«О благодеяниях»

Л. АННЕЙ СЕНЕКА, О БЛАГОДЕЯНИЯХ

Сенека

Под редакцией Обри Стюарта

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сенека, любимый античный автор отцов ранней церкви и Средневековья, о котором Иероним, Тертуллиан и Августин отзывались как о «нашем Сенеке» (Seneca noster), который, как полагали, состоял в переписке со святым Павлом и на сочинения которого Кальвин написал комментарий [Сноска: О трактате «О милосердии» — странный предмет для человека, который сжег Сервета живьем за разногласия с ним], в наше время кажется почти забытым. Возможно, отчасти его популярность была обусловлена тем, что его считали автором тех трагедий, которые мир давно перестал читать, но которые восхищали эпоху, предпочитавшую Еврипида Эсхилу; в то же время казуисты, должно быть, находили близкий себе материал у автора, чьи фантастические казусы совести часто достойны Санчеса или Эскобара. И все же мораль Сенеки всегда чиста, и от него мы получаем, пусть и из вторых рук, представление об учениях греческих философов — Зенона, Эпикура, Хрисиппа и других, чьи наставления и система религиозной мысли в образованном римском обществе заняли место старого культа Юпитера и Квирина.

Со времени издания Лоджа (1614 г.) в Англии не публиковалось полного перевода Сенеки, хотя сэр Роджер Л’Эстранж написал парафразы нескольких «Диалогов», которые, по-видимому, были чрезвычайно популярны, выдержав более шестнадцати изданий. Я полагаю, мы можем предположить, что Шекспир видел перевод Лоджа, судя по нескольким аллюзиям на философию, на эту невозможную концепцию «мудреца» и особенно по отрывку из пьесы «Все хорошо, что хорошо кончается», который, кажется, дышит самим духом трактата «О благодеяниях».

«Жаль лишь, что добрым пожеланьям нашим / Нельзя придать телесности и плоти, / Чтоб мы, рожденные в уделах бедных, / Чьи низкие созвездья нас сковали / Одной лишь волей, — могли бы делом / Подкрепить любовь к друзьям и показать, / Что мы лишь мыслим, но не можем сделать, / И не дождемся благодарности за это». («Все хорошо, что хорошо кончается», акт I, сц. 1).

Хотя, если это не совпадает с предполагаемой датой написания той пьесы, он мог почерпнуть идею из книги «Труд Луция Аннея Сенеки о благодеянии, то есть о совершении, получении и воздаянии добрых услуг, переведенный с латыни А. Голдингом. Дж. Дэй, Лондон, 1578». И даже во времена Реставрации идеалом добродетельного и просвещенного уединения для Пипса был загородный дом, в саду которого он мог бы сидеть летними вечерами со своим другом, сэром У. Ковентри, «возможно, чтобы прочитать главу из Сенеки». Резким контрастом к этому служит предисловие Валена к малым «Диалогам», которые он редактировал после смерти своего друга Коха, начавшего эту работу; в нем он отмечает, что «прочел много из этого автора, чтобы усовершенствовать свое знание латыни, ибо в остальном он не восхищается ни его искусственными тонкостями мысли, ни его детскими манерностями стиля» (Вален, предисловие, стр. v, изд. 1879 г., Йена).

И все же исследователю истории Рима эпохи Цезарей не следует пренебрегать Сенекой, потому что, что бы ни думали о внутренней ценности его умозрительных построений, он представляет, возможно, даже в большей степени, чем Тацит, интеллектуальные характеристики своего века и тон общества в Риме — и мы вряд ли могли бы обойтись без тех сплетен и историй, которые вкраплены в его более серьезные рассуждения. Следующий отрывок из «Истории римлян при империи» декана Меривейла покажет оценку, которую дал ему этот выдающийся писатель:

«В Риме у нас нет оснований полагать, что христианство было лишь прибежищем страждущих и несчастных; скорее, если мы можем придать хоть какое-то значение вышеупомянутым документам, его первыми приняли люди определенного уровня достатка и респектабельности; люди, приближающиеся к тому, что мы назвали бы СРЕДНИМ КЛАССОМ по их положению, образованию и моральным взглядам. Для этого класса Сенека сам был кумиром, оракулом; он был, так сказать, любимым проповедником более интеллигентных и гуманных последователей природы и добродетели. Теперь сочинения Сенеки показывают, по-своему, реальное беспокойство среди этого класса о повышении морального уровня окружающих их людей; дух реформаторства, рвение к обращению душ, которое, хотя и никогда не доходило, в самом деле, под влиянием учения философов до точки кипения, все же теплилось благодатным теплом на поверхности общества. При всей разнице их социального положения, при всей разнице оснований и предполагаемых санкций их учения, Сенека и святой Павел были моральными реформаторами; оба, скажем с почтением, были соратниками в деле гуманности, хотя христианин мог смотреть дальше ближайших целей морали и готовить людей к конечному развитию, на которое стоик не решался даже взглянуть. Отсюда так много в их принципах, так много даже в их языке, что согласуется друг с другом, так что одного считали, хотя, надо признать, без достаточных оснований, прямо заимствовавшим у другого. [Сноска: Едва ли нужно упоминать о мнимых письмах между святым Павлом и Сенекой. Помимо доказательств, основанных на стиле, некоторые даты, содержащиеся в них, вполне достаточны, чтобы заклеймить их как неуклюжие подделки. Они упоминаются, но без выражения веры в их подлинность, Иеронимом и Августином. См. Джонс, «О каноне», ii. 80.]»

«Но философ, следует помнить, вещал перед большой и не невнимательной аудиторией, и, конечно, почва, на которую падали его семена, не была совсем бесплодной, когда он провозглашал, что Бог не живет в храмах из дерева и камня и не нуждается в служении рук человеческих [Сноска: Сен., Письма 95, и у Лактанция, Inst. vi.]; что Он не находит радости в крови жертв [Сноска: Письма 116: «Бога почитают не быками, а благочестивой и праведной волей»]; что Он близок ко всем Своим творениям [Сноска: Письма 41, 73]; что Его Дух пребывает в сердцах людей [Сноска: Письма 46: «Священный дух сидит внутри нас»]; что все люди — поистине Его потомство [Сноска: «О Провидении», i]; что мы — члены одного тела, которое есть Бог или Природа [Сноска: Письма 93, 95: «Мы члены великого тела»]; что люди должны верить в Бога, прежде чем смогут приблизиться к Нему [Сноска: Письма 95: «Первое почитание богов — верить в богов»]; что истинное служение Богу — быть подобным Ему [Сноска: Письма 95: «Достаточно почитает тот, кто подражает»]; что все люди согрешили и никто не исполнил всех дел закона [Сноска: Сен. о гневе i. 14; ii. 27: «Кто этот человек, который объявляет себя невиновным перед всеми законами?»]; что Бог нелицеприятен к народам, рангам или условиям, но все, варвар и римлянин, раб и свободный, одинаково находятся под Его всевидящим Провидением. [Сноска: «О благодеяниях», iii. 18: «Добродетель принимает всех: вольноотпущенников, рабов, царей». Эти и многие другие отрывки собраны Шампаньи, ii. 546, вслед за Фабрицием и другими, и сравнены с хорошо известными текстами Писания. Версия Вульгаты показывает большое словесное соответствие. М. Троплонг отмечает, вслед за Де Местром, что Сенека написал прекрасную книгу о Провидении, для которого во времена Цицерона в Риме даже не было названия. — «Влияние христианства» и т. д., i., гл. 4.]»

