точность, а должна классифицироваться как отдел самого искусства. Другое направление, применение дарвиновской гипотезы к литературе, которое обязано своим существованием почти исключительно вышеупомянутому великому французскому критику, но которое с тех пор отвергло как ненаучные многие сформулированные им законы, можно назвать исторической или социологической критикой. Она судит произведение искусства, художника или художественный период по их динамическим, а не внутренним достоинствам. Ее критерий — влияние, а не сила или красота. Она интересуется художественными качествами данного художника лишь постольку, поскольку он оказывает влияние на своих преемников этими качествами. Она по сути своей научна, ибо рассматривает художника так, как наука рассматривает любое другое природное явление, то есть как следствие предыдущих причин и причину последующих следствий. Ее функция — классификация, и к интерпретации или оценке она не имеет никакого отношения.

Прежде чем приступать к изучению художника, критик должен тщательно различать эти два критических метода. Полное исследование, конечно, должно охватывать оба; и в случае с Шекспиром, скажем, каждое из них должно быть исчерпывающим. С другой стороны, существуют художники, чье динамическое значение гораздо выше их внутренней ценности, и наоборот; и в таких случаях критик должен руководствоваться относительной важностью этих значений в каждом конкретном примере. Так обстоит дело с Джоном Лили. В ходе настоящего трактата нам не раз придется выносить эстетические суждения о его творчестве; но в основном мы будем рассматривать его с исторической стороны, поскольку его значение для читателей двадцатого века почти целиком динамическое. Его творчество отнюдь не лишено эстетических достоинств. Он был, как и многие елизаветинцы, автором прекрасных лирических стихотворений, которые известны по сей день; но хотя остальная часть его творчества, несомненно, принадлежит художнику немалых способностей, красота, которой она обладает, — это красота ископаемого, к которому мало кто, кроме ученых, проявил бы интерес. Более того, даже если бы мы могли претендовать на нечто большее для Джона Лили, любая эстетическая критика неизбежно стала бы второстепенным делом по сравнению с его важностью в других направлениях, ибо для научного критика он является или должен являться одной из самых значительных фигур в английской литературе. Я надеюсь обосновать это утверждение на следующих страницах; но будет полезно, чтобы получить широкий общий взгляд на наш предмет, обратить внимание на несколько моментов, на которых в конечном итоге должно основываться наше обоснование.

Во-первых, Джона Лили, поскольку он был одним из первых писателей, рассматривавших прозу как художественную цель саму по себе, а не просто как средство выражения, можно справедливо назвать основателем, если не основателем, английского прозаического стиля.

Во-вторых, он был автором первого романа нравов на этом языке.

И в-третьих, что с точки зрения елизаветинской литературы важнее всего, он был одним из самых ранних наших драматургов и, без сомнения, заслуживает титула отца английской комедии.

Почти невозможно переоценить его историческое значение в этих трех областях, и не потому, что он был великим гением или обладал какими-то великолепными художественными дарованиями, а по той простой причине, что он оказался на пороге современной английской литературы и у самого входа в ее великолепную елизаветинскую прихожую, и поэтому все, кто пришел после, ощутили нечто от его влияния. Это три главных пункта интереса к Лили, но они не исчерпывают проблем, которые он представляет. Мы должны также заметить, что как памфлетист он оказался втянутым в знаменитую полемику «Марпрелейт» и что он был одним из первых, возможно, даже раньше Марло, кто осознал ценность белого стиха для драматических целей. Наконец, как мы видели, он был признанным автором нескольких восхитительных лирических стихотворений.

Человек, о котором можно сказать такое, человек, проявивший такую универсальность и диапазон выражения, человек, который взял мир штурмом и сделал эвфуизм модой при дворе, еще не выйдя из юношеского возраста, который годами давал великой королеве пищу для смеха и который был связан с первым зловещим всплеском пуританского духа, несомненно, обладает личной привлекательностью, помимо любых литературных соображений. Вскоре мы увидим основания полагать, что его личность была блестящей и увлекательной. Но такая реконструкция художника [2] возможна только после тщательного анализа его произведений. Однако здесь было бы уместно, чтобы получить историческую основу для нашего исследования, дать краткий отчет о его жизни, насколько она нам известна.

«Красноречивый и остроумный» Джон Лили впервые увидел свет в 1553 или 1554 году [3]. Энтони Вуд, автор XVII века «Athenae Oxonienses», сообщает нам, что он, как и его современник Стивен Госсон, был уроженцем Кента [4]; и, имея эту подсказку, и г-н Бонд, и г-н Бейкер склонны принимать большую часть истории Фидуса за автобиографическую [5]. Если их вывод верен, наш автор, по-видимому, был сыном родителей среднего класса, но состоятельных. Но именно с его пребывания в Оксфорде должен начинаться любой достоверный отчет о его жизни, и даже тогда наши сведения очень скудны. Вуд говорит нам, что он «стал студентом Колледжа Магдалины в начале 1569 года, в возрасте 16 лет или около того». «И поскольку, — добавляет г-н Бонд, — в 1574 году он описывает себя как воспитанника Берли и признает свои обязательства перед ним, возможно, что своей университетской карьерой он был обязан помощи Берли» [6]. И все же, несмотря на ограниченность наших знаний, я думаю, можно составить довольно точное представление об образе жизни Лили в Оксфорде, если мы достаточно смелы, чтобы читать между строк обрывки современных свидетельств, дошедших до нас. Сам Лили говорит нам, что вскоре после своего прибытия он покинул Оксфорд на три года. «Оксфорд, — говорит он, — казалось, отлучил меня от груди прежде, чем произвел на свет, и дал мне кости, чтобы грызть, прежде чем я смог получить сосок, чтобы сосать. В чем он сыграл роль капризной матери, отправив меня в деревню на вскармливание, где я три года тянул сухую грудь и в конце концов был вынужден отлучить себя сам». Г-н Бонд, находясь под влиянием высокого морального тона «Эвфуэса», который, как мы увидим, был лишь традиционной литературной прозой, заимствованной из моралистического придворного трактата, стремится оправдать Лили от всех обвинений в беззаконии и отказывается признать, что вышеприведенные слова относятся к исключению из университета [7]. Вынужденное отсутствие Лили, считает он, было вызвано чумой, которая вспыхнула в Оксфорде в это время. Такая интерпретация кажется мне достаточно опровергнутой тем фактом, что чума, о которой идет речь, не вспыхивала до 1571 года [8], в то время как слова Лили должны относиться к отъезду (самое позднее) в 1570 году. Все, по сути, указывает на то, что он был не в фаворе у университетских властей. Во-первых, он, по-видимому, уделял мало внимания своим регулярным занятиям. Цитируя Вуда снова, он был «всегда враждебен к трудным занятиям логикой и философией. Ибо так случилось, что его гений, будучи естественно склонным к приятным путям поэзии (как если бы Аполлон дал ему венок из своих собственных лавров без борьбы и усилий), в некотором роде пренебрегал академическими занятиями, но не настолько, чтобы не получить степень по искусствам, причем степень магистра была завершена в 1575 году» [9].

