«Письма американского фермера»

«Что ж, честный Эндрю, — сказал мистер А. В., — в знак уважения к вашей доброй репутации я позволю вам взять сто акров хорошей пахотной земли, которая будет размежевана вдоль новой дороги; через ручей, протекающий по этому участку, уже перекинут мост, а еще там есть прекрасное болото площадью около двадцати акров. Таковы мои условия: я не могу продать землю, но сдам вам в аренду тот участок, о котором просил ваш друг мистер Джеймс; первые семь лет вы не будете платить никакой арендной платы, все, что вы посеете и пожнете, посадите и соберете, будет принадлежать исключительно вам; ни король, ни правительство, ни церковь не будут иметь никаких притязаний на ваше будущее имущество. В оставшуюся часть срока вы должны будете платить мне двенадцать с половиной долларов в год, и это все, что вам придется мне выплатить. В течение первых трех лет вы должны посадить пятьдесят яблонь и расчистить семь акров болота в первой части арендуемого участка; это будет вам же на пользу. За все, что вы сделаете сверх этого в указанный срок, я заплачу вам по обычной местной расценке. Срок аренды составит тридцать лет. Как вам это, Эндрю?» — «О, сэр, это очень хорошо, но я боюсь, что король, или его министры, или губернатор, или кто-то из наших вельмож придет и отберет у меня землю; ваш сын может со временем сказать мне: «Это земля моего отца, Эндрю, ты должен уйти». — «Нет, нет, — сказал мистер А. В., — такой опасности нет; король и его министры слишком справедливы, чтобы отнимать плоды труда бедного поселенца; здесь у нас нет вельмож, кроме тех, кто подчиняется нашим законам. Но чтобы успокоить все ваши страхи, я дам вам договор аренды, так что никто не сможет вас запугать. Если вы когда-нибудь останетесь недовольны землей, присяжные из вашего же округа оценят все ваши улучшения, и вам выплатят компенсацию в соответствии с их вердиктом. Вы можете продать аренду, или, если умрете, можете заранее распорядиться ею, как если бы земля была вашей собственной». Выразительная, но невыразимая радость отразилась на его лице, которое, казалось, было охвачено изумлением и замешательством. «Вы хорошо меня поняли?» — спросил мистер А. В. — «Нет, сэр, — ответил Эндрю, — я ничего не знаю о том, что вы имеете в виду под арендой, улучшениями, завещанием, присяжными и т. д.». — «Это честно, мы объясним вам все это со временем». Надо признать, что это были трудные слова, которых он никогда в жизни не слышал, ибо, по его собственному признанию, идеи, которые они передают, были бы совершенно бесполезны на острове Барра. Неудивительно поэтому, что он был смущен; ибо как мог человек, у которого едва ли была своя воля с самого рождения, вообразить, что она может быть у него после смерти? Как мог человек, который никогда ничем не владел, представить, что он может распространить свое новое владение на эту землю, даже после того, как будет положен в могилу? Что до меня, то я думаю, что изумление Эндрю не означало какой-то особой степени невежества; он был актером, вышедшим на новую сцену, и требовалось время, прежде чем он смог примириться с ролью, которую ему предстояло исполнить. Однако вскоре он просветился и был посвящен в те таинства, с которыми мы, коренные американцы, знакомы слишком хорошо.

Итак, вот честный Эндрю, наделенный всеми гражданскими правами, которые они дают; он стал землевладельцем, обладающим правом голоса, местом жительства, гражданином провинции Пенсильвания. Первоначальные надежды Эндрю и отдаленные перспективы, которые он рисовал себе на острове Барра, были накануне осуществления; поэтому мы легко можем простить ему несколько спонтанных восклицаний, которые было бы бесполезно повторять. Эту короткую историю легко рассказать; нескольких слов достаточно, чтобы описать эту внезапную перемену в положении, но в его сознании она происходила постепенно, и ему потребовалось больше недели, чтобы убедиться, что он может владеть землей, не расходуя денег. Вскоре после этого он подготовился; я одолжил ему бочонок свинины и 200 фунтов муки и заставил его купить все необходимое сверх того.

Он отправился в путь и снял комнату в доме поселенца, который жил ближе всего к его собственному участку. Его первой работой была расчистка нескольких акров болота, чтобы на следующий год у него был запас сена для двух его лошадей и коров. С первого же дня, как он начал работать, он был неутомим; его честность снискала ему друзей, а трудолюбие — уважение новых соседей. Один из них предложил ему два акра расчищенной земли, где он мог бы посадить кукурузу, тыквы, кабачки и немного картофеля в тот же сезон. Удивительно, как быстро люди учатся, когда работают на себя. Два месяца спустя я с удовольствием наблюдал, как Эндрю держит плуг, запряженный двумя лошадьми, и проводит борозды совершенно прямо; так человек с лопатой с острова Барра стал пахарем американской земли. «Отлично, — сказал я, — Эндрю, отлично; я вижу, что Бог помогает и направляет ваши труды; я вижу процветание, начертанное во всех ваших бороздах и на краях полей. Вырастите этот урожай кукурузы с вниманием и заботой, и тогда вы овладеете этим искусством».

Поскольку в тот год ему не нужно было ни косить, ни жать, я сказал ему, что пришло время строить дом, и что для этой цели я сам приглашу соседей на «веселую работу» (frolic); таким образом, у него за один день будет возведено большое жилище и расчищено немного возвышенной земли. Мистер П. Р., его старый друг, пришел в назначенное время со всеми своими работниками и принес много еды: я сделал то же самое. Около сорока человек собрались на месте; песни и веселые истории разносились по лесу от группы к группе, по мере того как люди собирались за разную работу; деревья падали со всех сторон, кустарник вырубали и складывали в кучи; и пока многие были заняты этим, другие со своими упряжками тащили большие бревна к месту, которое Эндрю выбрал для возведения своего нового жилища. Мы все обедали в лесу; после полудня бревна были уложены с помощью катков и обычных приспособлений: так был возведен грубый дом и расчищено, вырублено и сложено в кучи более двух акров земли.