«Святой Павел предписывал покорность и послушание даже тирании Нерона, и Сенека не поощряет идей, подрывающих политическую подчиненность. Стойкость — главная добродетель стоика. К формам правления мудрец был совершенно безразличен; они были среди тех внешних обстоятельств, над которыми его дух парил в безмятежном самосозерцании. Мы не находим у Сенеки стремления к восстановлению политической свободы, и он даже не указывает на сенат, на манер патриотов того дня, как на законный противовес автократии деспота. Единственный способ, с его точки зрения, смягчить тиранию — это воспитать самого тирана в добродетели. У него было самоотречение христиан, но без их ожидаемого вознаграждения. Кажется невозможным сомневаться в том, что в своих высших полетах риторики — а никто никогда не рекомендовал недостижимое с большей грацией — Сенека должен был чувствовать, что трудится, возводя дом без фундамента; что его система, как сказал Кай о его стиле, была песком без извести. Он, безусловно, не был лишен осознания несоответствия своего собственного положения как общественного деятеля и министра тем теориям, с которыми он себя связал; и невозможности сохранить в нем чистоту своего характера как философа или человека. Он осознавал, что в существующем состоянии общества в Риме богатство было необходимо людям высокого положения; только богатство могло сохранить влияние, и бедный министр сразу становился презренным. Распределитель императорских милостей должен был иметь свои пиры, свои приемы, своих рабов и вольноотпущенников; он должен был обладать средствами привлекать, если не подкупать; он не должен был казаться слишком добродетельным, слишком суровым среди злого поколения; чтобы делать хоть какое-то добро, он должен был плыть по течению, каким бы загрязненным оно ни было. Все это несоответствие Сенека должен был созерцать, не дрогнув; и есть что-то трогательное в безмятежности, которую он сохранял посреди конфликта, который должен был постоянно бушевать между его естественным чувством и приобретенными принципами. И Цицерон, и Сенека были людьми со многими слабостями, и мы замечаем их тем более, что оба претендовали на необычайную силу характера; но в то время как Цицерон впадал в политические ошибки, Сенека не может быть оправдан от реального преступления. Тем не менее, если мы можем сравнить величайших мастеров римской мудрости, стоик покажется, я думаю, более искренним из двоих, более озабоченным исполнением своего долга ради него самого, более чувствительным к требованиям человечества к нему в отношении таких наставлений о добродетельной жизни, которые он мог дать. В эпоху неверия и компромиссов он учил, что Истина позитивна, а Добродетель объективна. Он задумал то, что никогда не приходило в голову Цицерону, — идею улучшения своих ближних; у него было то, чего не было у Цицерона, — сердце для обращения в христианство».

К этому красноречивому описанию положения Сенеки и направленности его сочинений мне нечего добавить. Основные подробности его жизни, его испанское происхождение (как у Лукана и Марциала), трактаты его отца по риторике, его мать Гельвия, его братья, его богатство, его изгнание на Корсику, его возмутительная лесть Клавдию и его сатирическая поэма о его смерти — «Видение суда», как называет ее Меривейл вслед за лордом Байроном, — его положение наставника Нерона и его смерть, достойная одновременно римлянина и стоика, по приказу того тирана, могут быть прочитаны в «Истории римлян при империи» или в статье «Сенека» в «Словаре классической биографии» и не нуждаются в воспроизведении здесь: но я не могу удержаться от того, чтобы не указать, насколько полностью взгляд Грота на «софистов» как на своего рода утвержденное духовенство и описание Сенекой различных сект философов как представляющих религиозную мысль того времени иллюстрируется его анекдотом о Юлии Августе, матери Тиберия, более известной английским читателям как Ливия, жена Августа, которая в своем первом горе от потери первого мужа обратилась к его греческому философу Арею как к своего рода домашнему капеллану за духовным утешением. («К Марции об утешении», гл. iv.)

Я пользуюсь этой возможностью, чтобы выразить свою благодарность преподобному Дж. Э. Б. Мэйору, профессору латыни в Кембриджском университете, за его доброту, проявленную в том, что он нашел время среди своих многочисленных и важных литературных трудов для чтения и исправления корректур этой работы.

Текст, которому я следовал для «О благодеяниях», — это текст Герца, Берлин (1876).

ОБРИ СТЮАРТ

Лондон, март 1887 г.

Contents

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПОДРОБНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Л. А. СЕНЕКА, О БЛАГОДЕЯНИЯХ

КНИГА I.

КНИГА II.

КНИГА III.

КНИГА IV.

КНИГА V.

КНИГА VI.

КНИГА VII.

ПОДРОБНОЕ СОДЕРЖАНИЕ

КНИГА I. Распространенность неблагодарности — Как следует оказывать благодеяние — Три грации — Благодеяния — главная связь человеческого общества — Что мы должны в ответ за полученное благодеяние — Благодеяние состоит не в вещи, а в желании делать добро — Сократ и Эсхин — Какие виды благодеяний следует оказывать и каким образом — Александр и гражданство Коринфа. КНИГА II. Многие дают из-за слабости характера — Мы должны давать до того, как наши друзья попросят — Многие благодеяния портятся манерой дающего — Марий Непот и Тиберий — Некоторые благодеяния следует оказывать тайно — Мы не должны давать то, что повредит получателю — Дар Александра в виде города — Обмен благодеяниями подобен игре в мяч — От кого следует принимать благодеяние? — Примеры — Как принимать благодеяние — Неблагодарность, вызванная себялюбием, жадностью или ревностью — Благодарность и воздаяние — не одно и то же — Фидий и статуя. КНИГА III. Неблагодарность — Хуже ли быть неблагодарным за доброту или даже не помнить о ней? — Следует ли наказывать за неблагодарность по закону? — Может ли раб оказать благодеяние? — Может ли сын оказать благодеяние своему отцу? — Примеры. КНИГА IV. Являются ли оказание благодеяний и воздаяние благодарностью за них желательными объектами сами по себе? Оказывает ли Бог благодеяния? — Как выбирать человека, которому нужно оказать благодеяние — Мы не должны искать никакого воздаяния — Истинная благодарность — О соблюдении своего обещания — Филипп и солдат — Зенон. КНИГА V. О том, чтобы быть побежденным в состязании благодеяний — Сократ и Архелай — Может ли человек быть благодарным самому себе или может ли оказать благодеяние самому себе — Примеры неблагодарности — Диалог о неблагодарности — Следует ли напоминать своим друзьям о том, что для них сделал — Цезарь и солдат — Тиберий. КНИГА VI. Можно ли отнять благодеяние силой — Благодеяния зависят от мысли — Мы не благодарны за преимущества, которые получаем от безжизненной Природы или от немых животных — Чтобы обязать меня, ты должен оказать мне благодеяние намеренно — История Клеанфа о двух рабах — О благодеяниях, данных в корыстном духе — Врачи и учителя оказывают огромные благодеяния, но получают достаточное вознаграждение умеренной платой — Платон и паромщик — Обязаны ли мы солнцу и луне? — Должны ли мы желать, чтобы зло постигло наших благодетелей, чтобы мы могли показать свою благодарность, помогая им? КНИГА VII. Киник Деметрий — его правила поведения — О поистине мудром человеке — Вернул ли благодеяние тот, кто сделал все, что в его силах, чтобы вернуть его? — Следует ли возвращать благодеяние плохому человеку? — Пифагореец и сапожник — Как следует терпеть неблагодарных.