Пренебрежение признанными занятиями, однако, было не единственным пятном на оксфордской жизни Лили. Из намеков, брошенных его современниками, и из некоторых аллюзий, несомненно личных, в «Эвфуэсе» мы узнаем, что, будучи студентом, он был безответственным сорванцом. «Почитаемый в университете как известный остроумец», он вполне естественно стал центром круга друзей, ищущих удовольствий, презирая личности и идеи своих старших, стремясь перенять последнюю моду, будь то в одежде или в мыслях, и будучи нетерпимым как к правилам, так и к долгу. Габриэль Харви, который затаил обиду на Лили, даже говорит о «рогатых, азартных играх, дурачестве и мошенничестве» — словах, которые передают отчетливое ощущение чего-то предосудительного, каково бы ни было их точное значение. Необходимо подчеркнуть этот период жизни Лили, потому что, как я надеюсь показать, его пребывание в Оксфорде и друзья, которых он там завел, оказали глубокое влияние на его дальнейшее развитие и, в частности, определили его литературную склонность. Для наших нынешних целей, однако, которые заключаются лишь в том, чтобы дать краткий очерк его жизни, достаточно заметить, что поведение нашего автора во время его пребывания было не таким образцовым, как могло бы быть. Поэтому это, должно быть, вызвало вздох облегчения у властей Магдалины, когда они увидели последнего Джона Лили, магистра искусств, в 1575 году. Он, однако, вполне естественно видел все иначе. Ему казалось, что колледж терпит несправедливость, теряя столь превосходного остроумца, и, соответственно, он героически предпринял шаги, чтобы предотвратить такую катастрофу, ибо в 1576 году мы находим его пишущим своему покровителю Берли с просьбой получить обязательные письма от королевы, «чтобы под вашим покровительством я мог быть спокойно принят туда в качестве члена колледжа». В петиции было отказано, чувство приличия Берли пересилило его чувство юмора, и проситель покинул Оксфорд, оставив своему колледжу в наследство неоплаченный счет за студенческие расходы и, вероятно, уже готовя в своем мозгу месть, которая впоследствии приняла форму нападок на свой университет в «Эвфуэсе», опубликованном в 1578 году.

Интересно узнать, что в 1579 году, согласно обычной практике того времени, он получил степень магистра искусств в Кембридже, хотя нет никаких доказательств какого-либо проживания там [10]. Действительно, мы знаем из других источников, что в 1578 году, или, возможно, раньше, Лили занял свою должность в больнице Савой. Кажется вероятным, что он снова стал обязан щедрости Берли за комнаты, которые он здесь занимал, — если только они не были наняты для него зятем Берли Эдвардом де Вером, графом Оксфордом. Этот человек, хотя немногие из его сочинений сохранились до наших дней, тем не менее является интересной фигурой в елизаветинской литературе. Вторая часть «Эвфуэса», опубликованная в 1580 году, и «Гекатомпатия» Томаса Уотсона посвящены ему, и он, по-видимому, выступал покровителем большинства литературных соратников Лили, когда они покидали Оксфорд ради Лондона. Лили стал его личным секретарем; и поскольку граф сам был драматургом, хотя его комедии сейчас утеряны, его влияние должно было укрепить в нашем авторе те драматические стремления, которые, вероятно, были приобретены в Оксфорде; и у нас есть все основания полагать, что Лили все еще был его секретарем, когда публиковал свои две первые пьесы, «Кампаспе» и «Сафо», в 1584 году. Но этот вопрос потребует более полного рассмотрения на более позднем этапе нашего исследования.

Где-то около 1585 года судьба раз и навсегда определила пути, по которым должен был развиваться гений Лили, ибо в то время он стал помощником учителя в Хоровой школе собора Святого Павла. Школы, и особенно школы для хористов, в то время предлагали отличные возможности для драматических постановок. Лили в своей новой должности хорошо использовал свой шанс и писал пьесы для своих юных учеников, сам репетируя их и, возможно, часто лично появляясь на сцене. Эти актеры-хористы были связаны особым образом с королевскими развлечениями; и поэтому они и их наставник постоянно соприкасались с Управлением придворных увеселений. Как мы знаем из его писем Елизавете и Сесилу, пост распорядителя увеселений был должностью, которой Лили жаждал, и жаждал безуспешно, насколько мы можем судить, до конца своей жизни. Но эти письма также показывают нам, что он уже был связан с этим ведомством через свою должность в подчиненном ведомстве палаток и снаряжения. Последнее, первоначально созданное с целью обеспечения предметов первой необходимости для королевской охоты и походов [11], по-видимому, было объединено при королеве-женщине с Управлением придворных увеселений, возможно, из-за того, что его костюмы и оружие предоставляли полезный материал для развлечений и интерлюдий. Еще одной должностью, которую, как показывает г-н Бонд, в свое время занимал Лили, была должность чтеца новых книг при епископе Лондонском. Эта связь с цензурой того времени интересна, так как показывает, как Лили был втянут в водоворот полемики «Марпрелейт». Наконец, мы знаем, что он четыре раза избирался членом парламента [12].

Эти разнообразные занятия являются доказательством энергии и универсальности нашего автора, но ни одно из них нельзя назвать прибыльным. Также и его публикации не могли принести ему большой прибыли; ибо, хотя «Эвфуэс» и его продолжение выдержали десять изданий до его смерти, автор в те дни получал очень мало от доходов со своей работы. Более того, публикация его пьес является скорее признаком финансового бедствия, чем признаком процветания. Две уже упомянутые драмы были напечатаны до связи Лили с Хоровой школой; и когда в 1585 году он стал «вице-мастером собора Святого Павла и учителем дураков в театре», он должен был позаботиться о том, чтобы удержать свои пьесы от рук издателя, чтобы сохранить монополию на исполнение. Вероятно, что владение этой должностью актера-менеджера-школьного учителя знаменует собой вершину процветания Лили, и запрет на актерские права мальчиков в 1591 году должен был означать для него серьезную финансовую потерю. Таким образом, только после этой даты он вынужден зарабатывать то, что может, публикацией своих других пьес. Страх перед бедностью был тем более насущным, что у него на руках были жена и семья. И хотя г-н Бонд полагает, что после 1591 года он нашел занятие в написании королевских развлечений, и хотя запрет на актерскую игру хористов был снят уже в 1599 году, все же последние годы жизни Лили, вероятно, были полны разочарований. Это, действительно, подтверждается горьким тоном его письма Елизавете в 1598 году по поводу должности распорядителя Управления придворных увеселений, от которой он наконец отчаялся. Письмо, о котором идет речь, — печальное чтение. Начинаясь с эвфуизма и заканчиваясь шуткой, оно рассказывает о человеке, который все еще сохраняет, несмотря на все невзгоды, придворную маску и веселый язык, но под этой храброй поверхностью видна безнадежность — почти граничащая с мукой, — которую вынужденное веселье делает только более жалкой. И мрак, окружавший его последние годы, был вызван не только бедностью. Перед своей смертью в 1606 году он увидел, как его роман был затмен новой аркадской модой, и наблюдал рост множества конкурирующих драматургов, оттесняющих его в сторону, пока они пользовались его методами. Величайшим из них всех, как он, должно быть, осознавал, был Шекспир, солнце нашей драмы, перед которым серебряный свет его маленькой луны, впервые осветившей нашу тьму, угас и поблек, и был забыт на столетия.