Пока выполнялись все эти различные операции, Эндрю был совершенно неспособен работать; для него это был самый торжественный праздник, который он когда-либо видел; было бы святотатством с его стороны осквернить его черной работой. Бедный человек, он освятил его радостью, благодарением и честными возлияниями — он ходил от одного к другому с бутылкой в руке, уговаривая всех выпить и выпивая сам, чтобы показать пример. Весь день он провел, улыбаясь, смеясь и произнося односложные слова: его жена и сын тоже были там, но поскольку они не понимали языка, их удовольствие должно было быть целиком плодом воображения. Могущественный лорд, богатый купец, видя законченный великолепный особняк, никогда не сможет почувствовать и половины той радости и подлинного счастья, которые в тот день испытал этот честный житель Гебридских островов: хотя это новое жилище, возведенное посреди леса, было не чем иным, как квадратным загоном, состоящим из двадцати четырех больших неуклюжих бревен, врезанных по концам. Когда работа была закончена, компания заставила леса содрогнуться от шума их троекратного «ура» и искренних пожеланий, которые они высказали для процветания Эндрю. Он не мог ничего сказать, но со слезами благодарности пожал руки всем им. Так, с первого дня, как он высадился на берег, Эндрю шел к этому важному событию: этот памятный день заставил солнце сиять над той землей, на которой ему предстояло сеять пшеницу и другое зерно. Болото, которое он расчистил, лежало перед его дверью; сущность будущего хлеба, молока и мяса была рассеяна вокруг него. Вскоре после этого он нанял плотника, который покрыл крышу и настелил полы; еще через неделю дом был должным образом оштукатурен, а дымоход закончен. Он переехал в него и купил двух коров, которые находили много пищи в лесу — у его свиней было то же преимущество. В тот же год он и его сын посеяли три бушеля пшеницы, из которых он собрал девяносто один с половиной; ибо я приказал ему вести точный учет всего, что он вырастит. Его первый урожай другой кукурузы был бы таким же хорошим, если бы не белки, которые были врагами, не разгоняемыми палашом. На четвертый год я составил опись пшеницы, которой владел этот человек, и посылаю ее вам. Вскоре после этого на той дороге были сделаны дальнейшие поселения, и Эндрю, вместо того чтобы быть последним человеком на пути к дикой местности, через несколько лет оказался в центре многочисленного общества. Он помогал другим так же щедро, как другие помогали ему; и я много раз обедал за его столом вместе с несколькими его соседями. На второй год он был назначен смотрителем дороги и служил в двух мелких судах присяжных, выполняя как гражданин все возложенные на него обязанности. Историограф какого-нибудь великого принца или генерала не приводит своего героя победителем к концу успешной кампании с и половиной той сердечной радости, с какой я привел Эндрю к положению, которым он теперь наслаждается: он независим и обеспечен. Триумф и военные почести не всегда означают эти два благословения. Он не обременен долгами, повинностями, арендной платой или какими-либо другими сборами; успехи кампании, лавры войны должны быть куплены по самой дорогой цене, что заставляет каждого хладнокровно рассуждающего гражданина дрожать и содрогаться. Из прилагаемого здесь буквального отчета вы легко узнаете о счастливых последствиях, которые постоянно проистекают в этой стране от трезвости и трудолюбия, когда они сочетаются с хорошей землей и свободой.

Отчет об имуществе, которое он приобрел своими собственными руками и руками своего сына за четыре года, приведен ниже:

Доллары

Стоимость его улучшений и аренды 225; Шесть коров по 13 долларов 78; Две племенные кобылы 50; Остальной скот 100; Семьдесят три бушеля пшеницы 66; Деньги, причитающиеся ему по векселям 43; Свинина и говядина в его погребе 28; Шерсть и лен 19; Плуги и другие сельскохозяйственные орудия 31; — 240 фунтов пенсильванской валюты — долларов 640

ПИСЬМО IV

ОПИСАНИЕ ОСТРОВА НАНТАКЕТ, С НРАВАМИ, ОБЫЧАЯМИ, ПОЛИТИКОЙ И ТОРГОВЛЕЙ ЕГО ЖИТЕЛЕЙ Величайший комплимент, который можно сделать лучшим из королей, мудрейшим министрам или самым патриотичным правителям, — это думать, что исправление политических злоупотреблений и счастье их народа являются главными объектами их внимания. Но увы! Как неприятна должна быть работа по исправлению; как страшно само это действие; ибо мы не слышим ни о каких улучшениях: напротив, большое число европейских эмигрантов, ежегодно прибывающих сюда, сообщает нам, что суровость налогов, несправедливость законов, тирания богатых и гнетущая алчность церкви так же невыносимы, как и всегда. Неужели этим бедствиям не будет конца? Неужели великие правители земли не боятся постепенно потерять своих самых полезных подданных? Эта страна, провиденциально предназначенная для общего убежища мира, будет процветать благодаря угнетению их народов; они с каждым днем будут все лучше узнавать о счастье, которым мы наслаждаемся, и искать способы перебраться сюда, вопреки всем препятствиям и законам. К чему тогда было передано нам из предыдущих веков столько полезных книг и божественных максим? — Неужели они все тщетны, все бесполезны? Должна ли человеческая природа вечно быть игрушкой немногих, а ее многочисленные раны оставаться незалеченными? Как счастливы мы здесь, счастливо избежав бедствий, которые выпали на долю наших отцов; как благодарны мы должны быть за то, что они вырастили нас в земле, где трезвость и трудолюбие никогда не остаются без самого щедрого вознаграждения! Вы, несомненно, читали несколько историй этого континента, однако есть тысяча фактов, тысяча объяснений, которые остались без внимания. Авторы, безусловно, дадут вам географическое представление об этой стране; они познакомят вас с эпохами различных поселений, основаниями наших городов, духом наших различных хартий и т. д., однако они недостаточно раскрывают гений народа, их различные обычаи, их способы ведения сельского хозяйства, бесчисленные ресурсы, которые есть у трудолюбивых, чтобы подняться до комфортного и обеспеченного положения. Немногие из этих писателей жили здесь, а те, кто жил, не обошли каждую часть страны и не изучили тщательно природу и принципы нашего объединения. Было бы задачей, достойной спекулятивного ума, глубоко вникнуть в положение и характеры людей, от Новой Шотландии до Западной Флориды; и, конечно, история не может представить никакого предмета, более приятного для созерцания. Осознавая, насколько я неспособен провести вас через столь обширный лабиринт, давайте внимательно поищем какой-нибудь маленький, незамеченный уголок; но куда мы отправимся на поиски такого? Бесчисленные поселения, каждое из которых отличается какими-то особенностями, предстают со всех сторон; все они, кажется, реализуют самые смелые желания, которые добрый человек мог бы составить для счастья своего рода. Здесь они живут рыболовством на самых богатых побережьях в мире; там они валят деревья по берегам больших рек для мачт и лесоматериалов; здесь другие превращают бесчисленные бревна в лучшие доски; там снова другие возделывают землю, разводят скот и расчищают большие поля. И все же у меня на виду есть место, где ни одно из этих занятий не выполняется, которое, я надеюсь, вознаградит нас за труд по его осмотру; но хотя оно бесплодно по своей почве, незначительно по своим размерам, неудобно по своему положению, лишено материалов для строительства; оно, кажется, было заселено лишь для того, чтобы доказать, что человечество может сделать, когда им счастливо управляют! Здесь я могу указать вам на проявления самого успешного трудолюбия; примеры врожденной проницательности, не подкрепленной наукой; счастливые плоды хорошо направленного упорства. Для меня всегда освежающее зрелище, когда в своем обзоре различных составных частей этого огромного целого я наблюдаю, как труды его жителей необычайно вознаграждаются природой; когда я вижу их вышедшими из своих первых трудностей, живущими с достоинством и легкостью и передающими своему потомству то обильное пропитание, которое их отцы так заслуженно заработали. Но когда их процветание проистекает из благодатности климата и плодородия почвы, я разделяю их счастье, это правда; но останьтесь с ними лишь на короткое время, так как они не демонстрируют ничего, кроме того, что естественно и обычно. Напротив, когда я встречаю бесплодные места, удобренные, траву, растущую там, где раньше ничего не росло; зерно, собранное с полей, которые до сих пор не производили ничего, кроме терновника; жилища, возведенные там, где нельзя было найти строительных материалов; богатство, приобретенное самыми необычными средствами: здесь я останавливаюсь, чтобы остановиться на любимом объекте моих спекулятивных исследований. Охотно я оставляю первых наслаждаться ароматной бороздой или их богатыми долинами, с тревогой направляясь к тому месту, где было преодолено так много трудностей; где необычайные усилия привели к необычайным результатам и где каждое естественное препятствие было устранено энергичным трудолюбием.