Л. А. СЕНЕКА

О БЛАГОДЕЯНИЯХ.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭБУЦИЮ ЛИБЕРАЛУ.

КНИГА I.

I.

Среди многочисленных пороков тех, кто проводит свою жизнь безрассудно и без должного размышления, мой добрый друг Либерал, я бы сказал, что вряд ли найдется хоть один, столь вредный для общества, как этот: мы не знаем ни как оказывать, ни как принимать благодеяние. Из этого следует, что благодеяния плохо инвестируются и становятся безнадежными долгами: в этих случаях уже поздно жаловаться на то, что их не возвращают, ибо они были выброшены, когда мы их оказывали. И не стоит удивляться, что, хотя величайшие пороки обычны, ни один из них не является более распространенным, чем неблагодарность: ибо я вижу, что это вызвано различными причинами. Первая из них заключается в том, что мы не выбираем достойных людей, на которых стоит изливать нашу щедрость, но, хотя, когда мы собираемся одолжить деньги, мы сначала проводим тщательное расследование средств и образа жизни нашего должника и избегаем сеять семена в истощенную или бесплодную почву, все же без всякой разборчивости мы скорее разбрасываем наши благодеяния наугад, чем оказываем их. Трудно сказать, что позорнее: для получателя — отречься от благодеяния, или для дающего — требовать его возврата: ибо благодеяние — это заем, возврат которого зависит исключительно от добрых чувств должника. Злоупотреблять благодеянием, как расточитель, — величайший позор, потому что нам не нужно наше богатство, а только наше намерение освободиться от обязательства по нему; ибо благодеяние воздается признанием. И все же, хотя виноваты те, кто не проявляет даже такой благодарности, чтобы признать свой долг, мы сами виноваты не меньше. Мы находим много неблагодарных людей, но мы делаем еще больше людей таковыми, потому что в одно время мы сурово и упрекающе требуем некоторого возврата за нашу щедрость, в другое — мы непостоянны и сожалеем о том, что дали, в третье — мы раздражительны и склонны придираться к мелочам. Поступая так, мы разрушаем всякое чувство благодарности не только после того, как мы что-то дали, но и в то время, когда мы это даем. Кто когда-либо считал достаточным, чтобы его просили о чем-то небрежным образом, или чтобы его просили только один раз? Кто, подозревая, что его собираются о чем-то просить, не хмурился, не отворачивался, не притворялся занятым или намеренно не говорил без умолку, чтобы не дать просителю шанса высказать свою просьбу, и не избегал различными уловками необходимости помогать своему другу в его острой нужде? И, будучи загнанным в угол, не откладывал ли дело, то есть не давал ли трусливый отказ, или не обещал ли свою помощь нелюбезно, с кривой гримасой и с недобрыми словами, произнесения которых он, казалось, жалел? И все же никто не рад быть обязанным тем, что он не столько получил от своего благодетеля, сколько вырвал у него. Кто может быть благодарен за то, что было презрительно брошено ему, или сердито швырнуто в него, или дано из усталости, чтобы избежать дальнейших хлопот? Никто не должен ожидать никакого возврата от тех, кого он измучил отсрочками или утомил ожиданием. Благодеяние принимается в том же настроении, в котором оно дается, и поэтому не должно даваться небрежно, ибо человек благодарит самого себя за то, что получает без ведома дающего. Также мы не должны давать после долгой задержки, потому что во всех добрых делах воля дающего значит многое, и тот, кто дает медленно, должен был долго не желать давать вовсе. И, конечно, мы не должны давать в оскорбительной манере, потому что человеческая природа устроена так, что оскорбления проникают глубже, чем доброта; память о последней быстро проходит, в то время как память о первых хранится в памяти; так чего может ожидать человек, который оскорбляет, оказывая услугу? Вся благодарность, которую он заслуживает, — это прощение за то, что он помог нам. С другой стороны, количество неблагодарных не должно удерживать нас от того, чтобы заслуживать благодарность людей; ибо, во-первых, их число увеличивается нашими собственными действиями. Во-вторых, святотатство и безразличие к религии некоторых людей не мешают даже бессмертным богам продолжать осыпать нас своими благодеяниями: ибо они действуют в соответствии со своей божественной природой и помогают всем одинаково, в том числе и тем, кто так плохо ценит их щедрость. Давайте возьмем их в качестве наших проводников, насколько позволяет слабость нашей смертной природы; давайте оказывать благодеяния, а не отдавать их в рост. Человек, который, давая, думает о том, что он получит взамен, заслуживает того, чтобы быть обманутым. Но что, если благодеяние обернется плохо? Что ж, наши жены и наши дети часто обманывают наши надежды, но мы женимся и растим детей, и мы настолько упрямы перед лицом опыта, что сражаемся после того, как были побеждены, и выходим в море после того, как потерпели кораблекрушение. Сколько еще постоянства мы должны проявлять в оказании благодеяний! Если человек не оказывает благодеяний, потому что не получил ни одного, значит, он оказывал их, чтобы получить их взамен, и он оправдывает неблагодарность, чей позор заключается в том, чтобы не возвращать благодеяния, когда есть возможность это сделать. Сколько людей, которые недостойны дневного света? И тем не менее солнце восходит. Сколько людей жалуются, потому что они родились? И все же Природа постоянно обновляет наш род и даже позволяет жить людям, которые хотели бы, чтобы они никогда не жили. Свойство великого и доброго ума — жаждать не плодов добрых дел, а самих добрых дел, и искать доброго человека даже после того, как встретил плохих. Если бы не было мошенников, какая была бы слава в том, чтобы делать добро многим? Как есть, добродетель состоит в оказании благодеяний, за которые мы не уверены, что встретим какой-либо возврат, но плодами которых сразу наслаждаются благородные умы. Так мало влияния это должно оказывать на удержание нас от совершения добрых дел, что даже если бы мне было отказано в надежде встретить благодарного человека, все же страх не получить возврата моих благодеяний не помешал бы мне оказывать их, потому что тот, кто не дает, предвосхищает порок того, кто неблагодарен. Я объясню, что я имею в виду. Тот, кто не возвращает благодеяние, грешит больше, но тот, кто не оказывает его, грешит раньше.

«Если ты наугад расточаешь свои дары, / Многое пропадет, ради одного, что попало в цель».

