«Джозеф Пристли»

«Около четырех часов мой отец вернулся и сообщил нам, что, поскольку огонь поглотил дом доктора, толпа почти разошлась, полупьяная, постояв по щиколотку в вине в его погребе, где они отбили горлышки у всех бутылок и затопили погреб той частью их содержимого, которую не смогли выпить; что поля вокруг теперь были покрыты этими извергами, спящими от пьянства и усталости, и что, поскольку наступил день, он посчитал наиболее вероятным, что они разойдутся совсем, и что, следовательно, мы можем вернуться домой. Соответственно, мы отправились в путь, и никогда я не забуду той радости, с которой я снова вошла в наши ворота... Для доктора и миссис П. была приготовлена комната. Мы все смотрели и чувствовали нашу благодарность; но доктор казался самым счастливым среди нас. Как раз когда он собирался отдохнуть, выражая свою благодарность за то, что ему позволили снова лечь в покое и комфорте, мой отец вернулся из Фэр-Хилл с известием, что они снова собираются, и их угрозы более яростны, чем когда-либо, что они поклялись найти доктора П. и лишить его жизни. Экипаж был немедленно заказан, и вместо столь желанного отдыха доктор и миссис П. были вынуждены снова одеться и сесть в него, едва зная, куда ехать. Мистер Райленд сопровождал их, и было сочтено наиболее целесообразным выбрать проселочную дорогу к Хит-Форджу, где жила миссис Финч, дочь доктора, недалеко от Дадли».

«Он оставался в Хит-Фордже, — говорится в другом отчете, — до субботы, 16 июля, тем временем написав Линдси и своей сестре, миссис Крауч, жившей тогда в Гилдерсоме, опасаясь, что она получит ложные сведения через газеты. Во второй половине дня того же дня он отправился верхом со слугой в Вустер, намереваясь успеть на лондонскую почту в тот же вечер. Но беглецы сбились с пути на Морфе, пустоши между Хит-Форджем и Бриджнортом, и блуждали всю ночь. Однако утром они благополучно добрались до Киддерминстера, где их встретил мистер Райленд, который предложил Пристли свой собственный парик и пальто в качестве маскировки. Но доктор отказался. На нем было пальто, застегнутое до подбородка, парик и треуголка, острием вперед, его обычная одежда вне дома. Мистер Райленд сопровождал Пристли до Вустера и прибыл как раз вовремя, чтобы занять для него место в почтовой карете до Лондона. Он ехал всю ночь, прибыв в Лондон между шестью и семью часами утра в понедельник, 18 июля, и отправился к своему другу Линдси на Эссекс-стрит, Стрэнд».

Опасения мисс Рассел оказались слишком обоснованными. Шоуэлл-Грин был разрушен, как и Бордсли-холл, Мосли-холл и другие дома в окрестностях Мосли; дом мистера Райленда на Изи-Хилл, дом мистера Хаттона на Хай-стрит и его загородная усадьба в Уош-Вуд-Хит.

В воскресенье бунтовщики направились в Кингс-Вуд, в семи милях от Бирмингема, и разрушили молитвенный дом и жилище диссентерского священника. В течение большей части трех дней город находился на осадном положении, большинство магазинов были закрыты, а деловая жизнь замерла. Были предприняты попытки организовать отряд констеблей, но собранного числа было недостаточно, чтобы справиться с толпой, и в попытке защитить дом мистера Райленда полиция была разбита после ожесточенной схватки, многие были ранены. Ряд бунтовщиков лишились жизни; один человек был убит падением карнизного камня с дома Пристли, а многие были ранены. На Изи-Хилл пьяные негодяи в погребах были завалены обрушившейся горящей крышей, шестерых вытащили живыми, но ужасно обожженными и ушибленными, в то время как из руин было извлечено десять трупов.

Поздно вечером в воскресенье в город прибыли три эскадрона драгун:

«Их прибытие, — говорит современный летописец, — было возвещено звуком их труб и ликованием жителей. Тревога, которая была сильно отражена на каждом лице в течение дня, сменилась улыбками радости и поздравлениями соседей. Город был освещен, бунтовщики, осознавая свою вину, вскоре разошлись, и порядок был счастливо восстановлен без кровопролития».

Король, написав секретарю Дандасу в одобрение отправки драгун в Бирмингем для подавления беспорядков, продолжает:

«Хотя я не могу не чувствовать себя более довольным тем, что Пристли является пострадавшим за доктрины, которые он и его партия внушили, и что люди видят их в истинном свете, все же я не могу одобрить того, что они применили столь чудовищные средства для выражения своего недовольства».

Из дома мистера Линдси Пристли отправил следующее письмо в «Бирмингем Кроникл»:

«Жителям города Бирмингема».

«Мои бывшие горожане и соседи — после одиннадцати лет жизни с вами, в течение которых вы имели постоянный опыт моего мирного поведения, моего внимания к тихим занятиям моей профессии и философии, я был далек от ожидания тех обид, которые я и мои друзья недавно получили от вас. Но вас ввели в заблуждение. Постоянно слыша, как диссентеров, и особенно унитарианских диссентеров, ругают как врагов нынешнего правительства в Церкви и Государстве, вас привели к мысли, что любой вред, причиненный нам, является заслуженным делом, и, не будучи лучше информированными, вы не обращали внимания на средства. Когда цель была правильной, вы думали, что средства не могут быть неправильными. Благодаря речам ваших учителей и восклицаниям ваших начальников в целом, пьющих за наше замешательство и проклятие (что, как хорошо известно, было их частой практикой), ваше фанатизм был возбужден до высшей степени, и вам не было сказано ничего, чтобы смягчить ваши страсти, но все, чтобы разжечь их; следовательно, без всякого размышления с вашей стороны или с их стороны, которые должны были знать и учить вас лучше, вы были подготовлены к любому виду насилия, думая, что все, что вы можете сделать, чтобы досадить и навредить нам, было для поддержки Правительства, и особенно Церкви. Уничтожая нас, вас заставили думать, что вы оказываете Богу и своей стране самую существенную услугу».

«К счастью, умы англичан испытывают ужас перед убийством, и поэтому вы, я надеюсь, не думали об этом, хотя из-за ваших шумных требований меня в отеле вероятно, что в то время некоторые из вас намеревались причинить мне какой-то личный вред. Но какова ценность жизни, когда все делается для того, чтобы сделать ее несчастной? Во многих случаях было бы больше милосердия в том, чтобы расправиться с жителями, чем в сожжении их домов. Однако я бесконечно предпочитаю то, что я чувствую от порчи моего имущества, расположению тех, кто ввел вас в заблуждение».