ГЛАВА I. ЭВФУИЗМ.

Именно как романист Лили впервые предстал перед миром английской словесности. В 1578 году он опубликовал том, носивший название «Эвфуэс: анатомия остроумия», к которому было добавлено привлекательное объявление: «очень приятное для чтения всем джентльменам и весьма необходимое для запоминания». Эта книга, которой предстояло совершить революцию в нашей литературе, была завершена в 1580 году продолжением под названием «Эвфуэс и его Англия». «Эвфуэс», если объединить обе части под одним именем, плод юности Лили, по-видимому, определил форму его репутации для елизаветинцев; и даже сегодня он привлекает больше внимания, чем любое другое из его произведений. Это, вероятно, подразумевает ложную оценку сравнительных достоинств Лили как романиста и как драматурга. Но неудивительно, что критики, живущие в веке романа и устремившие свои взоры на страну, превосходящую в его производстве, должны думать и писать о Лили главным образом как о первом из английских романистов. Предвзятость эпохи — такой же естественный и опасный элемент в критике, как и предвзятость индивидуума. Но нас здесь не интересует современная оценка «Эвфуэса». И нам не нужно сразу переходить к рассмотрению его положения в истории английского романа. Мы должны сначала разобраться с его елизаветинской репутацией. Если бы «Эвфуэс» был мертворожденным дитя гения Лили, если бы он не оказал никакого влияния на литературу эпохи, он обладал бы для нас сегодня лишь чисто археологическим интересом. Он все равно оставался бы первым из английских романов: но это утверждение потеряло бы половину своего значения, если бы оно не несло в себе подтекста, что книга была также началом написания английских романов. Важность «Эвфуэса», следовательно, не столько в том, что он был первичным, сколько в том, что он был изначальным; и чтобы быть таковым, он должен был каким-то образом наложить свое заклятие на последующих писателей. Наша первая задача, следовательно, состоит в том, чтобы выяснить, что это было за заклятие, и обнаружить, следует ли приписывать привлекательность «Эвфуэса» собственному изобретению Лили или уловкам, которые он заимствует у других.

Хотя, как я уже сказал, имя Лили ассоциируется с романом у большинства современных критиков, оно приобрело более широкую репутацию среди мирян благодаря аффектации и манерности стиля. Действительно, еще пятьдесят лет назад Лили означало только эвфуизм, а эвфуизм означал просто бессмыслицу, облаченную в напыщенность. Именно слепое принятие этих расплывчатых идей побудило сэра Вальтера Скотта создать (как карикатуру на Лили) своего сэра Пирси Шафтона в «Монастыре» — исторический faux pas, за который он с тех пор был достаточно призван к ответу. Тем не менее репутация Лили имела под собой определенную фактическую основу, и мы можем проследить эту традицию до елизаветинских времен. Возможно, стоит отметить, что если бы у нас не было других свидетельств по этому вопросу, выживание этой традиции заставило бы нас предположить, что именно стиль Лили больше всего привлекал людей его времени. Современное подтверждение этого можно найти в словах Уильяма Уэбба. Пиша в 1586 году о «великой доброй грации и сладкой моде, которую красноречие обрело в нашей речи», он заявляет, что английский язык прогрессировал таким образом, «потому что он имел помощь таких редких и исключительных умов, как те, что время от времени могли добавлять некоторое улучшение к нему. Среди которых, я думаю, нет никого, кто стал бы отрицать, что мастер Джон Лили заслуженно получил самые высокие похвалы, поскольку он сделал шаг вперед в этом отношении, чем кто-либо до или после того, как он впервые начал остроумный дискурс своего «Эвфуэса», чьи работы, несомненно, в отношении его исключительного красноречия и смелой композиции подходящих слов и предложений, пусть ученые изучат и испытают их, через все части риторики, в подходящих фразах, в содержательных предложениях, в галантных тропах, в текучей речи, в простом смысле, и, конечно, по моему суждению, я думаю, он отдаст ему тот вердикт, который Квинтилиан дает обоим лучшим ораторам, Демосфену и Туллию, что у одного ничего нельзя отнять, а к другому ничего нельзя добавить» [13]. После такой хвалы описание Лили другим писателем как «alter Tullius anglorum» не покажется странным. Эти похвалы не были экстравагантностью нескольких некритичных поклонников; они повторяют вердикт эпохи. Воцарение Лили было недолгим — около десяти лет, — но пока оно длилось, он правил безраздельно. Такое литературное идолопоклонство отнюдь не редкость и часто держится в течение значительного периода. Рядом с модой на Уоллера, например, продолжительность репутации Лили была сравнительно короткой. Более чем через столетие после публикации его стихов Уоллера приветствовал Сидни Ли того времени в «Biographia Britannica» 1766 года как «самого знаменитого лирического поэта, которого когда-либо порождала Англия». Откуда этот поразительный контраст между прошлой славой и нынешним пренебрежением? Как случилось, что писатель, когда-то известный как величайший мастер английской прозы, и поэт, когда-то названный самым выдающимся из английских лириков, теперь лишь имена? Они не исчезли из памяти из-за простого каприза моды. Великие художники подвержены приливам и отливам популярности, для которых до сих пор не предложено никакой приливной теории в качестве объяснения; но, подобно морю, они вечны. Случай с нашими двумя писателями иной. Колесо времени никогда не вернет «Эвфуэса» и «Сахариссу» «к их собственному». Они так же мертвы, как дело якобитов. И именно по этой причине они тем более интересны для литературного историка. Все писатели обусловлены своей средой, но одни занимаются сущностями, другие — случайностями того внутренне постоянного, но внешне нестабильного явления, известного как человечество. Уоллер и Лили принадлежали к последнему классу. Подобно драгоценностям, подходящим только к одному костюму, они оставались в фаворе ровно столько, сколько длилась создавшая их мода. Уоллер, вероятно, уступал Лили как художник, но ему довелось нащупать жилу, которая не иссякла до конца XVIII века; в то время как мода на «Эвфуэса», хотя поначалу и была далеко идущей, вскоре была перечеркнута новыми искусственностями, такими как аркадианство. Секрет влияния Уоллера заключался в том, что он стереотипизировал новую поэтическую форму, форму, которая в своей сдержанности и точности была в точности подходящей для интеллекта ancien régime с его жаждой формы и презрением к идеям. Главной причиной популярности Лили было то, что он сделал в прозе то, что Уоллер сделал в поэзии.

Раздел I. Анатомия эвфуизма.