II. В первом стихе вы можете винить две вещи, ибо не следует бросать их наугад, и нехорошо расточать что-либо, тем более благодеяния; ибо если они не даны с рассуждением, они перестают быть благодеяниями и могут называться любым другим именем, каким пожелаете. Смысл последнего стиха восхитителен: одно благодеяние, правильно оказанное, возмещает потерю многих, которые были потеряны. Посмотрите, умоляю вас, не правдивее ли это и не достойнее ли славы дающего, что мы должны поощрять его давать, даже если ни один из его даров не будет достойно размещен. «Многое должно быть потеряно». Ничего не потеряно, потому что тот, кто теряет, подсчитал расходы заранее. Бухгалтерия благодеяний проста: это все расходы; если кто-то возвращает их, это чистая прибыль; если он не возвращает их, это не потеря, я дал их ради того, чтобы дать. Никто не записывает свои дары в гроссбух или, как жадный кредитор, требует погашения день в день и час в час. Добрый человек никогда не думает о таких вещах, если только ему не напомнит о них кто-то, возвращающий его дары; в противном случае они становятся подобны долгам, причитающимся ему. Это низкое ростовщичество — рассматривать благодеяние как инвестицию. Каким бы ни был результат ваших прежних благодеяний, продолжайте оказывать другие другим людям; они будут тем лучше размещены в руках неблагодарных, которых стыд, или благоприятная возможность, или подражание другим могут когда-нибудь заставить быть благодарными. Не уставайте, исполняйте свой долг и поступайте так, как подобает доброму человеку. Помогите одному человеку деньгами, другому — кредитом, третьему — своим расположением; этого — добрым советом, того — здравыми максимами. Даже дикие звери чувствуют доброту, и нет животного столь свирепого, чтобы хорошее обращение не приручило его и не завоевало любовь от него. Пасти львов обрабатываются их смотрителями безнаказанно; чтобы получить пищу, свирепые слоны становятся послушными, как рабы: так что постоянная непрекращающаяся доброта завоевывает сердца даже существ, которые по своей природе не могут понять или взвесить ценность благодеяния. Человек неблагодарен за одно благодеяние? Возможно, он не будет таким после получения второго. Он забыл две доброты? Возможно, третьей он может быть приведен к тому, чтобы вспомнить и прежние.

III. Тот, кто быстро верит, что выбросил свои благодеяния, действительно выбрасывает их; но тот, кто настаивает и добавляет новые благодеяния к своим прежним, вырывает благодарность даже из твердой и забывчивой груди. Перед лицом многих доброт ваш друг не осмелится поднять глаза; пусть он видит вас, куда бы он ни повернулся, чтобы избежать воспоминания о вас; окружите его своими благодеяниями. Что касается силы и свойства этих последних, я объясню вам это, если сначала вы позволите мне взглянуть на вопрос, который не относится к нашему предмету, а именно: почему Грации числом три, почему они сестры, почему рука об руку, и почему они улыбающиеся и молодые, в свободной и прозрачной одежде. Некоторые писатели думают, что есть одна, которая оказывает благодеяние, одна, которая получает его, и третья, которая возвращает его; другие говорят, что они представляют три вида благодетелей: тех, кто оказывает, тех, кто воздает, и тех, кто и получает, и воздает их. Но примите, что угодно, за истину; что даст нам это знание? Что означает этот танец сестер в кругу, рука об руку? Это означает, что ход благодеяния идет из рук в руки, обратно к дающему; что красота всей цепи теряется, если одно звено подводит, и что она прекраснее всего, когда она движется в непрерывном регулярном порядке. В танце есть одна, почитаемая выше других, которая представляет дающих благодеяния. Их лица веселы, как и подобает лицам людей, которые дают или получают благодеяния. Они молоды, потому что память о благодеяниях не должна стареть. Они девственны, потому что благодеяния чисты и незапятнанны, и почитаются святыми всеми; в благодеяниях не должно быть строгих или связывающих условий, поэтому Грации носят свободные струящиеся туники, которые прозрачны, потому что благодеяния любят быть видимыми. Люди, которые не находятся под влиянием греческой литературы, могут сказать, что все это само собой разумеется; но не может быть никого, кто подумал бы, что имена, которые дал им Гесиод, имеют отношение к нашему предмету. Он назвал старшую Аглаей, среднюю — Евфросиной, третью — Талией. Каждый, согласно своим собственным идеям, искажает значение этих имен, пытаясь примирить их с какой-то системой, хотя Гесиод просто дал своим девам имена из своей собственной фантазии. Так Гомер изменил имя одной из них, назвав ее Пасифеей, и обручил ее с мужем, чтобы вы знали, что они не весталки. [Сноска: т.е. не давшие обет целомудрия.]

Я мог бы найти другого поэта, в чьих писаниях они опоясаны и носят толстые или вышитые фригийские одежды. Меркурий стоит с ними по той же причине, не потому, что аргумент или красноречие рекомендуют благодеяния, а потому, что художник решил так сделать. Также Хрисипп, этот человек пронзительного интеллекта, который видел самую суть истины, который говорит только по существу и использует не больше слов, чем необходимо для выражения своего смысла, наполняет весь свой трактат этими ребячествами, настолько, что он говорит очень мало об обязанностях давать, получать и возвращать благодеяние, и не столько вставил басни среди этих предметов, сколько вставил эти предметы среди массы басен. Ибо, не говоря уже о том, что Гекатон заимствует у него, Хрисипп говорит нам, что три Грации — дочери Юпитера и Эвриномы, что они моложе Часов и несколько красивее, и что по этой причине они назначены в спутницы Венере. Он также думает, что имя их матери имеет отношение к предмету, и что она названа Эвриномой, потому что для распределения благодеяний требуется широкое наследство; как будто мать обычно получала свое имя после своих дочерей, или как будто имена, данные поэтами, были правдивы. По правде говоря, точно так же, как у «номенклатора» дерзость заменяет память, и он придумывает имя для каждого, чье имя не может вспомнить, так и поэты думают, что нет никакой важности в том, чтобы говорить правду, но либо вынуждены требованиями метра, либо привлечены сладостью звука, называя каждого тем именем, которое аккуратно ложится в стих. И они не страдают от этого, если вводят другое имя в список, ибо следующий поэт заставляет их носить то имя, какое ему угодно. Чтобы вы знали, что это так, например, Талия, наш нынешний предмет рассуждения, является одной из Граций в поэмах Гесиода, в то время как в поэмах Гомера она одна из Муз.

IV. Но чтобы мне не сделать того самого, в чем я обвиняю, я пропущу все эти вопросы, которые настолько далеки от предмета, что даже не связаны с ним. Только защитите меня, если кто-то нападет на меня за то, что я принижаю Хрисиппа, который, клянусь Геркулесом, был великим человеком, но все же греком, чей интеллект, слишком остро отточенный, часто сгибается и поворачивается обратно на самого себя; даже когда он кажется серьезным, он только колет, но не пронзает. Здесь, однако, какой повод для тонкости? Мы должны говорить о благодеяниях и определить предмет, который является главной связью человеческого общества; мы должны установить правило жизни, такое, чтобы ни небрежная щедрость не могла рекомендовать себя нам под видом доброты сердца, и все же чтобы наша осмотрительность, смягчая, не гасила нашу щедрость — качество, в котором мы не должны ни превышать, ни недотягивать. Людей нужно учить быть готовыми давать, готовыми принимать, готовыми возвращать; и ставить перед собой высокую цель не просто равняться, но даже превосходить тех, кому они обязаны, как в добрых делах, так и в добрых чувствах; потому что человек, чей долг — воздать, никогда не сможет сделать это, если не превзойдет своего благодетеля; [Сноска: То есть он никогда не сравнивается со своим благодетелем, если не оставляет его позади: он может сделать только ничью, получив фору.] один класс должен быть научен не искать никакого возврата, другой — чувствовать более глубокую благодарность. В этом благороднейшем из состязаний — превосходить благодеяния благодеяниями — Хрисипп поощряет нас, призывая остерегаться, чтобы, поскольку Грации — дочери Юпитера, неблагодарное поведение не было грехом против них и не оскорбляло тех прекрасных дев. Научи меня, как я могу оказывать больше добрых дел и быть более благодарным тем, кто заслужил мою благодарность, и как умы обеих сторон могут соревноваться друг с другом: дающий — в забывании, получающий — в запоминании своего долга. Что касается тех других глупостей, пусть они будут оставлены поэтам, чья цель — лишь очаровать слух и сплести приятную историю; но пусть те, кто желает очистить умы людей, сохранить честь в своих сделках и запечатлеть в их умах благодарность за доброту, пусть они говорят в трезвой серьезности и действуют со всей своей силой; если только вы не воображаете, возможно, что такими легкомысленными и мифическими разговорами и такими рассуждениями старых баб возможно предотвратить то самое разрушительное завершение — отказ от благодеяний.