Я не хочу записывать летописи острова Нантакет — у его жителей нет летописей, ибо они не раса воинов. Мое простое желание — проследить их на протяжении всех их поступательных шагов, от их прибытия сюда до настоящего часа; узнать, какими средствами они поднялись от самых скромных, самых незначительных начал до легкости и богатства, которыми они теперь обладают; и дать вам некоторое представление об их обычаях, религии, нравах, политике и образе жизни.

Это счастливое поселение не было основано на вторжении, насильственном захвате или крови, как многие другие; оно берет свое начало от необходимости с одной стороны и от доброй воли с другой; и с тех пор все было сценой непрерывной гармонии. Ни политические, ни религиозные распри; ни споры с туземцами, ни какие-либо другие раздоры ни в малейшей степени не волновали и не беспокоили его обособленное общество. И все же первые основатели не знали ни Ликурга, ни Солона; ибо это поселение не было делом выдающихся людей или могущественных законодателей, насилующих природу накопленными трудами искусства. Это уникальное учреждение было осуществлено посредством того врожденного трудолюбия и упорства, свойственных всем людям, когда они защищены правительством, которое требует лишь немногого за свою защиту; когда им позволено наслаждаться системой разумных законов, основанных на совершенной свободе. Мягкость и гуманность такого правительства неизбежно подразумевают то доверие, которое является источником самых трудных начинаний и постоянного успеха. Поверите ли вы, что песчаный участок площадью около двадцати трех тысяч акров, не дающий ни камней, ни лесоматериалов, ни лугов, ни пашни, может похвастаться красивым городом, состоящим из более чем 500 домов, должен обладать более чем 200 парусными судами, постоянно занимать более 2000 моряков, кормить более 15 000 овец, 500 коров, 200 лошадей; и имеет нескольких граждан с состоянием в 20 000 фунтов стерлингов! И все же все эти факты неоспоримы. Кто мог вообразить, что какой-либо народ должен был покинуть плодородный и обширный континент, наполненный богатствами, которые дает самая обильная растительность; изобилующий хорошей почвой, эмалированными лугами, богатыми пастбищами, всеми видами древесины и всеми другими материалами, необходимыми для того, чтобы сделать жизнь счастливой и комфортной: чтобы прийти и заселить маленькую песчаную отмель, которой природа отказала в этих преимуществах; жить в месте, где едва рос кустарник, чтобы объявить по распусканию своих листьев о приходе весны и предупредить по их опаданию о близости зимы. Если бы этот остров примыкал к берегам какой-нибудь древней монархии, он был бы занят лишь несколькими жалкими рыбаками, которые, угнетенные бедностью, едва ли смогли бы купить или построить маленькие рыбацкие баркасы; всегда опасаясь бремени налогов или рабства военных кораблей. Вместо той смелости спекуляции, которой так примечательны жители этого острова, они со страхом ограничились бы узкими рамками самых ничтожных попыток; робкие в своих экскурсиях, они никогда не смогли бы выбраться из своих первых трудностей. Этот остров, напротив, содержит 5000 выносливых людей, которые смело черпают свои богатства из окружающей их стихии и были вынуждены бесплодием почвы искать за морем средства к существованию. Вы не должны воображать, из пересказа этих фактов, что они пользовались какими-либо исключительными привилегиями или королевскими хартиями, или что они были вскормлены особыми иммунитетами в младенчестве своего поселения. Нет, их свобода, их мастерство, их честность и упорство совершили все и постепенно привели их к тому рангу, который они теперь занимают.