«Вы уничтожили самый поистине ценный и полезный набор философских инструментов, которым, возможно, когда-либо владел какой-либо человек в этой или любой другой стране, на использование которого я ежегодно тратил большие суммы, без каких-либо денежных видов, а только ради развития науки, на благо моей страны и человечества. Вы уничтожили библиотеку, соответствующую этим приборам, которую никакие деньги не могут выкупить, кроме как с течением времени. Но что я чувствую гораздо больше, вы уничтожили рукописи, которые были результатом трудоемкого изучения многих лет и которые я никогда не смогу восстановить; и это было сделано тому, кто никогда не причинял вам никакого вреда и не помышлял о нем».

«Я не знаю ничего больше о листовке, которая, как говорят, так сильно разозлила вас, чем любой из вас, и я не одобряю ее так же сильно, хотя она была сделана явным предлогом для причинения бесконечно большего вреда, чем что-либо подобного рода могло бы сделать. На праздновании Французской революции, на котором я не присутствовал, компания, собравшаяся по этому случаю, только выразила свою радость по поводу освобождения соседней нации от тирании, не намекая на желание чего-либо большего, чем такое улучшение нашей собственной Конституции, которого все трезвые граждане, любого убеждения, давно желали. И хотя, в ответ на грубые и неспровоцированные клеветы мистера Мадана и других, я публично защищал свои принципы как диссентера, это было только с помощью простых и трезвых аргументов и с совершенным добродушием. Мы лучше наставлены в мягком и снисходительном духе христианства, чем когда-либо думать о прибегании к насилию; и можете ли вы считать такое поведение, как ваше, какой-либо рекомендацией ваших религиозных принципов в предпочтение нашим?»

«Вы еще больше ошибаетесь, если воображаете, что это ваше поведение имеет какую-либо тенденцию служить вашему делу или вредить нашему. Только разум и аргументы могут когда-либо поддерживать любую систему религии. Ответьте на свои аргументы, и ваше дело сделано; но ваше прибегание к насилию — это лишь доказательство того, что вам нечего представить лучше. Если бы вы уничтожили меня, а также мой дом, библиотеку и приборы, десять других человек с равным или превосходящим духом и способностями немедленно восстали бы. Если бы эти десять были уничтожены, появилось бы сто; и поверьте мне, что Церковь Англии, которую вы сейчас думаете, что поддерживаете, получила больший удар этим вашим поведением, чем я и все мои друзья когда-либо целились в нее».

«Кроме того, оскорблять тех, у кого нет сил оказать сопротивление, одинаково трусливо и жестоко, совершенно недостойно англичан, не говоря уже о христианстве, которое учит нас поступать так, как мы хотели бы, чтобы поступали с нами. В этом деле мы — овцы, а вы — волки. Мы сохраним наш характер и надеемся, что вы измените свой. Во всяком случае, мы возвращаем вам благословения за проклятия и молимся, чтобы вы вскоре вернулись к тому трудолюбию и трезвым манерам, которыми жители Бирмингема были ранее известны. — Я, ваш искренний доброжелатель, Дж. Пристли».

“London, July 19, 1791.

«P.S. — Отчет о первом тосте на обеде в честь Революции в «Таймс» сегодня утром не может быть ничем иным, как злонамеренной ложью. Чтобы доказать это, вскоре будет опубликован список тостов с отчетом обо всех событиях дня. Первым из них был «Король и Конституция», и все они были такими, которые друзья свободы и истинных принципов Конституции одобрили бы».

Одним из первых писем сочувствия, которые он получил, было письмо от его верного друга и благодетеля Веджвуда. Оно было написано из Уэймута, в то время самого модного морского курорта в Англии, и выражало соболезнование по поводу «невосполнимой потери», которую он «понес от жестокости, или, скорее, будем надеяться, временного безумия» своих соседей.

«Если бы они возникли просто из-за неуправляемого безумия толпы из низшего сословия нашего вида, можно было бы оплакивать все их последствия, как последствия шторма или урагана, но если есть основания полагать, что на чернь воздействовали и поощряли к таким действиям те, кто должен быть их начальством, нельзя не заметить слишком очевидный дух времени, или, по крайней мере, места, от которого пострадали вы и так много ваших достойных соседей».

Затем Веджвуд искренне просит своего друга сообщить ему, как он может быть ему полезен:

«Наставьте меня в средствах сделать это, и я буду считать это одним из самых сильных примеров вашей дружбы».

Ответ Пристли был написан из дома его зятя, Уильяма Финча, Хит-Фордж, Бирмингем, и был следующим:

«Ваше очень доброе и сочувствующее письмо было очень приятно для меня. Шок был, без сомнения, очень велик, но я благодарю Бога, что смог перенести его без потери здоровья или, действительно, духа. Я начинаю страдать больше всего от отсутствия занятости и разлуки с семьей, что, действительно, тяготит меня. Моя жена вела себя с величайшим героизмом в то время, но, оставаясь в окрестностях и постоянно слыша о дурном духе, который царит в этом месте, я заметил, что ее ум начал страдать от этого. Она не может уехать, так как моя дочь ожидает родов примерно через месяц, и она не может вынести, чтобы ее мать отсутствовала в это время. Это обстоятельство значительно усложняет мое положение. Если бы мы могли вместе отправиться в какое-нибудь отдаленное место на месяц, нам было бы гораздо комфортнее. Одна хорошая вещь уже вышла из этого зла — у меня есть доброе письмо от мистера Джона Уилкинсона, приглашающее нас в любой его дом и велящее мне не обращать внимания на любые потери, которые могут быть возмещены деньгами».

Его шурин немедленно прислал ему 500 фунтов стерлингов после беспорядков, а впоследствии перевел ему 10 000 фунтов стерлингов во французских фондах. Поскольку они впоследствии не приносили дохода, он позже назначил ему ежегодную ренту в 200 фунтов стерлингов.

Сразу после беспорядков он получил большое количество обращений и свидетельств от своих теологических и философских почитателей, а обращение, переданное Кондорсе, было отправлено ему от Французской академии наук.

Одним из первых писем, которые он отправил из Лондона, было письмо Киру от 22 июля 1791 года.

Пристли — Киру.

«Я очень рад видеть копию вашего письма печатнику «Бирмингем Кроникл», и в ответ прилагаю копии моего «Обращения к жителям Бирмингема» и «Отчета о событиях 14 июля» мистера Рассела. Оба они были в лондонских газетах, и я только что отправил ваше печатнику «Морнинг Кроникл».

«Я рад слышать, что у вас сейчас все спокойно, но когда мне будет уместно приехать к вам, я не могу сказать. Боюсь, не раньше следующего заседания Лунного общества. Будет ли у меня когда-нибудь возможность собрать еще один аппарат для экспериментов, совершенно неясно, как, в значительной степени, и мое возвращение в Бирмингем, хотя нет места в мире, которое я предпочел бы ему».