V. Однако, пропуская то, что бесполезно и неактуально, я должен указать, что первое, что мы должны узнать, — это то, что мы должны в ответ за полученное благодеяние. Один человек говорит, что он должен деньги, которые получил, другой — что он должен консульство, священство, провинцию и так далее. Это, однако, лишь внешние признаки доброты, а не сама доброта. Благодеяние нельзя почувствовать и потрогать, это вещь, которая существует только в уме. Существует большая разница между предметом благодеяния и самим благодеянием. Поэтому ни золото, ни серебро, ни что-либо из того, что наиболее высоко ценится, не являются благодеяниями, но благодеяние заключается в доброй воле того, кто их дает. Невежественные люди обращают внимание только на то, что предстает перед их глазами и чем можно владеть и передавать из рук в руки, в то время как они игнорируют то, что придает этим вещам их ценность. Вещи, которые мы держим в руках, которые мы видим своими глазами и которые наша алчность обнимает, преходящи, они могут быть отняты у нас злой судьбой или насилием; но доброта длится даже после потери того, посредством чего она была оказана; ибо это доброе дело, которое никакое насилие не может отменить. Например, предположим, что я выкупил друга у пиратов, но другой пират поймал его и бросил в тюрьму. Пират не ограбил его моего благодеяния, а лишь ограбил его наслаждения им. Или предположим, что я спас детей человека от кораблекрушения или пожара, и что впоследствии болезнь или несчастный случай унесли их; даже когда их больше нет, доброта, которая была сделана посредством них, остается. Все те вещи, следовательно, которые неправильно принимают имя благодеяний, являются средствами, которыми проявляется доброе чувство. В других случаях мы также находим различие между видимым символом и самой материей, как когда генерал дарует золотые ошейники или гражданские или стенные короны кому-либо. Какую ценность имеет корона сама по себе? Или пурпурная кайма? Или фасции? Или судейское кресло и триумфальная колесница? Ни одна из этих вещей сама по себе не является почестью, но является эмблемой почести. Точно так же то, что видно, не является благодеянием — это лишь след и знак благодеяния.

VI. Что же тогда такое благодеяние? Это искусство делать добро, которое и доставляет удовольствие, и приобретает его, оказывая его, и которое выполняет свою обязанность естественным и спонтанным импульсом. Поэтому не то, что сделано или дано, а дух, в котором это сделано или дано, должен быть рассмотрен, потому что благодеяние существует не в том, что сделано или дано, а в уме делающего или дающего. Насколько велика разница между ними, вы можете понять из того, что, хотя благодеяние обязательно хорошо, то, что сделано или дано, не является ни хорошим, ни плохим. Дух, в котором они даются, может возвысить малые вещи, может прославить средние и может дискредитировать великие и драгоценные; сами объекты, к которым стремятся, имеют нейтральную природу, ни хорошую, ни плохую; все зависит от направления, данного им направляющим духом, от которого вещи получают свою форму. То, что оплачено или передано, не является самим благодеянием, точно так же, как почесть, которую мы воздаем богам, заключается не в самих жертвах, хотя они жирные и сверкают золотом, [Сноска: Намек на практику позолоты рогов жертв.] а в чистых и святых чувствах верующих.

Таким образом, добрые люди религиозны, хотя их подношение — мука, а их сосуды — глиняные; в то время как плохие люди не избегут своего нечестия, хотя они проливают кровь многих жертв на алтари.

VII. Если бы благодеяния состояли из вещей, а не из желания принести пользу, то чем больше вещей мы получали, тем больше было бы благодеяние. Но это не так, ибо иногда мы чувствуем больше благодарности к тому, кто дает нам мелочи благородно, кто, подобно бедному старому солдату Вергилия, «считает себя богатым, как цари», если он дал нам хоть сколько-нибудь с доброй волей; человеку, который забывает свою собственную нужду, когда видит мою, у которого есть не только желание, но и стремление помочь, который думает, что получает благодеяние, когда оказывает его, который дает, как будто не получит никакого возврата, получает воздаяние, как будто изначально ничего не дал, и который высматривает и использует возможность быть полезным. С другой стороны, как я сказал ранее, те дары, которые с трудом вырваны у дающего или которые выпадают без внимания из его рук, не требуют никакой благодарности от нас, какими бы великими они ни казались и ни были. Мы ценим гораздо больше то, что исходит из готовой руки, чем то, что исходит из полной. Этот человек дал мне мало, но больше он не мог себе позволить, в то время как то, что дал тот, — это действительно много, но он колебался, он откладывал, он ворчал, когда давал это, он давал это высокомерно, или он провозглашал это вслух, и делал это, чтобы угодить другим, а не чтобы угодить человеку, которому он давал; он предложил это своей собственной гордости, а не мне.

VIII. Когда ученики Сократа, каждый соразмерно своим средствам, давали ему большие подарки, Эсхин, бедный ученик, сказал: «Я не могу найти ничего, чтобы дать вам, что было бы достойно вас; я чувствую свою бедность только в этом отношении. Поэтому я преподношу вам единственную вещь, которой владею, — самого себя. Я молю, чтобы вы приняли этот мой подарок, такой, какой он есть, в хорошем смысле и помнили, что другие, хотя и дали вам много, все же оставили себе больше, чем дали». Сократ ответил: «Конечно, вы преподнесли мне великий подарок, если только вы не цените себя низко. Я, соответственно, приложу усилия, чтобы вернуть вас самому себе лучшим человеком, чем когда я получил вас». Этим подарком Эсхин превзошел Алкивиада, чей ум был так же велик, как его богатство, и весь блеск самых богатых юношей Афин.

IX. Вы видите, как ум даже в самых стесненных обстоятельствах находит средства для щедрости. Эсхин, кажется мне, сказал: «Фортуна, напрасно ты сделала меня бедным; несмотря на это, я найду достойный подарок для этого человека. Поскольку я не могу дать ему ничего твоего, я дам ему что-то свое». И вам не нужно предполагать, что он ценил себя дешево; он сделал себя своей собственной ценой. Гениальным ударом этот юноша обнаружил способ преподнести Сократа самому себе. Мы не должны рассматривать, насколько велики подарки, а в каком духе они даются.

О богатом человеке хорошо отзываются, если он достаточно умен, чтобы сделать себя доступным для людей с чрезмерными амбициями, и, хотя он не намерен ничего делать, чтобы помочь им, все же поощряет их недобросовестные надежды; но о нем думают хуже, если он остер на язык, кисел на вид и выставляет свое богатство напоказ в завистливой манере. Ибо люди уважают и в то же время ненавидят удачливого человека и ненавидят его за то, что, если бы у них был шанс, они сделали бы сами.