Книги, написанные о характеристиках прозы Лили, бесчисленны и значительно перевешивают внимание, уделяемое его силе как романиста, не говоря уже о его драмах [14]. Действительно, поглощенность критиков анализом эвфуизма, по-видимому, до недавнего времени была определенно вредной для истинной оценки положения нашего автора, блокируя путь к признанию его важности в других направлениях. И все же, несмотря на все это, нельзя сказать, что какое-либо адекватное исследование структуры стиля Лили появилось до тех пор, пока г-н Чайлд не взял дело в свои руки в 1894 году [15]. И г-н Чайлд выполнил свою задачу настолько научно и исчерпывающе, что убил тему, сделав любое дальнейшее ее рассмотрение излишним. В связи с этим описание эвфуистического стиля не должно задерживать нас надолго. Я ограничусь кратчайшим резюме его характеристик, черпая материал у г-на Чайлда и отсылая тех, кто желает получить дополнительные подробности, к самой работе г-на Чайлда. Тогда мы сможем перейти к более интересной и до сих пор нерешенной проблеме истоков эвфуизма. Большая ценность работы г-на Чайлда заключается в том, что он одновременно упростил и расширил выводы предыдущих исследователей. Д-р Веймут [16] первым обнаружил, что под «куртизанской раскрашенной аффектацией» эвфуизма лежит определенная теория стиля и последовательный метод действий. Д-р Ландманн продвинул анализ еще дальше в своей ныне знаменитой статье, опубликованной в «Трудах Общества Нового Шекспира» (1880–82). Но эти двое, и те, кто последовал за ними, ошибались, с одной стороны, подразумевая, что эвфуизм гораздо сложнее, чем он есть на самом деле, а с другой — ограничивая свое внимание отдельными предложениями и, таким образом, не замечая, что эвфуистический метод применим к абзацу в целом не меньше, чем к предложению. И именно на этих двух пунктах эссе г-на Чайлда особенно поучительно. Мы получим правильное представление об «сущностном характере» «эвфуистической риторики», пишет он, «если заметим, что она использует на практике лишь один простой принцип и что она применяет его не только к упорядочению отдельного предложения, но и во всяком структурном отношении [17]»: и этот простой принцип — «индукция искусственного акцента через антитезу и повторение — антитеза для придания острого выражения мысли, повторение для ее усиления [18]». Когда Лили взялся за написание своего романа, казалось, что его намерением было создать самое сложное эссе в антитезах. Книга в целом, «очень приятная для чтения всем джентльменам и весьма необходимая для запоминания», сама по себе была антитезой; дискурсы, которые она содержит, были построены по тому же плану; предложения сгруппированы антитетически; в то время как антитеза подчеркивается столь же сложным повторением идей, гласных звуков и согласных звуков. Буквы, слоги, слова, предложения, группы предложений, абзацы — все используется с целью создания антитетического стиля, ныне известного как эвфуизм. Пример послужит для того, чтобы сделать вопрос яснее. Филаутус, упрекая своего вероломного друга Эвфуэса за то, что тот лишил его любви дамы, произносит следующую речь: «Хотя до сих пор, Эвфуэс, я хранил тебя в своем сердце как верного друга, впредь я буду избегать тебя как вероломного врага, и хотя я не могу видеть в тебе меньше остроумия, чем привык, все же я нахожу меньше честности. Я осознаю наконец (хотя, будучи обманутым, это слишком поздно), что мускус, хотя он сладок на запах, горек на вкус, что лист кедрового дерева, хотя он прекрасен на вид, все же сироп лишает зрения — что дружба, хотя она скреплена рукопожатием, все же потрясается обманом сердца. Но тебе нечем хвастаться, ибо как ты завоевал непостоянную даму, так ты потерял верного друга [19]». Невозможно дать адекватное представление об эвфуистическом стиле, кроме как в длинной цитате, такой как дискурс Эубулуса, выбранный г-ном Чайлдом для этой цели [20]; но в узких пределах выбранного мною отрывка основные характеристики эвфуизма достаточно очевидны. Следует заметить, как одна часть предложения уравновешивается другой частью и как этот баланс или «параллелизм» становится более острым посредством аллитерации, например, «хранил тебя как верного друга», «избегать тебя как вероломного врага»; мускус «сладок на запах», «горек на вкус» и так далее. Первая из этих антитез является примером поперечной аллитерации, которой так много уделяет внимания д-р Ландманн, но которая, как показывает г-н Чайлд, играет подчиненную и совершенно механическую роль в стиле Лили [21]. Самый естественный и самый обычный метод подчеркивания у Лили — это простая аллитерация. С другой стороны, следует заметить, что он использует аллитерацию ради одной лишь эвфонии гораздо чаще, чем использует ее с целью акцентирования. Так что мы можем заключить, сказав, что простая аллитерация формирует основу эвфуистической дикции, точно так же, как мы видели, что антитеза формирует основу эвфуистической конструкции. Этот краткий обзор структуры эвфуизма далек от исчерпывающего анализа. Все, что здесь предпринято, — это перечисление наиболее очевидных признаков эвфуизма как необходимый шаг к исследованию его происхождения и к определению его места в истории нашей литературы.

Прежде чем, однако, полностью оставить эту тему, мы должны упомянуть еще две характеристики прозы Лили, которые очень заметны, но которые подпадают под рубрику скорее декоративных, чем конструктивных приемов. Первый из них — это своеобразное использование риторического вопроса. Лили использует его, когда хочет изобразить своих персонажей в состоянии стресса или волнения, и чаще всего он встречается в монологах. Иногда мы находим цепочку этих вопросов, в других случаях на них отвечают предложения, начинающиеся с «да, но», а иногда у нас есть предложение «да, но» с отсутствующим предшествующим вопросом. Я особо упоминаю этот момент, так как мы обнаружим, что он имеет определенную связь с темой истоков эвфуизма.

Другой декоративный прием — это тот, который привлек значительное количество внимания критиков и часто принимался сам по себе как отличительный признак эвфуизма. На самом деле, однако, эвфуисты разделяли его со многими другими писателями своей эпохи, хотя сомнительно, чтобы кто-то доводил его до таких экстравагантных пределов, как Лили. Он принимал форму иллюстраций и аналогий, настолько чрезмерных и подавляющих, что трудно понять, как даже самая праздная дама елизаветинского двора находила время или терпение, чтобы продираться сквозь них. Они состоят, во-первых, из анекдотов и аллюзий, относящихся к историческим или мифологическим личностям древнего мира; некоторые из них взяты из Плутарха, Плиния, Овидия, Вергилия и других источников, но многие проистекают просто из буйной фантазии Лили. Во-вторых, «Эвфуэс» — это коллекция сравнений, заимствованных из «фантастической естественной истории, своего рода мифологии растений и камней, которым приписываются самые необычайные свойства» [22]. «Я слышала, — говорит Камилла, застенчиво извиняясь за то, что взялась за аргументы с ученым Суриусом, — что черепаха в Индии, когда светит солнце, плавает над водой со своим панцирем, и, наслаждаясь хорошей погодой, забывает о себе, пока жар солнца не затвердит ее панцирь настолько, что она не может погрузиться, когда хочет, вследствие чего ее ловят. И так может случиться со мной, что в этой хорошей компании, раскрывая свой ум, имея больше внимания к своему удовольствию в разговоре, чем к ушам слушателей, я забываю, что говорю, и таким образом попадаюсь на чем-то, чего не хотела бы произносить, что, возможно, зудящие уши молодых джентльменов так бы раздули, что когда я захотела бы взять слова назад, я не смогла бы, и таким образом быть пойманной с черепахой, когда я бы не хотела» [23]. И, когда она закончила свою речь, Суриус снова использует сравнение с целью сделать изящный комплимент, говоря: «Леди, если бы черепаха, о которой вы говорили в Индии, была так же хитра в плавании, как вы в разговоре, она не боялась бы ни жара солнца, ни ловушки рыбака». Это лишь мягкий пример «неестественной естественной философии», которую сделал знаменитой «Эвфуэс». Бесконечная процессия таких сравнений, часто самого экстравагантного характера, проходит через всю книгу, и иногда развитие сюжета делается зависимым от них. Так, Люцилла колеблется, оставить ли Филаутуса ради Эвфуэса, потому что чувствует, что ее новый возлюбленный будет помнить, «что стекло, однажды треснувшее, при малейшем ударе будет разбито, что ткань, которая пачкается молоком, скоро потеряет свой цвет от уксуса; что крыло орла будет терять перо как у Феникса, так и у Фазана: и что та, кто стала неверной одному, никогда не будет верна никому» [24]. Какое доказательство могло бы быть более точным, какой лучший пример можно было бы привести методов сопутствующих изменений? Это именно тот же логический процесс, который побуждает дикаря мстить, расплавляя восковое изображение своего врага, а фермера — предсказывать изменение погоды при новолунии.