«Дополнительные копии моей последней статьи для «Философских трудов» напечатаны, и я скоро отправлю несколько мистеру Галтону, чтобы их представили каждому из членов Лунного общества».

«Прошу передать им мои комплименты, и пока я жив, я буду с большим удовлетворением вспоминать наши многие счастливые встречи».

В письме к Веджвуду, датированном четырьмя днями позже, он отправляет две копии своей статьи и говорит:

«Боюсь, я не скоро смогу предоставить материалы для другой. Действительно, что я буду делать или где я поселюсь, неясно. Я, однако, продолжу оставаться в Бирмингеме, если это возможно, и возобновлю все свои занятия, в случае чего я должен поблагодарить вас за новый запас реторт, трубок и т. д., и т. д., и т. д. Это вторжение готов и вандалов я мало предвидел и надеюсь, что оно никогда не повторится, так как мне кажется, что эксперимент не оправдает себя».

Следующее письмо Киру от 29 июля 1791 года интересно тем, что проливает дополнительный свет на причины беспорядков:

«Я никогда не думал о возвращении в Бирмингем, пока мои друзья там не сочтут это безопасным и, с их точки зрения, целесообразным; и этого, я теперь начинаю опасаться, не произойдет так скоро, как вы намекаете. Однако я готов явиться по первому зову и искренне желаю, чтобы это было до следующего Лунного общества. Но ваше собрание не должно зависеть от этого события».

«С этим я посылаю каждому из вас копию моей последней, и, боюсь, последней статьи для «Философских трудов». Я всегда буду вспоминать с особым удовлетворением и сожалением наши многие веселые и поучительные встречи; и если не постоянным, то буду тешить себя надеждой быть случайным посетителем».

«Вы, безусловно, были лучшим судьей, чем я, духа времени. Но даже вы не могли ожидать таких жестоких эксцессов, которые произошли; и все же я готов надеяться на многое от времени, от вашего своевременного письма и представлений более спокойных и разумных членов Церкви Англии, если не от вмешательства Правительства и исполнения законов, в чем я желаю умеренности».

«Я недавно обедал с мистером Шериданом, который сказал, что я встречусь с мистером Фоксом. [15] Он, однако, не смог присутствовать, но попросил мистера Шеридана сказать, что он желает поднять этот вопрос любым способом, который мы сочтем уместным, путем внесения предложения в Палату по этому предмету. Они полагают, что поощрение, оказываемое этому духу Высокой церкви со стороны Двора, проистекает из их готовности раздавить мистера Фокса, который принял нашу сторону, и что они надеялись этими мерами запугать нас до молчания».

«Это, я едва ли могу думать, является делом, и я не желаю связывать наше дело с делом какой-либо политической партии; поскольку на первый взгляд, как вы ясно показали, оно полностью носит религиозный характер. Однако я сказал, что будет достаточно времени, чтобы принять наши меры до следующего заседания Парламента».

Доктор Уизеринг, сам пострадавший, поспешил выразить свое сочувствие. Пристли ответил на его письма следующим образом:

«Ваш щедрый вклад в восстановление моих философских приборов не может не принести мне удовлетворения, хотя мне жаль быть таким бременем для моих друзей, особенно моих товарищей по несчастью, среди которых вы числитесь. Но что страна сделает для возмещения нам ущерба, кажется очень далеким и неопределенным, и мои требования будут подвержены величайшей неопределенности, так как доказательство, которое может потребоваться от моих потерь, не может быть дано».

«Я рад обнаружить, что ваши тревоги и страдания не больше повлияли на ваш дух и здоровье, чем мои на меня, и что мы так скоро можем ожидать ваш третий том. [16]»

«Пройдет значительное время, со всей помощью, которую могут позволить деньги, прежде чем я смогу снова работать, и вряд ли когда-нибудь с такой же выгодой, как в Бирмингеме. Такой помощи от философских друзей я тщетно искал бы здесь, и пока я жив, я буду с удовольствием и сожалением оглядываться на наши Лунные встречи, которыми я всегда так наслаждался и от которых получал столько твердой выгоды. Если бы я мог найти тот же интеллект в каком-либо клубе философов здесь, я не мог бы найти той же откровенности, которая является очарованием всего общества».

«Я почти напечатал «Обращение к общественности» по поводу недавнего бунта и направлю печатнику доставить вам копию».

«Я осознаю, что это еще больше разозлит моих врагов, но оно адресовано нашим общим судьям и может примирить их, по крайней мере, с течением времени».

«Я недавно писал мистеру Уатту и просил его, или Лунное общество как орган, сделать предложение тем, кто действует от имени страны. Надеюсь, вы увидите его уместность и внесете свой вклад в его эффект».

«Обращение», очевидно, стоило Пристли много усилий при его написании. Часть его была отправлена в листах его близким друзьям в Бирмингеме, в частности доктору Уизерингу, мистеру Галтону и мистеру Расселу, которые совещались между собой и с капитаном Киром о целесообразности его публикации. Как и он, они осознавали, что это, безусловно, еще больше разозлит его врагов. Капитан Кир пытался отговорить его от публикации, по крайней мере в предложенной форме, говоря, что это «раздражит его явных врагов и даст им новый источник оскорблений», и что он опасается, что «Правительство станет более небрежным в преследовании мировых судей и в защите диссентеров в будущем, если они встретят какой-либо отрывок, который даст им повод для обиды».

Узнав мнение своих друзей, Пристли написал Веджвуду:

«Я попросил печатника отправить вам копию моего «Обращения» по поводу беспорядков, чтобы узнать ваше мнение и совет относительно его публикации. Некоторые из моих друзей в Бирмингеме, а именно доктор Уизеринг, мистер Кир и мистер Галтон, думают, что его лучше подавить или опубликовать со многими изменениями в сторону смягчения. Другие, и особенно мои друзья здесь, выступают за его скорейшую публикацию, или примерно во время заседания Парламента. В этом состоянии неопределенности я прошу вас прочитать его и высказать свое свободное мнение. Я думаю, что если я вообще пишу, то это не должно быть с меньшим духом, чем я обычно показывал, и что в этом нет ничего более жестокого или оскорбительного, чем в нескольких моих проповеднических публикациях. Но поскольку другие заинтересованы в исходе этой публикации, я готов следовать их совету».

24 августа 1791 года на Уорикских ассизах Джону Грину, Джону Клифтону и Бартоломью Фишеру было предъявлено обвинение в том, что они вместе с неким Уильямом Джонсом, находящимся на свободе, и другими, числом пятьдесят и более, 15 июля незаконно и буйно собрались и с применением силы начали разрушать жилой дом Джозефа Пристли, доктора права. Присяжные признали Грина и Фишера виновными, а Клифтона — невиновным.