* * * * * * *

Люди в наши дни уже не тайно, а открыто оскорбляют жен других и позволяют другим доступ к своим собственным женам. Брак считается деревенским, нецивилизованным, в плохом стиле и подлежащим протесту со стороны всех матрон, если муж запрещает своей жене появляться на публике в носилках и быть переносимой, открытой для взоров всех наблюдателей. Если человек не стал печально известным благодаря СВЯЗИ с какой-нибудь любовницей, если он не платит ренту чьей-то еще жене, замужние женщины говорят о нем как о слабохарактерном существе, человеке, склонном к низкому пороку, любителе служанок. Скоро прелюбодеяние становится самой респектабельной формой брака, а вдовство и безбрачие практикуются повсеместно. Никто не берет жену, если не отнимает ее у кого-то другого. Теперь люди соревнуются друг с другом в растрате того, что они украли, и в сборе того, что они растратили, с самой острой алчностью; они становятся совершенно безрассудными, презирают бедность в других, боятся личного вреда больше всего на свете, нарушают мир своими беспорядками и насилием и террором господствуют над теми, кто слабее их. Неудивительно, что они грабят провинции и предлагают судейское кресло на продажу, сбывая его после аукциона тому, кто предложит самую высокую цену, поскольку это закон народов, что вы можете продать то, что купили.

X. Однако мой энтузиазм унес меня дальше, чем я намеревался, так как предмет является привлекательным. Позвольте мне, тогда, закончить, указав, что позор этих преступлений не принадлежит особенно нашему времени. Наши предки до нас оплакивали, и наши дети после нас будут оплакивать, как мы, разрушение морали, распространенность порока и постепенное ухудшение человечества; все же эти вещи действительно стационарны, лишь слегка перемещаются туда-сюда, как волны, которые в одно время прилив смывает дальше по земле, а в другое — отлив сдерживает в пределах более низкой отметки воды. В одно время главным пороком будет прелюбодеяние, и распущенность превысит все границы; в другое время в моде будет ярость к пиршествам, и люди будут растрачивать свое наследство самым постыдным из всех способов — кухней; в другое — чрезмерная забота о теле и преданность личной красоте, которая подразумевает уродство ума; в другое время неразумно дарованная свобода проявится в безрассудстве и неповиновении власти; иногда будет царство жестокости как в публичной, так и в частной жизни, и безумие гражданских войн придет на нас, которые разрушают все, что свято и неприкосновенно. Иногда даже пьянство будет в чести, и будет добродетелью выпить больше вина. Пороки не подстерегают нас в одном месте, но парят вокруг нас в изменчивых формах, иногда даже в разногласии друг с другом, так что по очереди они выигрывают и проигрывают поле; все же мы всегда будем обязаны выносить один и тот же вердикт самим себе, что мы есть и всегда были злы, и, я неохотно добавляю, что мы всегда будем. Всегда будут убийцы, тираны, воры, прелюбодеи, насильники, святотатцы, предатели: хуже всех этих — неблагодарный человек, если только мы не считаем, что все эти преступления проистекают из неблагодарности, без которой вряд ли какое-либо великое зло когда-либо достигало полного роста. Будьте уверены, что вы остерегаетесь этого как величайшего из преступлений в себе, но прощайте его как наименьшее из преступлений в другом. Ибо весь вред, который вы терпите, — это: вы потеряли предмет благодеяния, а не само благодеяние, ибо вы обладаете в неизменном виде лучшей его частью, в том, что вы дали его. Хотя мы должны быть осторожны, чтобы оказывать наши благодеяния преимущественно тем, кто, вероятно, проявит нам благодарность за них, все же мы должны иногда делать то, что, как мы мало надеемся, обернется хорошо, и оказывать благодеяния тем, кто, как мы не только думаем, окажется неблагодарным, но кто, как мы знаем, был таковым. Например, если бы я мог спасти детей человека от великой опасности без риска для себя, я бы не колебался сделать это. Если человек достоин, я бы защищал его даже своей кровью и делил бы его опасности; если он недостоин, и все же, просто крича о помощи, я могу спасти его от грабителей, я бы без колебаний поднял крик, который спас бы ближнего.

XI. Следующий пункт, который нужно определить, — это то, какие виды благодеяний следует давать и каким образом. Сначала давайте давать то, что необходимо, затем то, что полезно, а потом то, что приятно, при условии, что они будут длительными. Мы должны начать с того, что необходимо, ибо те вещи, которые поддерживают жизнь, влияют на ум очень иначе, чем те, которые украшают и улучшают его. Человек может быть привередливым и трудным в вещах, без которых он может легко обойтись, о которых он может сказать: «Заберите их обратно; я не хочу их, я доволен тем, что у меня есть». Иногда мы хотим не только вернуть то, что получили, но даже выбросить это. Из необходимых вещей первый класс состоит из вещей, без которых мы не можем жить; второй — из вещей, без которых мы не должны жить; и третий — из вещей, без которых мы не хотели бы жить. Первый класс — это быть спасенным от рук врага, от гнева тиранов, от проскрипции и различных других опасностей, которые подстерегают человеческую жизнь. Предотвращая любую из них, мы заработаем благодарность, соразмерную величине опасности, ибо когда люди думают о величине несчастья, от которого они были спасены, ужас, который они пережили, повышает ценность наших услуг. И все же мы не должны откладывать спасение кого-либо дольше, чем мы обязаны, исключительно для того, чтобы заставить его страхи добавить вес нашим услугам. Затем идут те вещи, без которых мы действительно можем жить, но таким образом, что было бы лучше умереть, такие как свобода, целомудрие или чистая совесть. После этого идут то, что мы стали ценить по связи, родству, долгому использованию и обычаю, такие как наши жены и дети, наши домашние боги и так далее, к которым ум так твердо привязывается, что разлука с ними кажется хуже смерти.

За ними следуют полезные вещи, которые образуют весьма обширный и разнообразный класс; к ним относятся деньги — не в избытке, но в количестве, достаточном для умеренного образа жизни; государственные должности, а для честолюбцев — надлежащее продвижение к более высоким постам; ибо ничто не может быть для человека полезнее, чем занять положение, в котором он может приносить пользу самому себе. Все благодеяния сверх этого излишни и, скорее всего, испортят тех, кто их получает. При их оказании мы должны быть осмотрительны, чтобы сделать их приемлемыми: давать их в надлежащее время или давать вещи не обыденные, а такие, которыми владеют немногие, или, по крайней мере, немногие владеют в наше время; или же давать вещи таким образом, чтобы, не будучи ценными сами по себе, они становились таковыми благодаря времени и месту, в которое их преподносят. Мы должны обдумать, какой дар доставит наибольшее удовольствие, какой будет чаще попадаться на глаза его обладателю, чтобы, всякий раз, когда он будет с ним, он был и с нами; и во всех случаях мы должны остерегаться посылать бесполезные подарки, такие как охотничье оружие женщине или старику, книги — сельскому жителю, или сети для ловли диких зверей — спокойному человеку, преданному наукам. С другой стороны, мы должны быть осторожны, чтобы, желая послать то, что доставит удовольствие, не послать то, что оскорбительно напомнит нашим друзьям об их недостатках, как, например, если мы пошлем вино горькому пьянице или лекарства больному, ибо подарок, содержащий намек на изъяны получателя, становится оскорблением.