Лили, однако, не был озабочен созданием философских обобщений или научных законов о мире в целом. Его естественные или неестественные явления были просто пропитаны моральным значением: не то чтобы он видел какую-либо связь между этическим процессом и космическим процессом, но, как и каждый из его современников, он использовал факты животной и растительной жизни, чтобы указать на мораль или помочь в проповеди. Аргументы, которые он использовал, кажутся нам пуританскими в их старомодном облачении, и все же подобные можно услышать сегодня с каждой кафедры, где поверхностные знания науки используются, чтобы восполнить скудость теологии. И, справедливости ради, такие рассуждения не ограничиваются кафедрами. Даже такой выдающийся писатель, как г-н Эдвард Карпентер, как известно, морализировал о привычках дикой горчицы, неотразимо напоминая нам о «ромашке, которую чем больше топчут и прижимают, тем больше она растет» [25]. Более того, soi-disant основатель индуктивного метода, сам великий Бэкон, как показывает Либих [26] в своем забавном и интересном исследовании научных методов знаменитого «ученого», мазан тем же средневековым дегтем и должен быть поставлен в один ряд с Лили и другими елизаветинскими «схоластами», а не с такими людьми, как Харви и Ньютон.

Естественная история Лили была, во всяком случае, результатом обучения; многие из его «фактов» были взяты из Плиния, в то время как другие можно было найти в обильном урожае средневековых бестиариев, которые, как отмечает профессор Рэли, «предшествовали биологическим справочникам». Возможно, также мы должны снова сделать скидку на изобретательность Лили; ибо списки авторитетов и сноски, указывающие на источники, не требовались от ученого тех дней, и можно полностью сочувствовать автору, который находил дополнительный интерес в изобретении фактов, на которых основывались его теории. Разве этические философы всех времен не были виновны в этом? Конечно, Габриэль Харви, кажется, намекает на Лили, когда он лукаво замечает: «Я мог бы назвать партию, которая в сравнении со своими собственными изобретениями называла Плиния бесплодной утробой» [27].

Аффектации, которые мы только что перечислили, гораздо менее заметны во второй части «Эвфуэса», чем в первой, и, хотя они находят место в его ранних пьесах, Лили постепенно освобождается от их влияния, возможно, из-за упадка эвфуистической моды, но более вероятно из-за роста его драматического инстинкта, который видел, что такие формы являются тормозом для действия пьесы. И все же временами Лили мог использовать свое неуклюжее оружие с большой точностью и эффектом. Как восхитительно, например, он выражает в своей антитетической манере сущность кокетства. Иффида, говоря Фидусу о той, которую она любила, но хотела испытать, заставляет сказать: «Я кажусь строгой, как та, что не привыкла к таким ухаживаниям и не желает принимать такого слугу, но так осторожно, как будто, отталкивая его от себя мизинцем, я притягивала его к себе всей рукой» [28]. Другие маленькие деликатные обороты речи можно найти в шахте «Эвфуэса» — стоит только копнуть. Наш автор не был гением, но он обладал полной мерой того неопределимого качества, известного как остроумие; и, хотя маска стилиста, которую он носит, груба и жестка, она не всегда может скрыть блеск его глаз. Более того, часто видна некоторая усталость от этого проповедничества на ходулях антитезы; и мы можем подозревать, что он наполовину сочувствует раздраженному восклицанию морского больного Филаутуса своему бесконечному другу:

«Воистину, Эвфуэс, ты рассказал длинную сказку, начало я забыл, середину не понимаю, а конец не очень-то вяжется» [29]; и с этим кусочком самокритики мы можем оставить Лили на данный момент и обратиться к его предшественникам.

Раздел II. Истоки эвфуизма.

Когда мы переходим от аналитического к историческому рассмотрению стиля, который Лили сделал своим собственным и навсегда запечатлел именем своего героя, мы сталкиваемся с проблемой, которая является одновременно самой трудной и самой увлекательной из тех, с которыми нам приходится иметь дело. Поиск решения уведет нас далеко в сторону; но, поскольку публикация и успех «Эвфуэса» придали эвфуизму его важность в истории нашей литературы, отступление, которое потребует попытка проследить происхождение эвфуизма, вряд ли можно считать выходящим за рамки этой книги. Критики давно решили, что своеобразный стиль, который мы только что растворили в его элементах, не был изобретением гения Лили; но, с другой стороны, ни один критик, на мой взгляд, еще не решил проблему истоков с претензией на окончательность. Возможно, предварительное решение — это все, что возможно на нынешней стадии наших знаний. Конечно, легко указать на книгу или книги, из которых Лили заимствовал, и таким образом отмахнуться от вопроса. Но это просто уклоняется от всей проблемы; ибо, хотя это объясняет «Эвфуэса», это отнюдь не объясняет эвфуизм. Столь же неудовлетворительна теория о том, что эвфуизм имел чисто испанское происхождение. Такое решение обладает всем очарованием и всеми опасностями, которые обычно сопровождают простой ответ на сложный вопрос. Идея о том, что эвфуизм был изначально продуктом иностранного производства, была впервые выдвинута д-ром Ландманном. Настоящим отцом стиля Лили, говорит он нам, был Антонио де Гевара, епископ Гвадикса, который опубликовал в 1529 году книгу, название которой было следующим: «Книга императора Марка Аврелия с циферблатом для принцев». Эта книга была переведена на английский язык в 1534 году лордом Бернерсом, а затем в 1557 году сэром Томасом Нортом; в обоих случаях с французской версии. Два перевода удобно различаются по своим названиям: перевод Бернерса — «Золотая книга», перевод Норта — «Циферблат принцев». Д-р Ландманн очень категоричен в отношении своей теории, но тот факт, что оба перевода сделаны с французского, а не с кастильского, кажется мне серьезным препятствием для ее принятия. И более того, эта теория не объясняет действительно важный узел всего дела, а именно причину, по которой стиль такого рода, каково бы ни было его происхождение, нашел готовую поддержку в Англии: ибо известно четырнадцать изданий «Золотой книги» между 1534 и 1588 годами, число для тех дней совершенно исключительное и показывающее существование жаждущей публики. На последний вопрос возможны два ответа: что в Англии времен Тюдоров существовала большая группа людей, которые интересовались испанской литературой всех видов и Геварой в частности; и что эвфуистический стиль уже формировался в Англии, и что это было причиной популярности Гевары. В обоих ответах, я думаю, есть доля правды; и я надеюсь показать, что они дают нам, в сочетании, довольно адекватное объяснение моды на эвфуизм в нашей стране. Давайте сначала разберемся с внешними влияниями.