Джон Стоукс, за начало разрушения «Старого молитвенного дома» в Бирмингеме, был оправдан из-за дефектов в обвинительном заключении. Следующим был приговор барона Перрина:

«Заключенные, вы были признаны виновными очень человечными и внимательными присяжными в чудовищных преступлениях поджога и разрушения домов и имущества ваших сограждан таким образом, который был столь же бессмысленным, сколь и неспровоцированным. Ваш крик «Церковь и король!» был не чем иным, как предлогом для совершения грабежа и разбоя. Закон и Конституция являются достаточным щитом для защиты Церкви и священной особы Его Величества и всех его добрых подданных в их жизни и имуществе».

«В то же время Закон обладает достаточной энергией и силой, чтобы сделать примером тех плохих граждан, которые злобно и бессмысленно нарушают его».

«Вы, жалкие преступники, являетесь таковыми, и необходимо, чтобы ваши жизни искупили ваши преступления, как публичный пример. Поэтому вы должны быть удалены из этого мира; и я самым искренним образом рекомендую вам использовать короткий промежуток времени, который будет вам предоставлен, чтобы примириться с вашим оскорбленным Творцом, который один может даровать то милосердие, которого вы не должны ожидать от своей страны».

Собственный отчет Пристли об этих событиях, как он приведен в его «Мемуарах», очень наивен и даже старательно бесстрастен.

«Примерно за два года до того, как я покинул Бирмингем, вопрос о «Законе о присяге» активно обсуждался как в Парламенте, так и вне его. Это, однако, было полностью без какого-либо моего участия. Я только произнес и опубликовал проповедь 5 ноября 1789 года, рекомендуя самый мирный метод достижения нашей цели. Мистер Мадан, однако, самый уважаемый священнослужитель в городе, проповедуя и публикуя очень подстрекательскую проповедь по этому предмету, понося самым горьким образом диссентеров в целом и меня в частности, я адресовал ряд «Знакомых писем жителям Бирмингема» в нашу защиту. Это вызвало ответ от него и другие письма от меня. Все мои были написаны в ироничной и довольно приятной манере, и в некоторых из последних я ввел дальнейший ответ мистеру Берну, другому священнослужителю в Бирмингеме, который адресовал мне «Письма о непогрешимости свидетельства апостолов относительно личности Христа», после ответа на его первый набор писем, в отдельной публикации».

«От этих небольших произведений я был далек от ожидания каких-либо серьезных последствий. Но поскольку диссентеры в целом были очень неприятны Двору, и предполагалось, хотя и без всякой причины, что я был главным инициатором мер, которые вызвали у них недовольство, духовенство, не только в Бирмингеме, но и по всей Англии, казалось, сделало своим делом, путем написания в публичных газетах, проповедования и другими методами, разжигать умы людей против меня. И по случаю празднования годовщины Французской революции, 14 июля 1791 года, несколькими моими друзьями, но с которыми я имел мало общего, толпа, поощряемая некоторыми лицами, облеченными властью, сначала сожгла молитвенный дом, в котором я проповедовал, затем другой молитвенный дом в городе, а затем мой жилой дом, разрушив мою библиотеку, приборы и, насколько они могли, все, что принадлежало мне. Они также сожгли или сильно повредили дома многих диссентеров, главным образом моих друзей».

«Преступность мировых судей и других главных сторонников Высокой церкви в Бирмингеме в поощрении бунта остается признанной. Действительно, многие обстоятельства, которые проявились с того времени, показывают, что друзья Двора, если не сами Премьер-министры, были пособниками этого бунта, несомненно, подумав запугать друзей свободы этой мерой».

«Годы, последовавшие за бунтом 1791 года, — писал мистер Мэтью Девонпорт Хилл, — стали свидетелями различных проявлений враждебных настроений. При подготовке к муниципальному обеду вскоре после того события, расходы на который взял на себя член могущественной и богатой партии, выступавшей против французских принципов, список гостей, привыкших до вспышки приглашаться на публичные мероприятия, был старательно очищен от нежелательных элементов. По недосмотру, однако, имя доктора Парра было сохранено; и стойкий священнослужитель, хотя он, должно быть, догадывался, что будет единственным представителем своих взглядов, должным образом подчинился вызову. Когда скатерть была убрана, Председатель предложил, как доктор, несомненно, ожидал, тост «Церковь и король».

«Парр мгновенно вскочил на ноги, провозгласив суровым голосом свое несогласие. «Нет, сэр, — сказал он, — я не буду пить этот тост. Это был крик якобитов; это крик поджигателей. Это означает Церковь без Евангелия и Короля выше Закона!»

ГЛАВА X

Решает покинуть Англию — Его прибытие в Америку — Поселяется в Нортумберленде — Его последние дни — Его смерть.

Положение Пристли в Лондоне в течение некоторого времени после его прибытия туда было очень небезопасным, и его друзья были настолько обеспокоены дальнейшими бесчинствами, что сочли необходимым обеспечить его маскировкой и разработать план побега на случай, если дом будет атакован. Сначала ему не разрешали появляться на улицах. В конечном итоге его перевезли в Тоттенхэм, где он провел месяц.

В середине октября для него сняли дом в Хакни, но с трудом удалось убедить домовладельца, который боялся, что его собственность будет разрушена, принять его в качестве арендатора. Здесь, однако, он приступил к строительству лаборатории, и в письме к Томасу Веджвуду от 18 октября 1791 года он говорит:

«Как только будет удобно, я буду обязан вашему отцу, если он снабдит меня, как обычно, такими ретортами, какие вы делаете, а именно: земляными трубками, закрытыми с одного конца и открытыми, и некоторыми с двумя горлышками. Маленькие реторты, выпаривательные чаши, ступки и растиратели. Возможно, ваши слуги здесь могут сказать мне цену, по которой я должен оценить те, что были уничтожены бунтом. Я должен скоро представить отчет о своих потерях, и я боюсь, что кто-то с вашей стороны должен присутствовать в Уорике, чтобы подтвердить стоимость. Мистер Нэрн, мистер Паркер и другие обещали присутствовать. Но я предложил конференцию между моим оценщиком и оценщиками от графства в Лондоне, что, если они будут расположены к справедливости, сэкономит много хлопот и расходов».

«Буду ли я приглашен сменить доктора Прайса, неясно. Многие опасаются общественных беспорядков в результате моего приезда. Я не мог снять дом на свое имя. Друг снял его на свое. У меня, однако, есть очень заманчивые предложения из Франции, в частности предложение дома, полностью обставленного, в двух милях от Парижа, и еще одно вежливое приглашение из Тулузы, поселиться на юге Франции в «монастыре, который разум спас от суеверий».