XII. Если у нас есть свободный выбор, что подарить, нам следует прежде всего выбирать долговечные подарки, чтобы наш дар мог сохраняться как можно дольше; ибо немногие настолько благодарны, чтобы думать о том, что они получили, даже когда не видят этого. Даже неблагодарные помнят о нас благодаря нашим дарам, когда они всегда у них перед глазами и не позволяют забыть о себе, но постоянно навязываются и запечатлевают в уме память о дарителе. Поскольку мы никогда не должны напоминать людям о том, что мы им дали, нам тем более следует выбирать подарки, которые будут постоянными; ибо сами вещи не дадут воспоминанию о дарителе угаснуть. Я охотнее подарил бы серебряную посуду, чем монеты, и охотнее подарил бы статуи, чем одежду или другие вещи, которые быстро изнашиваются. Немногие остаются благодарными после того, как подарок исчез: гораздо больше тех, кто помнит о своих подарках лишь до тех пор, пока ими пользуется. Если возможно, я хотел бы, чтобы мой подарок не был потреблен; пусть он останется в существовании, пусть он будет привязан к моему другу и разделит его жизнь. Никто не настолько глуп, чтобы ему нужно было говорить не посылать гладиаторов или диких зверей тому, кто только что устроил публичное зрелище, или не посылать летнюю одежду зимой, а зимнюю — летом. Здравый смысл должен направлять наши благодеяния; мы должны учитывать время, место и характер получателя, которые являются гирями на весах, заставляющими наши дары быть хорошо или плохо принятыми. Насколько более приемлем подарок, если мы даем человеку то, чего у него нет, чем если мы даем ему то, чего у него в избытке! Если мы даем ему то, что он долго и тщетно искал, а не то, что он видит повсюду! Давайте делать подарки из вещей редких и скудных, а не дорогостоящих, вещей, которым будет рад даже богач, точно так же, как обычные фрукты, которыми мы пресыщаемся через несколько дней, радуют нас, если они созрели раньше обычного сезона. Люди также будут ценить вещи, которые никто другой им не дарил или которые мы не дарили никому другому.

XIII. Когда завоевание Востока польстило Александру Македонскому настолько, что он поверил, будто он больше, чем человек, жители Коринфа отправили посольство, чтобы поздравить его, и преподнесли ему право гражданства своего города. Когда Александр улыбнулся этой форме любезности, один из послов сказал: «Мы никогда не зачисляли в число наших граждан ни одного чужеземца, кроме Геракла и тебя». Александр охотно принял предложенную честь, пригласил послов к своему столу и оказал им другие знаки внимания. Он не думал о том, кто предложил гражданство, но о том, кому они его предоставили; и, будучи всецело рабом славы, хотя он не знал ни ее истинной природы, ни ее пределов, он последовал по стопам Геракла и Вакха и даже не остановил свой поход там, где они закончили; так что он перевел взгляд с дарителей этой чести на того, с кем он ее разделил, и вообразил, что небо, к которому стремилось его тщеславие, действительно открывается перед ним, когда он был приравнен к Гераклу. В чем же на самом деле тот неистовый юноша, чьей единственной заслугой была его удачливая дерзость, походил на Геракла? Геракл ничего не завоевывал для себя; он путешествовал по всему миру, не алча для себя, но освобождая страны, которые он покорял, враг дурных людей, защитник добрых, миротворец как на море, так и на суше; тогда как другой с самого детства был разбойником и опустошителем народов, бичом как для своих друзей, так и для врагов, чьей величайшей радостью было быть ужасом для всего человечества, забывая, что люди боятся не только самых свирепых, но и самых трусливых животных из-за их злой и ядовитой природы.

XIV. Вернемся теперь к нашей теме. Тот, кто расточает благодеяния без разбора, дает то, что никому не приносит радости; никто не считает себя обязанным хозяину таверны или гостем того, с кем он обедает в такой компании, что может сказать: «Какую любезность он мне оказал? Не больше, чем тому человеку, которого он едва знает, или другому, который является одновременно его личным врагом и человеком с дурной репутацией. Ты полагаешь, что он хотел оказать мне какую-то честь? Отнюдь, он просто хотел потешить свой собственный порок расточительности». Если вы хотите, чтобы люди были благодарны за что-либо, давайте это редко; никто не может вынести получения того, что вы даете всему миру. Однако пусть никто не делает из этого вывод, что я хочу наложить какие-то оковы на щедрость; пусть она идет на любые расстояния, лишь бы она шла верным курсом, а не наугад. Можно даровать дары таким образом, чтобы каждый из тех, кто их получает, хотя он и делит их со многими другими, все же мог чувствовать себя выделенным из общей толпы. Пусть в каждом даре будет какая-то особенность, которая заставит человека считать себя более облагодетельствованным, чем остальные. Он может сказать: «Я получил тот же подарок, что и он, но я никогда не просил об этом». «Я получил тот же подарок, но мой был дан мне через несколько дней, тогда как он заслужил его долгой службой». «Другие получили такой же подарок, но им он был дан не с той любезностью и приветливыми словами, с которыми был дан мне». «Тот человек получил его, потому что просил; я не просил». «Тот человек получил его так же, как и я, но ведь он мог легко вернуть его; от богатого человека, старого и бездетного, каковым он является, ожидают многого; тогда как, давая тот же подарок мне, он действительно дал больше, потому что дал его без надежды получить что-либо взамен». Подобно тому как куртизанка делит свои милости между многими мужчинами, чтобы никто из ее друзей не остался без доказательства ее привязанности, так и тот, кто хочет, чтобы его благодеяния ценились, пусть подумает, как он может одновременно порадовать многих людей и тем не менее дать каждому из них какой-то особый знак расположения, чтобы выделить его из остальных.

XV. Я не сторонник небрежности в оказании благодеяний: чем больше и значительнее они, тем больше похвалы они принесут дарителю. И все же пусть они будут даны с рассудительностью; ибо то, что дается небрежно и безрассудно, не может никому доставить удовольствия. Поэтому всякий, кто полагает, что, давая этот совет, я хочу ограничить благожелательность и заключить ее в более узкие рамки, совершенно ошибается в цели моего предостережения. Какую добродетель мы ценим больше, чем благожелательность? Какую мы поощряем больше? Кто должен аплодировать ей больше, чем мы, стоики, проповедующие братство человеческого рода? Что же тогда? Поскольку никакой порыв человеческого ума не может быть одобрен, даже если он проистекает из правильного чувства, если он не превращен в добродетель рассудительностью, я запрещаю щедрости вырождаться в расточительность. Действительно, приятно принимать благодеяние с распростертыми объятиями, когда разум дарует его достойным, а не когда оно бросается туда или сюда бездумно и наугад; только это мы стремимся показать и заявить как свое собственное. Можешь ли ты назвать что-либо благодеянием, если тебе стыдно упомянуть человека, который его тебе дал? Насколько более благодарно благодеяние, насколько глубже оно запечатлевается в уме, чтобы никогда не быть забытым, когда мы радуемся, думая не столько о том, что это такое, сколько о том, от кого мы его получили! Крисп Пассиен был склонен говорить, что советы некоторых людей предпочтительнее их подарков, а подарки некоторых — их советов; и он добавлял в качестве примера: «Я предпочел бы получить совет от Августа, чем подарок; я предпочел бы получить подарок от Клавдия, чем совет». Я, однако, думаю, что не следует желать благодеяния от любого человека, чье суждение никчемно. Что же тогда? Неужели нам не следует принимать то, что дает Клавдий? Следует; но мы должны рассматривать это как полученное от фортуны, которая в любой момент может повернуться против нас. Почему мы разделяем то, что по своей природе связано? То не является благодеянием, в чем недостает лучшей части благодеяния — чтобы оно было даровано с рассуждением: действительно большая сумма денег, если она дана ни с проницательностью, ни с доброй волей, является не большим благодеянием, чем если бы она оставалась припрятанной. Есть, однако, много вещей, которые мы не должны отвергать, но за которые мы не можем чувствовать себя обязанными.