Сторонники «испанской теории» ограничились утверждением, что Лили заимствовал у Гевары, и указанием на параллели между двумя авторами. Однако их аргументацию можно сделать более убедительной, если показать, что Гевара не был единственным примером такого испанского влияния, и доказать, что в эпоху Тюдоров среди определенного класса англичан существовал устойчивый и глубокий интерес к испанской литературе. Близость к Испании берет начало со времен брака Генриха VIII с Екатериной Арагонской, хотя до ее развода ни одна испанская книга не была переведена на английский язык. Но период с того времени и вплоть до восшествия на престол Якова I — период, когда Испания занимала в английской политике столь же значительное место, как позже Франция, — ознаменовался публикацией в Лондоне «около ста семидесяти томов, написанных либо авторами с Пиренейского полуострова, либо на языках полуострова». В то время это число свидетельствовало о весьма значительном влиянии; поэтому неудивительно, что критики стали жертвами привлекательности теории, которая приписывает испанское происхождение всем разнообразным «прозаическим эпидемиям» елизаветинской литературы. Сопоставить Лили с Геварой, Сидни с Монтемайором, а Нэша с Мендосой и тем самым указать на Испанию как на прародительницу не только эвфуистического, но также пасторального и плутовского романа — значит предложить объяснение, почти неотразимое в своей симметрии. Доктор Ландман, должно быть, с радостью математика, решающего сложную задачу, сформулировал эту теорию литературных уравнений. Но не заходя так далеко, не настаивая на связи между конкретными писателями, можно признать, что в целом испанская литература должна была оказывать влияние на елизаветинцев. Мистер Андерхилл, наш новейший авторитет в этой области, допускает это, одновременно предостерегая нас от опасностей переоценки такого влияния. Любой контакт в области лирики и драмы, заявляет он, был очень незначительным, а произведения авторов полуострова, которые в то время действительно ходили в нашей стране в переводах, он делит на три класса: окказиональная литература, то есть актуальные трактаты и памфлеты о современных испанских делах; дидактическая литература, включающая научные трактаты, отчеты о путешествиях, подобные тем, что вдохновили Хаклюйта, труды по военному делу и, что еще важнее, религиозные сочинения мистиков, таких как Гранада; и, наконец, художественная проза. Последний пункт, который один только нас и интересует, является самым малочисленным из трех и сам по себе составляет менее половины переводов с итальянской литературы; более того, большинство испанских переводов в этой категории попали в Англию после 1580 года и, следовательно, не могли повлиять на роман Лили. Но, конечно, «Золотая книга» (Libro Aureo) была переведена на английский задолго до этого, а «Ласарильо с Тормеса», плутовской роман Мендосы, был облечен в английскую форму Роулендом в 1576 году, и, хотя «Диана» Монтемайора была переведена только в 1596 году, ее испанские и французские издания существовали в Англии задолго до этой даты. Пожалуй, самым важным был знаменитый реалистический роман «Селестина», который был хорошо известен англичанам в начале XVI века во французском переводе и был осужден Вивесом в Оксфорде. На английский язык он был переведен еще в 1530 году. Таким образом, в целом в Англии до появления «Эвфуэса» циркулировало довольно значительное количество испанской художественной литературы.

Это литературное вторжение покажется совершенно естественным, если мы будем помнить о политических условиях того времени. При Марии Англия была почти испанской зависимой территорией, и, хотя в следующее царствование она сбросила это ярмо, существовавший антагонизм, вероятно, послужил даже большим литературным стимулом, чем прежний союз. На протяжении всего правления Елизаветы англичане постоянно вступали в контакты с испанцами — в торговле, церковных делах, политике или в ходе реальных военных действий; и опять же, великолепие великой Испанской империи и ореол, окружавший ее связь с Новым Светом, были очень привлекательны для англичан елизаветинской эпохи, тем более что они стремились подражать достижениям Испании. И наконец, можно заметить, что условия интеллектуальной жизни в Англии и Испании, если закрыть глаза на религиозные различия, были в то время очень схожи. Обе страны заменили разрушенную феодальную систему абсолютной и единой монархией. Обе страны были в огромном долгу перед Италией, и в обеих итальянское влияние приняло схожую форму, видоизмененную, с одной стороны, гуманизмом, а с другой — чувствами патриотизма, если не империализма. Испания и Англия перенесли «лихорадку Возрождения» холоднее и в то же время серьезнее, чем Италия. И в обеих странах новое движение в конечном итоге приняло характер интеллектуального аскетизма, сформированного мрачной рукой религиозного фанатизма; ибо Испания была колыбелью Контрреформации, а Англия — пуританизма.