Иск Пристли о возмещении ущерба составил 3628 фунтов 8 шиллингов 9 пенсов. Хаттон говорит, что его реальная потеря составила более 4500 фунтов стерлингов (Джуитт, «Жизнь Хаттона», стр. 255). Суд присудил 2502 фунта 18 шиллингов. В городе Бирмингеме было уничтожено имущество на сумму 50 000 фунтов стерлингов, из которой 26 961 фунт 2 шиллинга 3 пенса были окончательно выплачены за счет налога на сотню, в которую входит Бирмингем (Сэм Тимминс, «Труды Мидл. Инст.», 1875).

Линдси, написав своему другу Александру из Ярмута 15 октября 1791 года, упоминая Пристли, говорит:

«Он очень здоров и с присущей ему жизнерадостностью, которая никогда не покидала его. В прошлое воскресенье он проповедовал для меня впервые с тех пор, как был изгнан огнем и разрушением из своего собственного места поклонения, и он окажет мне эту услугу завтра снова. Он наконец, хотя и очень неохотно и к большому огорчению своих бывших любимых прихожан, отказался от мысли продолжать пастырское служение среди них, так как осуществление его, вероятно, не было бы совместимо с его личной безопасностью и свободой; таков нрав его многих противников до сих пор, и столь враждебен он к нему».

Управляющие другими диссентерскими часовнями не имели мужества Линдси и просили, чтобы он воздержался от проповедования их прихожанам. В конце концов его пригласили занять должность, которую ранее занимал его друг Прайс.

Злоба его врагов теперь вспыхнула с новой силой, и были предприняты самые настойчивые усилия, чтобы повредить и опорочить его в глазах его прихожан. Его друзьям в окрестностях советовали перевезти свое имущество в более безопасное место, так как ходили слухи, что на его дом будет совершено нападение в следующую годовщину бирмингемского бунта. Его слуги боялись оставаться с ним надолго, а торговцы колебались, принимать ли его заказы. Его несколько раз сжигали в чучеле вместе с Томом Пейном. Цветные карикатуры на него, самого грубого и вульгарного вида, на которых он был описан как «предательский мятежник и бирмингемский бунтовщик», были разбросаны повсюду. Оскорбительные письма, в некоторых из которых его сравнивали с Гаем Фоксом или самим дьяволом, были отправлены ему со всех концов страны, даже от людей, называющих себя служителями Евангелия. В одном из них ему угрожали сожжением заживо на медленном огне. Преподобный доктор Татем, ректор Линкольн-колледжа в Оксфорде, чей биограф сравнивал его с Уорбертоном («В его языке много той же грубой, неотполированной силы»), так обратился к нему:

«Долгое время вы были угрозой для этой страны, бичом ее государственного устройства и червем, подтачивающим ее счастье. Долго, слишком долго ваши принципы стремились лишить ее религии, конституции, а следовательно, и короля».

Берк, к своему вечному стыду, обрушился на него с нападками в Палате общин, и многие из его коллег по Королевскому обществу отвернулись от него.

Его положение в Обществе в конечном итоге стало настолько тягостным, что он вышел из него, как он объясняет в предисловии к своим «Наблюдениям и опытам по получению воздуха из воды», которые он опубликовал в виде брошюры в Хакни, посвятив ее членам Лунного общества.

В письме к Уизерингу, написанном из Клэптона 2 октября 1792 года, он говорит:

«...Одна из вещей, о которых я больше всего сожалею в связи с изгнанием из Бирмингема, — это потеря вашего общества и общества остальных членов Лунного общества. Я чувствую, что мне не хватает того стимула к постоянной деятельности, который был у меня с вами. Мои философские друзья здесь холодны и отстранены. Мистер Кавендиш ни разу не выразил ни малейшего беспокойства по поводу всего, что мне пришлось пережить, хотя я присоединился к группе, в которой он состоял, и некоторое время беседовал с ними. Я не ожидаю, что у меня будет много общения с кем-либо из них».

«Однако я почти восстановил свой прибор и не намерен бездельничать. Я уже провел несколько экспериментов, касающихся теории флогистона, и, когда сделаю еще несколько, вероятно, напишу что-нибудь на эту тему. Я удивлен той уверенностью, с которой пишут французские химики; но я до сих пор не могу узнать, что они могут возразить против моей последней статьи в «Философских трудах»...»

«Я надеялся, что смогу навестить своих друзей из Бирмингема задолго до этого времени, но меня всегда отговаривали, так что теперь я оставил эти мысли и должен довольствоваться тем, что вижусь с теми из них, с кем могу, здесь... Однако я не думаю, что останусь здесь надолго. Хотя и неохотно, но через некоторое время я последую за своим сыном во Францию. Но так как я ничего не могу там сделать, я останусь здесь, пока смогу».

То, до каких крайностей правительство было готово дойти, проявилось в их решении о ссылке в 1793 году Томаса Фиша Палмера, джентльмена из весьма уважаемой и состоятельной семьи в Бедфордшире, в Ботани-Бей на семь лет за то, что он был причастен к публикации статьи в поддержку парламентской реформы; а также в их обращении с мистером Уинтерботэмом, кальвинистским священником из Плимут-Дока, из-за его политических взглядов. Фиктивный суд над мистером Уинтерботэмом в Ньюгейте и последовавшее за ним четырехлетнее тюремное заключение вызвали широкое чувство негодования и тревоги, и многие семьи были вынуждены покинуть страну в знак протеста. Среди них был друг и товарищ по несчастью Пристли, достойный мистер Рассел, который по пути в Бостон, Новая Англия, был захвачен вместе с семьей французским капером и брошен в тюрьму в Бресте.

В конце концов Пристли также решил последовать за ними. Однако он пришел к этому решению с величайшей неохотой. Это означало расставание с любящими и преданными друзьями, к которым он был горячо привязан, чье рвение служить ему и заботиться о его нуждах намного перевешивало ненависть тех, кто стремился предать его забвению. Это также означало в значительной степени отказ от его философских занятий, поскольку он не мог надеяться получить где-либо еще те же условия для исследований, которыми пользовался здесь. Более того, это, казалось, означало отказ от того, что было ему еще дороже — его активных усилий по распространению унитарианства. Наконец, по всем человеческим меркам, это означало окончательный разрыв с дочерью, к которой он был так нежно привязан. В своем решении он во многом руководствовался заботой о своих сыновьях, поскольку, как он говорит, обнаружил, что фанатизм в стране в целом делает невозможным для него устроить их здесь с какой-либо выгодой. Его второй сын, Уильям, некоторое время был во Франции, но после начала беспорядков в этой стране он отплыл в Америку, где его встретили два брата, Джозеф и Генри. У них был проект основания поселения недалеко от верховьев Саскуэханны в Пенсильвании, и несколько друзей Пристли на родине, среди них мистер Уильям Рассел из Бирмингема, лидер «Нового молитвенного дома», были непосредственно заинтересованы в этой схеме.