Из этого первого наброска, я надеюсь, моя пристрастность к этому острову будет оправдана. Возможно, вы едва ли знаете, что такой существует в окрестностях Кейп-Кода. То, что произошло здесь, происходило и будет происходить везде. Дайте человечеству полное вознаграждение за их трудолюбие, позвольте им наслаждаться плодами своего труда под мирной сенью их виноградников и смоковниц, оставьте их врожденную активность незакованной и свободной, как чистый поток без плотин или других препятствий; первое удобрит самый песок, по которому они ступают, второе продемонстрирует судоходную реку, распространяющую изобилие и жизнерадостность везде, куда ведет ее уклон земли. Если эти люди не знамениты тем, что проводят ароматную борозду на равнине, они пашут более суровый океан, они собирают с его поверхности, на огромном расстоянии и с геркулесовыми трудами, богатства, которые он дает; они отправляются охотиться и ловить ту огромную рыбу, которая по своей силе и скорости, можно было бы вообразить, должна быть вне досягаемости человека. Этот остров не имеет ничего заслуживающего внимания, кроме своих жителей; здесь вы не встретите ни древних памятников, ни просторных залов, ни торжественных храмов, ни элегантных жилищ; ни цитадели, ни какого-либо рода укреплений, даже батареи, чтобы разорвать воздух своими громкими залпами по какому-либо торжественному случаю. Что касается их сельских улучшений, то их много, но все они самого простого и полезного рода.

Остров Нантакет лежит на широте 41 градус 10 минут. 60 миль к югу от Кейп-Кода; 27 миль к югу от Хайанис или Барнстейбла, города на самой прилегающей части большого полуострова; 21 миля к востоку от мыса Пог, на Виньярд; 50 миль к востоку от Вудс-Хоул, на острове Элизабет; 80 миль к югу от Бостона; 120 от Род-Айленда; 800 миль к северу от Бермудских островов. Шерборн — единственный город на острове, который состоит из около 530 домов, которые были построены на материке; они оштукатурены внутри, красиво окрашены и обшиты досками снаружи; каждый имеет погреб внизу, построенный из камней, также привезенных с материка: они все одинаковой конструкции и внешнего вида; простые и полностью лишенные внешних или внутренних украшений. Я заметил только один, который был построен из кирпича, принадлежащий мистеру ——, но, как и остальные, он не украшен. Город стоит на возвышающейся песчаной отмели, на западной стороне гавани, которая очень безопасна от всех ветров. Есть два места для богослужений, одно для Общества Друзей, другое для пресвитериан; и в центре города, недалеко от рыночной площади, стоит простое здание, которое является зданием окружного суда. Город регулярно поднимается по направлению к сельской местности, и в его окрестностях есть несколько небольших полей и садов, ежегодно удобряемых навозом их коров и почвой их улиц. На их улицах и во многих других местах посажено довольно много вишневых и персиковых деревьев; яблоня не очень хорошо приживается, поэтому они посадили лишь несколько. Остров не содержит гор, но очень неровный, и многие возвышенности и холмы, которыми он наполнен, образовали в различных долинах большое разнообразие болот, где индейская трава и синий полевичка, характерные для таких почв, растут с терпимой пышностью. Некоторые из болот изобилуют торфом, который служит беднякам вместо дров. На этом острове четырнадцать прудов, все чрезвычайно полезные, некоторые лежат поперечно, почти через весь остров, что очень помогает разделить его на части для использования их скотом; другие изобилуют специфической рыбой и морскими птицами. Их улицы не вымощены, но это сопровождается небольшими неудобствами, так как они никогда не переполнены сельскими экипажами; а те, что у них есть в городе, редко используются, кроме как во время прихода и перед отплытием их флотов. При моей первой высадке я был очень удивлен неприятным запахом, который поразил меня во многих частях города; он вызван китовым жиром и неизбежен; чистота, свойственная этим людям, не может ни удалить, ни предотвратить его. У причалов есть много складов, где хранится их основной товар, а также бесчисленные материалы, которые всегда нужны для ремонта и оснащения такого количества китобоев. У них три дока, каждый длиной триста футов и чрезвычайно удобный; в начале которых десять футов воды. Эти доки построены, как в Бостоне, из бревен, привезенных с континента, заполнены камнями и покрыты песком. Между этими доками и городом достаточно места для выгрузки товаров и для проезда их многочисленных телег; ибо почти каждый человек здесь имеет одну: причалы к северу и югу от доков построены из тех же материалов и дают незнакомцу при его первой высадке высокое представление о процветании этих людей; и вокруг этих трех доков есть место для 300 парусных судов. Когда их флоты были успешны, суета и спешка дел на этом месте в течение нескольких дней после их прибытия заставили бы вас вообразить, что Шерборн — столица очень богатой и большой провинции. На той точке земли, которая образует западную сторону гавани, стоит очень аккуратный маяк; противоположный полуостров, называемый Койту, защищает его от самых опасных ветров. В окрестностях города мало садов и пахотных полей, ибо ничто не может быть более бесплодным и песчаным, чем эта часть острова; они, однако, с неутомимым упорством, принося разнообразные удобрения и используя загоны для коров, обогатили несколько мест, где они выращивают индейскую кукурузу, картофель, тыквы, репу и т. д. На самой высокой части этой песчаной возвышенности четыре ветряные мельницы мелют зерно, которое они выращивают или импортируют; и рядом с ними можно увидеть их канатную дорогу, где производится добрая половина их канатов. Между берегами гавани, доками и городом есть самый отличный участок луга, огороженный и удобренный с такими затратами и усилиями, которые показывают, насколько необходима и драгоценна трава на Нантакете. В сторону мыса Шема остров более ровный и почва лучше; и там у них есть значительные участки, хорошо огороженные и богато удобренные, где они усердно выращивают свои ежегодные урожаи. На этом острове очень мало ферм, потому что очень мало мест, которые допускают возделывание без помощи навоза и других удобрений; которые очень дорого привозить с материка. Этот остров был запатентован в 1671 году двадцатью семью собственниками под провинцией Нью-Йорк; которая тогда претендовала на все острова от Ньюэй-Синк до Кейп-Кода. Они нашли его настолько повсеместно бесплодным и настолько непригодным для возделывания, что они взаимно согласились не делить его, так как каждый не мог ни жить на, ни улучшить тот участок, который мог бы выпасть на его долю. Затем они обратили свои взоры на море и, обнаружив себя вынужденными стать рыбаками, они искали гавань, и, найдя ее, они решили построить город в ее окрестностях и жить вместе. Для этой цели они измерили столько земли, сколько позволило бы каждому то, что здесь обычно называют домашним участком. Сорока акров считалось достаточным, чтобы ответить этой двойной цели; ибо к чему им желать больше земли, чем они могли улучшить или даже огородить; не владея ни одним деревом во всем объеме своего нового владения. Это была вся территориальная собственность, которую они выделили; остальное они согласились держать в общем пользовании, и, видя, что скудная трава острова может кормить овец, они согласились, что каждый собственник должен иметь право кормить на нем, если пожелает, 560 овец. По этому соглашению национальное стадо должно было состоять из 15 120; то есть неразделенная часть острова была такими средствами идеально делима на столько частей или долей; к которым, тем не менее, не было приложено никакой определенной детерминированной величины земли; ибо они не знали, сколько содержит остров, и самый рассудительный землемер не мог установить эту небольшую квоту по качеству и количеству. Далее они согласились, в случае, если трава будет расти лучше от кормления, что тогда четыре овцы будут представлять корову, а две коровы — лошадь: таков был метод, который этот мудрый народ принял, чтобы наслаждаться в общем пользовании своим новым поселением; таков был способ их первого учреждения, который можно истинно и буквально назвать пасторальным. Несколько сотен прав на овечьи пастбища были с тех пор разделены на тех различных участках, которые теперь возделываются; остальные по наследству и межбрачным связям были настолько подразделены, что очень часто девушка не имеет иного приданого, кроме своего выезда и четырех овечьих пастбищ или привилегии кормить корову. Но поскольку эта привилегия основана на идеальном, хотя и реальном праве на какой-то неизвестный кусок земли, который однажды может быть установлен; эти права на овечьи пастбища должны передавать вашему воображению нечто более ценное и большего кредита, чем простое преимущество, возникающее из выгоды коровы, которая в этом случае была бы не более чем правом общего пользования. В то время как здесь, по мере того как труд становится дешевле, по мере того как могут случаться несчастья от их морских приключений, каждый человек, обладающий достаточным количеством этих прав на овечьи пастбища, может однажды реализовать их на каком-то особом участке, таком, который будет признан советом собственников адекватным их стоимости; и это причина, по которой эти люди очень неохотно продают эти небольшие права и ценят их больше, чем вы могли бы вообразить. Они являются представлением будущего права собственности, они лелеют в уме владельца скрытую, хотя и далекую надежду, что благодаря своему успеху в следующий китовый сезон он сможет выбрать какой-то предпочтительный участок и там построить себе дом, в который он может удалиться и провести конец своих дней в мире. Совет собственников всегда существует на этом острове, который решает их территориальные разногласия; их права записаны в книгах округа, который представляет этот город, а также каждая передача земель и другие продажи.