Оставив общие вопросы, давайте теперь попытаемся установить частичную связь между нашим автором, или, по крайней мере, его окружением, и испанскими влияниями. И здесь, я думаю, можно привести убедительные, если не сказать сильные, доводы. С начала XVI века в Оксфорде существовала испанская традиция. Вивес, испанский гуманист и друг Эразма, в 1517 году был принят в члены Колледжа Магдалины (Corpus Christi College), а в 1523 году стал лектором по риторике; и хотя он был изгнан в 1528 году, во время развода короля, кажется, что он постоянно читал лекции в университете в течение пяти лет своего пребывания там. Круг его друзей, хотя и совершенно отличный от современной ему группы Бернерса-Гевары, включал много интересных людей, в том числе знаменитого сэра Джона Чека. При Марии мы, естественно, находим в Оксфорде двух испанских профессоров, Педро де Сото и Хуана де Вилья Гарсия. Но Елизавета поддерживала эту традицию; и в 1559 году она предложила кафедру в Оксфорде испанскому протестанту Герреро. Однако важным именем в нашей связи является Антонио де Корро, который проживал в качестве студента в Крайст-Чёрч с 1575 по 1585 год, будучи, таким образом, современником Лили, хотя невозможно сказать, были ли они знакомы. У Лили, однако, был другой оксфордский современник, который определенно проявлял живой интерес к испанской литературе, обладая знанием кастильского языка, хотя сам был англичанином. Это был Хаклюйт, который должен был быть знаком Лили, и вот по какой причине. В 1597 году Генри Лок опубликовал сборник религиозных стихов, к которому Лили написал рекомендательные стихи. С другой стороны, первая книга Хаклюйта была дополнена ксилографической картой, выполненной его другом Майклом Локом, братом Томаса Лока, испанского купца, и дядей вышеупомянутого Генри. Поэтому кажется крайне маловероятным, чтобы Лили и Хаклюйт, имея этих общих друзей, могли остаться незнакомыми друг с другом в Оксфорде. Действительно, мы вправе предположить, что Хаклюйт, Сидни, Кэрью, Лили, Томас Лодж и Томас Роджерс (переводчик Эстеллы) были лично знакомы, если не близки, в университете. Еще одно и очень важное имя можно добавить к этому списку — имя Стивена Госсона, который, будучи «уроженцем Кента», как и наш герой, и поступив в Оксфорд через год после него (в 1572 году), должен был, я уверен, быть одним из его друзей. Тот факт, что он поначалу интересовался актерским мастерством и, как говорят, писал комедии, во многом подтверждает это. Нас также заставляет предположить, что он уделял некоторое внимание испанской литературе и что он, вероятно, был знаком с Хаклюйтом и Локами, некоторые его стихи, напечатанные в конце «Приятной истории завоевания Западной Индии» Томаса Николаса, перевода книги Кортеса, опубликованного в 1578 году. Принимая все это во внимание, чрезвычайно интересно обнаружить, что Госсон в 1579 году опубликовал свою знаменитую «Школу злоупотреблений», которая несет в себе большинство отличительных признаков эвфуизма, уже отмеченных нами, но которая вряд ли могла быть создана по образцу произведения Лили; ибо, как пишет профессор Сэнтсбери: «очень короткий промежуток времени между появлением «Эвфуэса» и «Школы злоупотреблений» показывает, что он, скорее, должен был овладеть лилиевским стилем в тех же обстоятельствах и ситуациях, что и Лили, чем напрямую заимствовать его у своего товарища по Оксфорду». И, более того, стиль Госсона не читается как подражание Лили. Используются те же приемы и аффектации, но они используются иначе и, возможно, более эффективно.

Лили снова оказывается в контакте с испанской атмосферой как один из подопечных графа Оксфорда, который покровительствовал Роберту Бейкеру, Джорджу Бейкеру и Энтони Мандею, находившимся под «заклятием полуострова». Но мы не можем быть уверены, когда начались его отношения с де Вером, и если мы не можем быть уверены, что они начались до написания «Эвфуэса», этот момент не имеет значения для нашего нынешнего аргумента.

Эти факты, конечно, немногим больше, чем намеки, но я думаю, что их достаточно, чтобы установить довольно сильную вероятность того, что Лили был одним из литературного кружка в Оксфорде (как я уже предполагал, рассматривая его жизнь), члены которого особенно интересовались испанской литературой, возможно, под влиянием Корро. Кажется крайне маловероятным, чтобы сам Лили обладал какими-либо знаниями кастильского языка, и вовсе не обязательно доказывать, что он ими обладал, ибо вполне достаточно указать на то, что он должен был постоянно находиться в присутствии тех, кто обсуждал произведения авторов полуострова, и что таким образом он мог прийти к знанию самой знаменитой испанской книги, которая к тому времени была переведена, — «Золотой книги» (Libro Aureo) Гевары.

Но перед нами все еще остается вопрос: почему эта книга была самым известным произведением авторов полуострова во времена Лили? Это вопрос, который, насколько мне известно, никогда не формулировал ни один критик, и все же он кажется наделенным величайшей важностью. Мы видели, как и почему испанская литература в целом нашла отклик в Англии. Но особый вопрос о господстве Гевары, очевидно, требует особого ответа. Гевара, конечно, был хорошо известен по всему континенту, и могло бы показаться, что это достаточное объяснение его популярности в Англии. В действительности, однако, такое объяснение вовсе не является решением, оно лишь расширяет проблему; ибо мы все еще остаемся в недоумении относительно причины его континентальной славы. Проблема требует более тщательного исследования, чем она получила до сих пор. Несомненно, именно «высокий стиль» (alto estilo) Гевары придавал его сочинениям главное очарование; и столь сложный стиль мог найти отклик только в благоприятной атмосфере, то есть среди тех, кто уже сам прошел некоторый путь к созданию подобного стиля. A priori, следовательно, ответом на наш вопрос было бы то, что Гевара не был изолированным стилистом, а лишь самым известным примером литературной фазы, которая имела своих независимых представителей по всей Европе. Рассмотрение английской прозы эпохи Тюдоров, я думаю, полностью подтвердит этот вывод, насколько это касается нашей собственной страны, а также предложит нам объяснение, с точки зрения внутреннего развития, происхождения и источников эвфуизма.

Мы с подозрением заметили, что наши два переводчика взяли своего Гевару из французского языка. И поэтому вполне законно предположить, что Бернерс и Норт, будучи отделенными от оригинала, были в такой же степени творцами, как и переводчиками эвфуистического стиля. Но есть и другие обстоятельства, связанные с Бернерсом, которые гораздо более фатальны для теории доктора Ландмана, чем это. Во-первых, представляется, что роль, которую сыграл Бернерс в истории эвфуизма, была значительно недооценена. Мистер Сидни Ли первым выступил против общепринятого взгляда в критике статьи миссис Хамфри Уорд об «Эвфуизме» в «Британской энциклопедии», в которой она следует за доктором Ландманом. Его критика, появившаяся в «Атенеуме», была впоследствии расширена в приложении к его изданию перевода Бернерса «Юон Бордоский». «Предложения лорда Бернерса, — пишет мистер Ли, — эвфуистичны вне всякого сомнения; они характеризуются вынужденными антитезами, аллитерацией и надуманными иллюстрациями из природных явлений, свойственными Лили и его преемникам». Он отрицает, более того, что Бернерс был менее эвфуистичен, чем Норт, и приводит параллельные отрывки из их переводов, чтобы доказать это. Сравнение двух рассматриваемых отрывков не оставляет сомнений в том, что вывод мистера Ли верен. Мистер Бонд, следовательно, глубоко ошибается, когда пишет: «Норт стремился к тому, к чему не стремился Бернерс, — воспроизвести в своем «Циферблате» (Diall) характеристики стиля Гевары, с примечательным добавлением аллитерации, естественной для английского, но не для испанского языка; и именно его следует считать настоящим основателем нашей эвфуистической литературной моды». Лили, возможно, действительно заимствовал у Норта, а не у Бернерса; но если английский язык Бернерса был таким же эвфуистичным, как у Норта, и если Бернерс мог показать четырнадцать изданий против двух изданий Норта до 1580 года, то именно Бернерса, а не Норта, следует называть «настоящим основателем нашей эвфуистической литературной моды». И, как показывает мистер Ли, его племянник сэр Фрэнсис Брайан должен разделить с ним этот титул, ибо колофон «Золотой книги» (Golden Boke) гласит, что перевод был предпринят «по настоятельному желанию его племянника сэра Фрэнсиса Брайана, рыцаря». Именно Брайан также написал отрывок в заключении «Книги», восхваляющий «сладкий стиль». Этот сэр Фрэнсис Брайан был фаворитом Генриха VIII, другом Сарри и Уайетта, возможно, Асхема и его учителя Чека, фактически, очень известной фигурой при дворе и в литературных кругах своего времени. Эвфуизм, следовательно, должен был иметь значительную популярность даже во времена Генриха VIII. Если бы можно было показать, что Брайан мог читать по-кастильски, теория Гевары могла бы все еще обладать некоторой правдоподобностью, ибо можно было бы утверждать, что Бернерс научился своему стилю у своего племянника. Но, хотя мы знаем, что Брайан питал особую привязанность к сочинениям Гевары, нет никаких доказательств того, что он мог читать их в оригинале. Действительно, когда он взялся за перевод «Порицания жизни придворного» Гевары, ему, как и его дяде, пришлось обратиться к французскому переводу. Куда бы мы ни повернулись, на самом деле, мы сталкиваемся с этим французским барьером между Геварой и его английскими переводчиками, который, кажется, исключает возможность того, что его стиль оказал влияние, приписываемое ему доктором Ландманом и теми, кто следует за ним.