Пристли в конце концов решил связать свою судьбу с сыновьями, и в предисловии к своим «Постным и прощальным проповедям», которые он произнес перед своей общиной в Хакни накануне отъезда, он изложил причины своего отъезда из страны:

«После беспорядков в Бирмингеме многие ожидали, и, очевидно, желали, чтобы я немедленно бежал во Францию или Америку. Но у меня не было сознания вины, которое побудило бы меня бежать из своей страны. Напротив, я приехал прямо в Лондон и немедленно через своего друга, мистера Рассела, дал понять королевским министрам, что я здесь и готов, если они сочтут нужным, быть допрошенным по поводу беспорядков».

«Плохо обойденный, как я считал, не только населением Бирмингема, ибо они были лишь орудием в руках своих начальников, но и страной в целом, которая явно ликовала по поводу наших страданий, а впоследствии и представителями нации, которые отказались расследовать их причину, признаюсь, я не обошелся без размышлений на тему эмиграции; и мне было сделано несколько лестных предложений, особенно из Франции, которая тогда была в мире с самой собой и со всем миром; и одно время я был очень склонен отправиться туда из-за ее близости к Англии, приятности климата и того, что у меня там много друзей».

«Но я также принял во внимание, что если я отправлюсь туда, то у меня не будет никакой работы того рода, к которому я привык; а поскольку период активной жизни, согласно ходу природы, еще не совсем закончился, я хотел использовать его как можно полнее. Поэтому я решил остаться в Англии, подвергаясь, как я был, не только безграничному поношению и оскорблениям, но и всякого рода бесчинствам; и после моего приглашения сменить моего друга доктора Прайса у меня не было сомнений на этот счет...»

Затем он продолжает показывать, насколько ненадежным было его положение и насколько невозможно было заниматься своими делами в мире перед лицом ненависти и оскорблений, с которыми он постоянно сталкивался:

«Эти факты не только показывают, насколько всеобщим было представление о моей личной небезопасности в этой стране, но, что гораздо важнее и в высшей степени интересно для страны в целом, представление об общей склонности к бунтам и насилию, которая в ней преобладает, и что диссентеры являются их объектами. Мистер Питт очень справедливо заметил в своей речи по поводу беспорядков в Бирмингеме, что это было «брожение общественного мнения». Действительно, бродильное вещество существовало в этой стране со времен гражданских войн во времена Карла I, и оно было особенно заметно в правление королевы Анны. Но власть правительства при прежних принцах Ганноверского дома не давала ему причинить какой-либо вред. Последние события показывают, что эта власть больше не осуществляется так, как раньше, но что, напротив, преобладает идея, обоснованная или нет, что бунтарские действия против диссентеров не встретят никакого эффективного противодействия».

«После того, что произошло в Бирмингеме, всякая мысль о большом риске за оскорбление и унижение диссентеров полностью исчезла; тогда как склонность причинять вред католикам была эффективно пресечена действиями 1780 года. С того времени они были в безопасности и радуются этому. Но с 1791 года диссентеры подвергаются оскорблениям и бесчинствам больше, чем когда-либо».

«Необходимость, в которой я оказался, отправить своих сыновей из этой страны, была моим главным побуждением отправить и ту небольшую собственность, что у меня была, тоже; так что у меня не осталось в Англии ничего, кроме моей библиотеки, приборов и домашнего имущества».

«Благодаря этому я почувствовал большое облегчение, так как не имеет большого значения, где человек, которому уже за шестьдесят, закончит свои дни. Все добро или зло, на которое я был способен, теперь в основном сделано; и я верю, что то же сознание честности, которое поддерживало меня до сих пор, проведет меня через все, что еще может быть мне уготовано. Видя, однако, мало перспектив сделать много добра или получить много удовольствия здесь, я теперь готовлюсь последовать за своими сыновьями; надеясь быть полезным им в их нынешнем неустроенном состоянии и что Провидение, несмотря на мой преклонный возраст, еще найдет мне сферу полезности вместе с ними».

Затем он переходит к рассмотрению обвинения в том, что он был фракционным, политическим священником, проповедовавшим мятеж:

«Что касается той огромной ненависти, которую я навлек на себя, то обвинение в мятеже или в том, что я враг конституции или мира моей страны, является лишь предлогом для этого; хотя на этом так сильно настаивали, что теперь в это повсеместно верят, и все попытки разубедить публику в этом не приносят никакой пользы. Весь ход моих занятий с ранних лет показывает, как мало политика любого рода была моей целью. Действительно, чтобы написать так много, как я, по теологии, и сделать так много в экспериментальной философии, и в то же время иметь ум, занятый, как предполагается, фракционной политикой, я должен был бы обладать способностями, превосходящими человеческие».

Это правда, говорит он, он написал брошюру «О состоянии свободы в этой стране» во время выборов Уилкса в Мидлсексе, и по просьбе Франклина он написал обращение к диссентерам по поводу приближающегося разрыва с Америкой; но ему не в чем себя упрекнуть в этом отношении, и потомство согласно с ним. Его связь с маркизом Лэнсдауном ни в каком смысле не была политической. «Хотя, — говорит он, — я разделял почти все его взгляды, считая их справедливыми и либеральными, я не написал ни одной политической брошюры или даже абзаца в газете за все время, что был с ним, а это было семь лет».

Он никогда в жизни не произносил политических проповедей, если только те, которые, как он полагал, все диссентеры обычно произносили 5 ноября в пользу гражданской и религиозной свободы, можно назвать политическими. Даже в тех случаях он никогда не высказывал никаких чувств, которые сделали бы его до тех пор ненавистным администрации этой страны. Доктрины, которые он принял в молодости и которые были популярны даже тогда (за исключением духовенства, которое в то время было в целом недовольно семьей на троне), он не мог теперь оставить только потому, что времена так изменились, что они стали непопулярными, а их выражение — опасным.

Хотя он не одобрял общества для политического просвещения, он никогда не был членом одного из них, и никогда не посещал никаких публичных собраний, если мог прилично этого избежать.

«Если же моим настоящим преступлением был не мятеж или государственная измена, то что же это было? Ибо каждое следствие должно иметь какую-то адекватную причину, и поэтому ненависть, которую я навлек на себя, должна была быть вызвана чем-то в моих заявленных чувствах или поведении, что подвергло меня ей. На мой взгляд, это не могло быть ничем иным, кроме моей открытой враждебности к доктринам Государственной церкви и, особенно, ко всем гражданским установлениям религии вообще. Это навлекло на меня непримиримый гнев большой части духовенства; и они нашли другие методы противодействия мне, помимо аргументов и использования прессы, которая в равной степени открыта для всех нас. Они также нашли способного союзника и защитника в лице мистера Берка, который (без всякой провокации, кроме ответа на его книгу о Французской революции) воспользовался несколькими случаями, чтобы обрушиться на меня в месте, где, как он знает, я не могу ему ответить, и откуда он также знает, что его обвинение достигнет каждого уголка страны и, следовательно, тысяч людей, которые никогда не будут читать никаких моих сочинений. У них был другой, и еще более эффективный инструмент для их злоупотреблений в том, что называют казначейскими газетами и другими популярными изданиями».