Этот остров предоставляет натуралисту мало или вообще не предоставляет объектов, достойных наблюдения: он кажется неровной вершиной песчаной подводной горы, покрытой кое-где щавелем, травой, несколькими кедровыми кустами и низкорослыми дубами; их болота гораздо более ценны из-за торфа, который они содержат, чем из-за ничтожного пастбища их поверхности; те наклонные земли, которые ведут к морским берегам, изобилуют пляжной травой, легким кормом, когда он скошен и высушен, но очень хорошим, когда он съеден зеленым. На восточной стороне острова у них есть несколько участков соляных трав, которые, будучи тщательно огороженными, дают значительное количество этого здорового корма. Среди многих прудов или озер, которыми изобилует этот остров, есть некоторые, которые были созданы вторжением моря, такие как Уивидиа, Длинный, Узкий и несколько других; следовательно, они соленые, а другие пресные. Первые отвечают двум значительным целям, во-первых, позволяя им огораживать остров с большей легкостью; при особых высоких приливах большое количество рыбы входит в них, где они питаются и растут большими, а в некоторые известные сезоны года жители собираются и срезают небольшие бары, которые волны всегда выбрасывают. Этими простыми средствами воды пруда выпускаются, и так как рыба следует за своей родной стихией, жители с помощью соответствующих сетей ловят столько, сколько хотят, на их выходе, без каких-либо других хлопот. Те, которые наиболее распространены, — это полосатый окунь, синяя рыба, том-код, скумбрия, тью-таг, сельдь, камбала, угорь и т. д. Рыбалка — одно из величайших развлечений, которые предоставляет остров. На западном конце лежит гавань Мардикет, образованная Смит-Пойнт на юго-западе, Эл-Пойнт на севере и островом Таканут на северо-западе; но она не так безопасна и не имеет такого хорошего якорного места, как та, возле которой стоит город. Три небольших ручья впадают в нее, которые дают самых горьких угрей, которых я когда-либо пробовал. Между участками Палпус на востоке, долиной Барри и прудом Миакомет на юге и узким прудом на западе, недалеко от мыса Шема, у них есть значительный участок ровной земли, являющийся наименее песчаным и лучшим на острове. Он разделен на семь полей, одно из которых засаживается той частью сообщества, которая имеет на это право. Это называется общей плантацией, простым, но полезным средством, ибо если бы каждый владелец этого участка огораживал свою собственность, это потребовало бы огромного количества столбов и реек, которые, вы должны помнить, должны быть куплены и привезены с материка. Вместо этих частных подразделений надел земли каждого человека бросается в общее поле, которое огораживается за счет сторон; внутри него каждый делает со своей частью земли все, что хочет. Эта кажущаяся общность экономит очень существенные расходы, много труда и, возможно, вызывает своего рода соревнование среди них, которое побуждает каждого удобрять свою долю с величайшей заботой и вниманием. Таким образом, каждые семь лет весь этот участок находится под возделыванием и, обогащенный удобрением и вспашкой, дает впоследствии отличное пастбище; на которое городские коровы, числом 500, ежедневно выводятся городским пастухом и так же регулярно загоняются обратно вечером. Там каждое животное легко находит дом, к которому оно принадлежит, где они обязательно будут хорошо вознаграждены за молоко, которое они дают, подарком отрубей, зерна или какого-либо мучнистого препарата; их экономия очень велика в этом отношении. Их обычно называют участками Тетукема. Вы не должны воображать, что каждый человек на острове является либо землевладельцем, либо занят сельскими операциями; нет, большая часть находится в море; занята в их различных промыслах; другие — просто незнакомцы, которые приходят поселиться как ремесленники, механики и т. д., и даже среди туземцев немногие обладают определенными долями земли: ибо занятые морскими делами или торговлей, они довольствуются обладанием несколькими овечьими пастбищами, с помощью которых они могут иметь, возможно, одну или две коровы. Многие имеют только одну, ибо большое количество детей, которые у них есть, вызвало такие подразделения первоначальной собственности, которые иногда трудно проследить; и несколько самых удачливых в море купили и реализовали большое количество этих первоначальных прав на пастбища. Лучшая земля на острове находится в Палпусе, примечательном ничем, кроме дома для развлечений. Куайес — небольшой, но ценный участок, давно купленный мистером Коффином, где он возвел лучший дом на острове. Благодаря долгому вниманию, близости моря и т. д. этот плодородный участок был хорошо удобрен и теперь является садом Нантакета. Примыкая к нему с западной стороны, есть небольшой ручей, на котором они возвели валяльную мельницу; на востоке — участок, известный под названием Скуам, орошаемый также небольшим ручьем, на котором стоит другая валяльная мельница. Здесь прекрасная суглинистая почва, производящая отличный клевер, который скашивается дважды в год. Эти мельницы готовят всю ткань, которая здесь производится: вы можете легко предположить, что имея такое большое стадо овец, они изобилуют шерстью; часть ее они экспортируют, а остальная прядется их трудолюбивыми женами и превращается в прочные одежды. К юго-востоку находится большое подразделение острова, огороженное само по себе, известное под названием участок Сиасконсет. Это очень неровный участок земли, изобилующий болотами; здесь они выпускают свой откормленный скот или тех, кого они намерены откармливать в стойлах, для своих зимних запасов. Именно на берегах этой части острова, недалеко от Почик-Рип, они ловят свою лучшую рыбу, такую как морской окунь, тью-таг или черная рыба, треска, корюшка, окунь, шадин, щука и т. д. Они возвели несколько рыбацких домов на этом берегу, а также на Санкейтс-Хед и Саффакатче-Бич, где рыбаки живут в рыболовный сезон. Много кустов красного кедра и пляжной травы растет на полуострове Койту; почва легкая и песчаная, и служит вместилищем для кроликов. Именно здесь их овцы находят укрытие во время снежных бурь зимой. На северном конце Нантакета есть длинный мыс земли, выступающий далеко в море, называемый Сэнди-Пойнт; на нем ничего не растет, кроме простой травы; и это место, откуда они часто ловят морских свиней и акул очень изобретательным методом. На этом мысе они обычно гоняют своих лошадей весной года, чтобы кормиться травой, которую он несет, которая бесполезна, когда достигает зрелости. Между этим мысом и главным островом у них есть ценный соляной луг, называемый Кроскати, с прудом того же названия, знаменитым черными утками. Отсюда мы должны вернуться в Скуам, который изобилует клевером и травой стад; те, кто владеет им, не следуют никакому морскому занятию и поэтому не пренебрегают ничем, что может сделать его плодородным и прибыльным. Остальная неописанная часть острова открыта и служит общим пастбищем для их овец. К западу от острова находится остров Таканук, куда весной гонят их молодой скот на корм; он имеет несколько дубовых кустов и два пресноводных пруда, изобилующих чирками, черными казарками и многими другими морскими птицами, принесенными на этот остров близостью их песчаных отмелей и мелей; где тысячи видны кормящимися во время отлива. Здесь у них нет ни волков, ни лис; поэтому те жители, которые живут вне города, выращивают со всей безопасностью столько птицы, сколько хотят; их индейки очень большие и отличные. Летом этот климат чрезвычайно приятен; они не подвержены палящему солнцу континента, жара смягчается морскими бризами, которыми они постоянно освежаются. Зимой, однако, они сурово платят за эти преимущества; чрезвычайно холодно; северо-западный ветер, тиран этой страны, после того как он сбежал с наших гор и лесов, свободный от всех препятствий на своем коротком пути, дует с удвоенной силой и делает этот остров мрачным и неуютным. С другой стороны, добротность их домов, социальное гостеприимство их очагов и их хорошее угощение делают им полное возмещение за суровость сезона; да и снега не такие глубокие, как на материке. Необходимая и неизбежная бездеятельность этого сезона, в сочетании с вегетативным покоем природы, заставляют человечество приостановить свои труды: часто в этот сезон более половины жителей острова находятся в море, рыбача в более мягких широтах.