Но есть и нечто большее: и мы не можем не чувствовать убежденности в том, что факты, которые мы сейчас собираемся привести, должны раз и навсегда покончить с теорией Ландмана-Гевары. В вышеупомянутой статье мистер Ли продолжает: «Предисловие переводчика к «Фруассару» лорда Бернерса, написанное в 1524 году, и то, которое можно найти в других его работах, показывают, что он попал под влияние Гевары или подобное ему еще до того, как перевел «Золотую книгу»». Вот отрывок из соответствующего предисловия: «Самая полезная вещь в этом мире для устроения человеческой жизни — это история. Ибо постоянное чтение ее делает молодых людей равными в благоразумии старикам, а старым отцам, сраженным возрастом, она доставляет опыт вещей. Более того, она делает частных лиц достойными достоинства, правления и руководства: она принуждает императоров, высоких правителей и губернаторов совершать благородные дела, чтобы они могли обрести бессмертную славу: она возбуждает, движет и побуждает сильных, выносливых воинов, ради великой похвалы, которую они имеют после своей смерти, незамедлительно идти на великие и тяжкие опасности в защиту своей страны: и она запрещает предосудительным лицам совершать вредные дела из страха перед позором и стыдом. Так, благодаря памятникам письма, которые являются свидетельством добродетели, многие люди были побуждены, одни — строить города, другие — придумывать и устанавливать законы, правильные, полезные, необходимые и нужные для человеческой жизни, некоторые другие — находить новые искусства, ремесла и науки, весьма необходимые для использования человечеством. Но превыше всего, от чего возрастает благосостояние человека, особая хвала и похвала должны быть отданы истории: она хранительница того, что было добродетельно сделано, и свидетель злых дел, и благодаря пользе истории все благородные, высокие и добродетельные деяния бессмертны. Что побудило сильного и свирепого Геркулеса совершить в своей жизни столько великих несравненных трудов и опасностей? Конечно, ничто иное, как то, что за его великую заслугу бессмертие могло быть дано ему всеми людьми… Почему побуждал и подстрекал Фалерий царя Птолемея часто и усердно читать книги? Поистине, не по какой иной причине, кроме той, что те вещи найдены написанными в книгах, которые друзья не смеют показать принцу». Это, конечно, далеко от полномасштабного эвфуизма Лили или Петти, но мы не можем не согласиться с мистером Ли, когда он заявляет, что «параллелизм предложений, повторение одной и той же мысли, выраженной по-разному, риторический вопрос, накопление синонимов, классические ссылки — это неопровержимые свидетели присутствия эвфуизма». Но мистер Ли, по-видимому, совершенно не осознавал всей значимости своего открытия. Это означает, что Бернерс писал эвфуистически в 1524 году, за пять лет до того, как Гевара опубликовал свою книгу в Испании. Ни один критик, насколько я смог обнаружить, не проявил никакого осознания этого значимого факта, который, конечно, имеет величайшее значение в этой связи; так как, если он должен нести весь тот вес, который на первый взгляд ему причитается, теория о том, что эвфуизм был простым заимствованием из испанского, должна быть объявлена полностью опровергнутой. Но лучше не быть слишком самоуверенным. «Золотая книга» (Libro Aureo) Гевары, его самая ранняя работа, несомненно, была впервые опубликована с его разрешения в 1529 году, но существует общее ощущение, что книга ранее появлялась в пиратской форме. Это ощущение основано на названии издания 1529 года, которое описывает книгу как «nueuamente reuisto por su señoria», и на некоторых замечаниях Халлама в его «Литературе Европы». Хотя я не могу найти подтверждения утверждениям, которые он делает со ссылкой на некоего доктора Уэста из Дублина, слова столь известного писателя нельзя игнорировать. Он цитирует доктора Уэста в сноске следующим образом: «Есть некоторые обстоятельства, связанные с «Relox» (т.е. подзаголовком «Золотой книги»), не общеизвестные, которые удовлетворительно объясняют различные ошибочные утверждения, сделанные по этому вопросу авторами высокого авторитета. Дело в том, что Гевара около 1518 года начал «Жизнь и письма Марка Аврелия», которые претендовали на то, чтобы быть переводом греческого произведения, найденного во Флоренции. Одолжив некоторое время спустя эту рукопись императору, она была тайно скопирована и напечатана, как сообщает нам он сам, сначала в Севилье, а затем в Португалии… Сам Гевара впоследствии опубликовал ее (1529) со значительными дополнениями». Из этого следует, что до 1529 года публиковались предыдущие неавторизованные издания книги Гевары. Не мог ли, следовательно, Бернерс попасть под влияние Гевары еще в 1524 году? Мы должны признать, что это возможно, но, с другой стороны, трудности на пути такого стечения обстоятельств кажутся почти непреодолимыми. Во-первых, если верить доктору Уэсту, Гевара не начинал писать свое произведение до 1518 года, и только «некоторое время спустя» (что бы это ни значило) оно было «тайно скопировано и напечатано». Потребовался бы смелый человек, чтобы утверждать, что книга, опубликованная таким образом, могла влиять на стиль английского писателя уже в 1524 году. Но, кроме того, следует помнить, что Бернерс почти наверняка не мог читать по-кастильски. Теперь, самый ранний известный французский перевод Гевары — это перевод Рене Берто 1531 года, который, как известно, использовал сам Бернерс. Следовательно, если Бернерс уже находился под влиянием Гевары в 1524 году, он должен был знать о более раннем французском пиратском переводе более раннего пиратского издания «Золотой книги». Подытожим: если эвфуистическую тенденцию в английской прозе приписывать полностью или даже главным образом влиянию «Золотой книги» Гевары, мы должны переварить четыре невероятности: (i) что существовало пиратское издание книги в Испании раньше 1524 года: (ii) что оно было переведено на французский язык, также до 1524 года, хотя версия Берто 1531 года является самым ранним французским переводом, о котором у нас есть хоть какие-то следы: (iii) что сам Бернерс наткнулся на это гипотетическое французское издание, опять же до 1524 года: и (iv) что французский перевод так верно воспроизвел стиль оригинала, что Бернерс смог перевести его с французского на английский для целей своего предисловия к «Фруассару».