. . . . . . .

«Я мог бы, если бы был расположен, привести своим читателям еще много примеров фанатизма духовенства Церкви Англии по отношению ко мне, которые не могли бы не вызвать в благородных умах равного негодования и презрения: но я воздержусь. Если бы я, однако, предвидел то, чему я сейчас свидетель, я, конечно, не сделал бы никакой попытки заменить свою библиотеку или приборы, и вскоре раскаялся в том, что сделал это. Но раз это было сделано, я был готов использовать и то, и другое до следующего прерывания моих занятий... Я надеялся, что у меня не будет повода более чем для одного, и то окончательного, переезда. Но вышеупомянутые обстоятельства побудили меня, хотя и с великим и искренним сожалением, предпринять еще один, и на большее расстояние, чем любой из тех, что я до сих пор совершал... И я верю, что то же доброе Провидение, которое сопровождало меня до сих пор и делало меня счастливым в моем нынешнем положении и во всех моих прежних, будет сопровождать и благословлять меня в том, что еще может быть впереди. Во всяком случае, да будет воля Божья».

«Я не могу удержаться от того, чтобы повторить снова, что покидаю свою родную страну с искренним сожалением, никогда не ожидая найти где-либо еще общество, столь подходящее моему характеру и привычкам, таких друзей, как у меня здесь (чья привязанность была более чем противовесом всем оскорблениям, которые я встретил от других), и особенно заменить одного конкретного христианского друга, в отсутствие которого я буду, по крайней мере некоторое время, находить весь мир пустым. Еще меньше я могу ожидать возобновить свои любимые занятия с чем-то похожим на преимущества, которыми я пользуюсь здесь. Покидая эту страну, я также оставляю источник средств к существованию, который мне трудно потерять. Я могу, однако, искренне сказать, что покидаю ее без всякого негодования или недоброжелательства. Напротив, я искренне желаю своим соотечественникам всяческого счастья; и когда придет время для размышлений (которое мое отсутствие может ускорить), они, я уверен, воздадут мне больше справедливости. Они будут убеждены, что каждое подозрение, которое их заставили питать в мой адрес, было необоснованным, и что у меня есть даже некоторые претензии на их благодарность и уважение. В этом случае я буду с удовлетворением смотреть на время, когда, если моя жизнь продлится, я смогу навестить своих друзей в этой стране; и, возможно, я смогу, несмотря на мой отъезд в настоящее время, найти могилу (как, я полагаю, естественно желает каждый человек) в земле, которая дала мне жизнь».

По мере приближения времени его отъезда друзья соревновались друг с другом в выражении своего уважения и привязанности, и ему было предложено много свидетельств их сожаления. Среди них была серебряная чернильница от некоторых его почитателей из Кембриджского университета, на которой была выгравирована надпись об их скорби «о том, что это выражение их уважения вызвано неблагодарностью их страны».

8 апреля 1794 года Пристли с женой отплыли из Лондона и прибыли в Нью-Йорк 4 июня.

По пути он написал несколько «Наблюдений о причине нынешнего распространения неверия», которые он приложил к новому изданию своих «Писем к философам и политикам Франции».

Увы! Один из самых выдающихся из этих философов и политиков был уже тогда мертв. Коффенхаль вынес свой приговор, заявив: «Республике не нужны ученые», и пока Пристли был в открытом море, его великий антагонист Лавуазье, еще более несчастный, чем он, встретил свою смерть на эшафоте.

«Таково было обращение, оказанное лучшим из своих граждан двумя нациями, которые считали себя без исключения самыми цивилизованными и просвещенными в мире!»

Пристли был хорошо принят в Нью-Йорке, многие люди встречали его при высадке, и ему были вручены приветственные адреса от различных обществ. После пребывания около двух недель он отправился в Филадельфию, получил адрес от Американского философского общества, и единогласным голосованием попечителей ему была предложена должность профессора химии в Филадельфийском университете.

В июле следующего года, чтобы спастись от городской жары, он переехал в Нортумберленд, город примерно в ста тридцати милях к северо-западу от Филадельфии, расположенный у слияния северо-восточного и западного рукавов Саскуэханны, недалеко от которого его старший сын вместе с некоторыми другими лицами, в основном англичанами, планировал поселение. Сам Пристли не имел никакого денежного интереса, как уже говорилось, в этом предприятии, и с ним не советовались при его формировании, и он даже не решил присоединиться к нему, если оно будет осуществлено. Мы узнаем из рассказа его сына, что схема поселения не должна была ограничиваться каким-либо конкретным классом или характером людей, религиозным или политическим. Она была задумана как своего рода rallying point (пункт сбора) для англичан, которые в тот период в большом количестве эмигрировали в Америку и которые, как полагали, были бы счастливее в обществе того рода, к которому они привыкли, чем если бы они были рассеяны по всем Штатам.

Из-за разногласий между организаторами схема поселения провалилась. Пристли, однако, который был очарован красотой его расположения и природой его окрестностей, решил поселиться в Нортумберленде. Хотя в то время он был удален от любого значительного города, он был явно предназначен стать большим проезжим пунктом. Он был, по-видимому, здоровым и менее изнуряющим, по крайней мере летом, чем Филадельфия. Жизнь там была дешевле, чем в том городе, и он был бы более свободен от забот и более свободен следовать своим собственным занятиям, чем если бы был обременен обязанностями преподавания. Наконец, его бедная жена, которая так и не оправилась от шока бирмингемских беспорядков, нуждалась в отдыхе и покое. На этих основаниях, поэтому, он решил отклонить предложение о профессуре в Филадельфии, а также приглашение возглавить унитарианскую общину в Нью-Йорке, и провести свои оставшиеся дни в мире и уединении в красивом месте, которое он выбрал. За год до смерти ему предложили должность директора Пенсильванского университета в качестве преемника доктора Юэна, но от этой должности он также отказался.

После своего первого поселения в Нортумберленде в 1795 году он был в основном занят своими теологическими и метафизическими исследованиями. В течение этого года он опубликовал работу, которая занимала его во время плавания из Англии, свои «Постные и прощальные проповеди», некоторые трактаты в защиту унитарианства и третью часть своих «Писем к философскому неверующему» в ответ на «Век разума» Пейна, и он продолжил свою «Историю церкви от падения Западной империи до Реформации». В доме, который он занял первым, который был едва достаточен по размеру, чтобы вместить семью, у него было мало возможностей или удобств для проведения экспериментальной работы.