Этот остров, как уже было намекнуто, кажется вершиной какой-то огромной песчаной горы, предоставляющей несколько акров сухой земли для обитания человека; другие подводные лежат к югу от этого, на разных глубинах и разных расстояниях. Этот опасный регион хорошо известен морякам под названием Нантакетские отмели: это оплоты, которые так мощно защищают этот остров от импульса могучего океана и отражают силу его волн; которые, если бы не накопленные барьеры, уже давно растворили бы его основания и разорвали его на куски. Это те банки, которые давали первым жителям Нантакета их ежедневное пропитание, так как именно с этих отмелей они черпали происхождение того богатства, которым они теперь обладают; и была школой, где они впервые научились рисковать дальше, по мере того как рыба их побережья отступала. Берега этого острова изобилуют мягкопанцирными, твердопанцирными и большими морскими моллюсками, самым питательным моллюском. Их пески, их мели покрыты ими; они размножаются так быстро, что являются неисчерпаемым ресурсом. Эти и большое разнообразие рыбы, которую они ловят, составляют основную пищу жителей. Это было также пищей аборигенов, которых первые поселенцы нашли здесь; потомки которых до сих пор живут вместе в приличных домах вдоль берегов пруда Миакомет, на южной стороне острова. Они — трудолюбивая, безобидная раса, такая же опытная и такая же любящая морскую жизнь, как и их сожители-белые. Задолго до их прибытия они были вовлечены в мелкие войны друг против друга; последние принесли им мир, ибо именно в поисках мира они покинули материк. Этот остров тогда предполагался находящимся под юрисдикцией Нью-Йорка, как и острова Виньярд, Элизабет и т. д., но с тех пор был признан частью провинции Массачусетского залива. Эта смена юрисдикции обеспечила им тот мир, которого они хотели, и в котором их братья так долго отказывали им во дни своего религиозного безумия: так энтузиазм и преследование как в Европе, так и здесь были причиной самых трудных начинаний и средством тех быстрых поселений, которые были сделаны вдоль этих протяженных морских берегов. Этот остров, будучи с тех пор включенным в соседнюю провинцию, стал одним из ее округов, известным под названием Нантакет, а также остров Виньярд — под названием округ Дьюкс. Они пользуются здесь тем же муниципальным устройством в общем с остальными; и поэтому каждый необходимый чиновник, такой как шериф, мировой судья, супервайзеры, оценщики, констебли, смотритель бедных и т. д. Их налоги пропорциональны налогам метрополии, они взимаются, как у нас, по оценкам, согласованным и установленным в соответствии с законами провинции; и по оценкам, сформированным оценщиками, которые ежегодно выбираются народом и чья должность обязывает их принять либо присягу, либо подтверждение. Две трети магистратов, которые у них есть здесь, принадлежат к Обществу Друзей.