КНИГА II.

I.

Давай рассмотрим, достойнейший Либерал, что еще остается от первой части темы; каким образом следует даровать благодеяние. Я думаю, что могу указать кратчайший путь к этому: давайте давать так, как мы сами хотели бы получать. Прежде всего, мы должны давать охотно, быстро и без всяких колебаний; благодеяние не вызывает никакой благодарности, если оно долго висело в руках дарителя, если он кажется не желающим расстаться с ним и дает его так, словно его грабят. Даже если возникнет некоторая задержка, давайте всеми силами стараться не казаться колеблющимися в том, давать ли вообще. Колебаться — это почти то же самое, что отказываться давать, и это уничтожает всякое право на благодарность. Ибо точно так же, как самая приятная часть благодеяния — это доброе чувство дарителя, из этого следует, что тот, кто своей задержкой доказал, что дает неохотно, должен рассматриваться не как давший что-либо, а как не сумевший удержать это от назойливого просителя. Действительно, многие люди становятся щедрыми из-за отсутствия твердости. Самые приемлемые благодеяния — это те, которые ждут, чтобы мы их взяли, которые легко получить и которые сами предлагают себя нам, так что единственная задержка вызвана скромностью получателя. Лучше всего — предвосхитить желания человека; следующее — следовать им; первое — лучший путь, опередить наших друзей, дав им то, что они хотят, прежде чем они попросят нас об этом, ибо ценность дара значительно возрастает, если избавить честного человека от мучения просить об этом со смущением и румянцем. Тот, кто получает то, о чем просил, получает это не даром, ибо, как считали наши суровые предки, ничто не стоит так дорого, как то, что куплено мольбами. Люди были бы гораздо скромнее в своих прошениях к небесам, если бы их приходилось делать публично; так что даже обращаясь к богам, перед которыми мы можем со всей честью преклонить колени, мы предпочитаем молиться молча и про себя.

II. Неприятно, обременительно и покрывает стыдом необходимость говорить: «Дай мне». Вам следует избавить своих друзей и тех, кого вы хотите сделать своими друзьями, от необходимости делать это; как бы быстр он ни был, человек дает слишком поздно, если дает то, о чем его попросили. Мы должны, следовательно, угадывать желания каждого человека и, когда мы их обнаружили, освободить его от тяжелой необходимости просить; вы можете быть уверены, что благодеяние, которое приходит непрошенным, будет восхитительным и не будет забыто. Если нам не удается предвосхитить наших друзей, давайте, по крайней мере, прерывать их, когда они просят нас о чем-либо, чтобы мы казались напоминающими о том, что намеревались сделать, а не попрошенными сделать это. Давайте соглашаться сразу и своей готовностью делать вид, что мы намеревались сделать это еще до того, как нас просили. Как в обращении с больными многое зависит от того, когда дается пища, и простая вода, поданная в нужный момент, иногда действует как лекарство, так и благодеяние, каким бы незначительным и обыденным оно ни было, если оно дано быстро, не теряя ни мгновения времени, приобретает огромное значение и завоевывает нашу благодарность больше, чем гораздо более ценный подарок, данный после долгого ожидания и раздумий. Тот, кто дает так охотно, должен давать с доброй волей; поэтому он дает радостно и показывает свое расположение своим лицом.

III. Многие, кто дарует огромные благодеяния, портят их своим молчанием или медлительностью речи, что придает им вид угрюмости, когда они говорят «да» с лицом, которое, кажется, говорит «нет». Насколько лучше присоединять добрые слова к добрым делам и увеличивать ценность наших даров вежливой и любезной похвалой им! Чтобы излечить вашего друга от медлительности в просьбе об одолжении, вы можете присоединить к своему дару дружеский упрек: «Я сержусь на тебя за то, что ты давно не дал мне знать, чего ты хотел, за то, что просил об этом так официально, или за то, что прибег к посредничеству третьего лица». «Я поздравляю себя с тем, что ты соблаговолил испытать меня; впредь, если тебе что-нибудь понадобится, проси об этом как о своем праве; однако на этот раз я прощаю твою невоспитанность». Поступая так, вы заставите его ценить вашу дружбу выше, чем то, что бы это ни было, о чем он пришел просить вас. Доброта и любезность благодетеля никогда не кажутся такими великими, как когда, уходя от него, говоришь: «Я сегодня много приобрел; я больше доволен тем, что нашел его таким добрым, чем если бы я получил во много раз больше этого, о чем я говорил, каким-то иным способом; я никогда не смогу сделать адекватного возврата этому человеку за его доброту».

IV. Многие, однако, есть такие, кто резкими словами и презрительным видом делают сами свои добрые дела ненавистными, ибо, говоря и действуя высокомерно, они заставляют нас жалеть, что они удовлетворили наши просьбы. Различные задержки также происходят после того, как мы получили обещание; и нет ничего более душераздирающего, чем быть вынужденным просить о том самом, что вам уже было обещано. Благодеяния должны быть дарованы немедленно, но от некоторых лиц легче получить обещание их, чем добиться их исполнения. Одного человека приходится просить напомнить нашему благодетелю о его намерении; другого — привести его в исполнение; и таким образом единственный подарок изнашивается, проходя через многие руки, пока почти никакой благодарности не остается для первоначального обещавшего, поскольку всякий, кого мы вынуждены просить после дачи обещания, получает часть той благодарности, которую мы должны дарителю. Позаботьтесь, следовательно, если вы хотите, чтобы ваши дары ценились, чтобы они доходили до тех, кому они обещаны, целиком и, как говорится, без всяких вычетов. Пусть никто не перехватывает их и не задерживает; ибо никто не может взять никакой доли благодарности, причитающейся за ваши дары, не ограбив вас.

V. Ничто не бывает более горьким, чем долгая неопределенность; некоторые могут перенести угасание своих надежд лучше, чем их откладывание. И все же многие люди движимы недостойным тщеславием к этому пороку — откладыванию исполнения своих обещаний, просто чтобы увеличить толпу своих просителей, подобно служителям королевской власти, которые наслаждаются продлением демонстрации собственного высокомерия, едва ли считая себя обладающими властью, если они не позволяют каждому человеку долго видеть, насколько они могущественны. Они не делают ничего быстро или за один присест; они действительно быстры на зло, но медленны на добро. Будьте уверены, что комический поэт говорит самую абсолютную истину в стихах:—