Тем не менее, он сделал некоторые наблюдения по анализу воздуха и продолжил свои исследования по получению воздуха из воды.

Решив сделать Нортумберленд своим домом, он приступил к строительству дома, более подходящего для его нужд и занятий, и, как показывают его письма того периода, его планировка и устройство занимали его мысли и очень интересовали его.

Дом, который существует до сих пор, по характеру похож на многие американские дома среднего класса, построенные в сельской местности, — простое прочное сооружение, покрытое обшивкой и оснащенное жалюзи, а спереди — лоджия или веранда. Лаборатория представляет собой небольшое здание сбоку, частично затененное большим, широко раскинувшимся деревом.

Осенью этого года он потерял своего младшего сына Генри, яркого и умного юношу, которого он необычайно любил. Эта потеря сильно подействовала на него, ибо он надеялся, что молодой человек последует за ним в его теологических и философских занятиях, к которым тот проявлял склонность. Смерть сына была еще более глубоко воспринята его женой, чье здоровье и дух теперь начали быстро угасать, и она тоже скончалась несколько месяцев спустя.

«Всю жизнь, — говорит ее сын, — она была для него поистине помощницей; поддерживая его во всех его испытаниях и страданиях с постоянством и настойчивостью, поистине достойными похвалы, и которая, как он сам, отмечая это событие в своем дневнике, справедливо замечает, «была благородного и щедрого ума, и всю жизнь много заботилась о других и мало о себе».

Примерно в этот период он проповедовал и напечатал еще одну из своих защит унитарианства, завершил «Историю церкви» и начал составление своего последнего трактата в защиту флогистона.

Весну 1796 года он провел в Филадельфии, где прочитал серию лекций о доказательствах откровения перед переполненной аудиторией, включая большинство членов Конгресса Соединенных Штатов, в то время заседавшего в Филадельфии, и исполнительных чиновников правительства. Он прочитал вторую серию на ту же тему весной следующего года, но с меньшим успехом, отчасти, как полагает его сын, из-за того, что новизна прошла, а отчасти из-за предрассудков, которые начали возбуждаться против него из-за его предполагаемых политических принципов. В действительности Пристли проявлял еще меньше интереса к политике Америки, чем к политике своей собственной страны. Он редко читал дебаты в Конгрессе, и, кроме Адамса и Джефферсона, он знал немногих ведущих политиков. Он никогда не посещал политических собраний и не принимал участия прямо или косвенно в выборах, и, за исключением статьи в газете под названием «Аврора», или «Максимы политической арифметики», подписанной «Квакер в политике», он ничего не писал на тему политики. В тот период политические чувства были накалены, и политика была единственной темой разговоров, и в некоторой степени, поэтому, он не мог избежать их обсуждения, но было замечено, что он всегда спорил на стороне свободы. Что касается британской политики, его размышления не шли дальше реформы парламента, такой, какая была осуществлена менее чем через тридцать лет после его смерти. У него не было желания видеть измененной конституцию королевства, как она была закреплена в Короле, Лордах и Общинах.

«Он часто говорил, — говорит его сын, — и о нем говорили, что, хотя он был унитарианцем в религии, в этой стране он был тринитарием в политике. Когда он приехал в Америку, он нашел основания изменить свои взгляды и стал решительным сторонником общих принципов и практики полностью представительного правительства, основанного на всеобщем избирательном праве и исключающего наследственные привилегии, как оно существует в этой стране. Это изменение было естественно вызвано наблюдением за легкостью и счастьем, с которыми жили люди, и беспримерным процветанием страны».

Но по своим чувствам он оставался англичанином. Он никогда не был натурализован, говоря, что, поскольку он родился и жил англичанином, он умрет им, пусть последствия будут какими угодно.

К концу 1797 года его новая библиотека и лаборатория были закончены, книги снова расставлены, и большая часть его старых приборов установлена. Он нашел в Нортумберленде рабочих, которые могли ремонтировать его инструменты и изготавливать новые, какие ему были нужны. Таким образом, он смог возобновить тот образ жизни, который вел в Бирмингеме, проводя большую часть дня в лаборатории или попеременно в своем кабинете, иногда занимаясь экспериментальной философией, в другое время — сочинением теологических трудов, которые, казалось, бесконечным потоком лились из-под его пера. Он любил гулять в своем саду и любоваться прекрасным видом, который открывался ему на реку и далекий пейзаж. Он также проявлял добрый интерес ко всему сообществу и с удовольствием отмечал многие маленькие улучшения, происходящие в городе и его окрестностях. Не было заметного снижения силы его ума или остроты и энтузиазма, с которыми он следил за необычайным расширением науки, которую он так любил, в первые годы девятнадцатого века. В письме к Гемфри Дэви, тогда еще в начале своей блестящей карьеры, он говорит:

«Мне доставляет особое удовлетворение то, что, поскольку я далеко продвинулся в жизни и не могу ожидать, что сделаю гораздо больше, я оставлю такого способного соратника из моей собственной страны на великих полях экспериментальной философии... Я радуюсь, что вы такой молодой человек; и, видя пыл, с которым вы начинаете свою карьеру, я не сомневаюсь в вашем успехе».

Следующее письмо к его старому другу миссис Барбо, с которой он поддерживал переписку до самого конца, дает некоторое представление о его состоянии в это время:

«Дорогая мадам, — это, я надеюсь, будет доставлено, так как будет передано моим сыном. Как счастлив я был бы навестить вас и мистера Барбо лично. Если наступит мир, я обещаю себе это удовольствие, но в настоящее время это великое благословение кажется очень далеким. Сколько печальных перемен произошло с тех пор, как я покинул Англию, и среди них смерть доктора Энфилда, человека по крайней мере на десять лет моложе меня и на вид более здорового. Я также очень встревожен известиями, которые получаю о вашем брате [докторе Джоне Эйкене], которого я оставил в полном здравии, но последние были несколько более благоприятными. Его жизнь представляет большую ценность как для его родственников, знакомых, так и для мира в целом, мало кто из людей был более полезно занят. Я готов надеяться, что он еще предназначен для большей полезности».

«Когда я сравниваю встревоженное состояние Европы с тишиной этого места, я желаю, чтобы все мои друзья были здесь, при условии, что они могли бы найти достаточно занятий, чтобы быть счастливыми; но если они похожи на меня, они должны довольствоваться бездельем, за исключением того, что они могут найти себе занятие в своих кабинетах. Моя библиотека и лаборатория достаточно занимают меня, а обычного общества у меня столько, сколько я хочу. Еще несколько разумных христиан, чтобы сформировать общество, сделали бы это место раем для меня, и этого не хватало бы во многих частях Англии».