Прежде чем я перейду к дальнейшим деталям правительства, трудолюбия, образа жизни и т. д. этого народа, я считаю необходимым дать вам краткий набросок политического состояния, в котором находились туземцы за несколько лет до прибытия белых среди них. Они спешат к полному уничтожению, и это может быть, возможно, последним комплиментом, который когда-либо будет сделан им каким-либо путешественником. Они не были истреблены мошенничеством, насилием или несправедливостью, как это было в столь многих провинциях; напротив, они были встречены этими людьми как братья; особый гений их секты вдохновлял их тем же духом умеренности, который был проявлен в Пенсильвании. До прибытия европейцев они жили рыбой своих берегов; и именно из тех же ресурсов первые поселенцы были вынуждены черпать свое первое пропитание. Неясно, было ли первоначальное право графа Стерлинга или право герцога Йоркского основано на честной покупке почвы или нет; какая бы несправедливость ни была совершена в этом отношении, она не может быть отнесена на счет тех Друзей, которые купили у других, которые, несомненно, основывали свое право на индейских грантах: и если их число теперь так уменьшилось, это не должно быть приписано ни тирании, ни насилию, а некоторым из тех причин, которые непрерывно производили те же эффекты от одного конца континента до другого, везде, где обе нации были смешаны. Этот незначительный участок, как и морские берега большого полуострова, был заполнен этими людьми; большое изобилие моллюсков, устриц и другой рыбы, на которой они жили и которую они легко ловили, поразительно увеличило их число. История не сообщает нам, к какой конкретной нации принадлежали аборигены Нантакета; однако весьма вероятно, что они в древности эмигрировали с противоположного побережья, возможно, из Хайанниса, который находится всего в двадцати семи милях. Поскольку они тогда говорили и до сих пор говорят на наттикском, разумно предположить, что они должны были иметь некоторое родство с этой нацией; или же что наттикский, подобно гуронскому, в северо-западных частях этого континента, должен был быть самым преобладающим в этом регионе. Мистер Эллиот, выдающийся новоанглийский богослов и один из первых основателей той великой колонии, перевел Библию на этот язык в 1666 году, которая была напечатана вскоре после этого в Кембридже, недалеко от Бостона; он перевел также катехизис и многие другие полезные книги, которые до сих пор очень распространены на этом острове и ежедневно используются теми индейцами, которых учат читать. Молодые европейцы изучают его с той же легкостью, что и свои собственные языки; и с тех пор говорят на нем как легко, так и бегло. Являются ли нынешние индейцы потомками древних туземцев острова, или они являются остатками многих различных наций, которые когда-то населяли регионы Машпи и Нобскуссет, на полуострове, ныне известном под названием Кейп-Код, никто не может сказать положительно, даже они сами. Последнее мнение кажется мнением самых разумных людей острова. Настолько преобладающей является склонность человека ссориться и проливать кровь; настолько он склонен к разделениям и партиям; что даже древние туземцы этого маленького пятнышка были разделены на два сообщества, закоренело воюющих друг с другом, как более могущественные племена континента. Что, как вы воображаете, было причиной этой национальной ссоры? Все побережье их острова в равной степени изобиловало тем же количеством рыбы и моллюсков; в этом случае не могло быть никакой ревности, никаких мотивов для гнева; страна не давала им никакой дичи; можно было бы подумать, что это должна была быть страна гармонии и мира. Но посмотрите на уникальную судьбу человеческого рода, всегда уступающего во многих случаях более верному инстинкту животных; среди которых индивидуумы одного вида всегда друзья, хотя и выращенные в разных климатах: они понимают один и тот же язык, они не проливают кровь друг друга, они не едят плоть друг друга. Та часть этих грубых людей, которая жила на восточных берегах острова, с незапамятных времен пыталась уничтожить тех, кто жил на западе; последние, вдохновленные тем же злым гением, не отставали в возмездии: так существовала вечная война между этими людьми, основанная не на другой причине, кроме случайного места их рождения и проживания. С течением времени обе стороны стали настолько малочисленны и обезлюдели, что немногие оставшиеся, опасаясь, что их раса может полностью вымереть, к счастью, подумали о средстве, которое предотвратило их полное уничтожение. За несколько лет до прихода европейцев они взаимно согласились установить разделительную линию, которая должна была разделить остров с севера на юг; люди запада согласились не убивать людей востока, если только они не будут найдены нарушающими западную часть линии; люди последней вступили во взаимное соглашение. Этими простыми средствами мир был установлен среди них, и это единственная запись, которая, кажется, дает им право на наименование людей. Это счастливое поселение положило конец их кровавым грабежам, никто не пал впоследствии, кроме нескольких опрометчивых неосторожных индивидуумов; напротив, они сильно размножились. Но другое несчастье ожидало их; когда пришли европейцы, они заразились оспой, и их неправильное лечение этого расстройства смело большое количество: за этим бедствием последовало использование рома; и это две основные причины, которые так сильно уменьшили их число, не только здесь, но и по всему континенту. В некоторых местах целые нации исчезли. Несколько лет назад три индейских каноэ, возвращаясь в Детройт с Ниагарского водопада, неудачно заразились оспой от европейцев, с которыми они торговали. Она вспыхнула недалеко от длинного мыса на озере Эри, там они все погибли; их каноэ и их товары были впоследствии найдены некоторыми путешественниками, идущими тем же путем; их собаки были еще живы. Помимо оспы и использования спиртных напитков, двух величайших проклятий, которые они получили от нас, существует своего рода физическая антипатия, которая одинаково сильна от одного конца континента до другого. Везде, где они случаются быть смешанными или даже жить по соседству с европейцами, они становятся подверженными множеству несчастных случаев и бедствий, жертвами которых они всегда становятся: таковы специфические лихорадки, к которым они были чужды раньше, и погружение в своеобразную своего рода вялость и лень. Это неизменно было так везде, где происходило то же объединение; как в Наттике, Машпи, Сокканокете в границах Фалмута, Нобскуссете, Хоуратонике, Монхаусете и Виньярде. Даже сами могавки, которые когда-то были такими многочисленными и такими прославленными воинами, теперь сократились до менее чем 200 с тех пор, как европейские поселения ограничили территории, которые зарезервировали их предки. За три года до прибытия европейцев на Кейп-Код ужасная болезнь смела очень многих вдоль его побережий, что сделало высадку и вторжение наших предков гораздо более легкими, чем это могло бы быть в противном случае. В 1763 году более половины индейцев этого острова погибли от странной лихорадки, которой европейцы, ухаживавшие за ними, никогда не заражались; они кажутся расой, обреченной отступать и исчезать перед превосходящим гением европейцев. Единственный древний обычай этих людей, который помнят, заключается в том, что в их взаимных обменах сорок высушенных на солнце моллюсков, нанизанных на нить, проходили за стоимость того, что можно было бы назвать медью. Они были чужды использованию и ценности вампума, так хорошо известного тем, кто на материке. Немногие семьи, оставшиеся сейчас, кротки и безобидны; их древняя свирепость исчезла: они были рано христианизированы новоанглийскими миссионерами, как и те из Виньярда и нескольких других частей Массачусетса; и по сей день они остаются строгими блюстителями законов и обычаев этой религии, будучи тщательно обученными в молодости. Их оседлая жизнь привела их к этой степени цивилизации гораздо более эффективно, чем если бы они все еще оставались охотниками. Они любят море и являются опытными моряками. Они научились у квакеров искусству ловли как трески, так и кита, в результате чего пятеро из них всегда составляют часть комплекта людей, необходимых для оснащения китобойной лодки. Многие переехали сюда из Виньярда, по каковой причине они более многочисленны на Нантакете, чем где-либо еще.

Удивительно, какая перемена произошла с ними менее чем за двести лет! Что стало с теми многочисленными племенами, которые некогда населяли обширные берега великого залива Массачусетс? Даже от Нумкига (Сейлем), Согуса (Линн), Шоумета (Бостон), Патаксета, Напусета (Милтон), Матапана (Дорчестер), Уайнесимета (Челси), Пойассета, Поканокета (Нью-Плимут), Суэканоссета (Фалмут), Титикута (Чатем), Нобскуссета (Ярмут), Носсита (Истхэм), Хаянниса (Барнстейбл) и многих других, живших на морском побережье протяженностью более трехсот миль; не говоря уже о тех могущественных племенах, что некогда обитали между реками Гудзон, Коннектикут, Пискатакуа и Кеннебек, — мехикаудретах, могинах, пекотах, наррагансетах, ниантиках, массачусетсах, вампоноагах, нипнетах, таррантинах и прочих, — от них не осталось ничего, и всякая память о них стерлась; не сохранилось никаких следов тех полчищ, что некогда населяли эту страну и наполняли собой оба берега великого полуострова Кейп-Код: не осталось даже ни одного потомка знаменитого Маскономео (сачема Кейп-Энн); ни одного потомка Массасойта, отца Метакомета (Филиппа) и Вамсутты (Александра), того самого, кто первым передал часть земель Плимутской компании. Все они исчезли либо в войнах, которые вели против них европейцы, либо истлели, собравшись в некоторых из своих древних поселений, в презрении и забвении: от них не осталось ничего, кроме одного необычайного памятника, и даже им они обязаны трудолюбию и религиозному рвению европейцев, — я имею в виду Библию, переведенную на наттикский язык. Многие из этих племен, уступая превосходящей силе белых, отступили в свои древние деревни, собирая рассеянные остатки некогда многочисленных народов; и в своих дарственных на земли они резервировали за собой и потомками определенные участки, прилегавшие к ним. Забыв там свои древние обычаи, они жили в мире; через несколько лет их территории оказались окружены владениями европейцев, вследствие чего они стали ленивыми, бездеятельными, не желающими и не способными подражать нам или заниматься нашими ремеслами, и за несколько поколений либо полностью вымерли, либо перебрались на Виньярд или на этот остров, чтобы воссоединиться с теми соплеменниками, которые согласились их принять. Такова судьба многих народов, некогда воинственных и независимых; то, что мы видим сейчас на материке или на этих островах, можно справедливо считать единственными остатками тех древних племен. Позвольте мне воздать, быть может, совершенно бесполезную дань уважения по крайней мере тем из них, кто населял великий полуостров Намсет, ныне Кейп-Код, чьи имена и древнее местоположение мне хорошо известны. Этот полуостров был разделен на два больших региона; тот, что находился со стороны залива, был известен под названием Нобскуссет, по одному из его городов; столица называлась Носсит (ныне Истхэм); отсюда индейцев того региона называли индейцами Носсита, хотя они жили в деревнях Памет, Носсет, Паши, Потомакет, Соктуовокет, Нобскуссет (Ярмут).

Регион на стороне Атлантики назывался Машпи и включал племена Хаяннис, Костоуэт, Вакуит, Скутин, Саконассет, Машпи и Намсет. Многие из этих индейских поселений впоследствии превратились в процветающие европейские поселения, известные под другими названиями; ибо, поскольку туземцы были отличными знатоками земли, которую они к тому же удобряли раковинами своих рыб и т. д., последние не могли сделать лучшего выбора; хотя в целом этот великий полуостров представляет собой лишь песчаную сосновую полосу, за исключением нескольких хороших мест. Он разделен на семь тауншипов, а именно: Барнстейбл, Ярмут, Харвич, Чатем, Истхэм, Памет, Намсет, или Провинстаун, на самой оконечности мыса. И все же они весьма густонаселены, хотя я затрудняюсь понять, чем живут их обитатели, помимо моллюсков, устриц и рыбы; их сосновые земли — самая неблагодарная почва в мире. Священник Намсета, или Провинстауна, получает от правительства Массачусетса жалованье в пятьдесят фунтов стерлингов в год; и такова бедность жителей этого места, что, будучи не в состоянии платить ему деньгами, каждый глава семьи обязан давать ему по двести «лошадиных ног» (морских моллюсков), которыми этот первобытный священник удобряет землю своего прихода, которую возделывает сам: ибо на этих скудных почвах ничего не растет без помощи этого необычного удобрения, а четырнадцать бушелей кукурузы считаются хорошим урожаем. Но пора вернуться из отступления, которое, надеюсь, вы мне простите. Нантакет — это великая кузница моряков, лоцманов, каботажников и рыбаков, промышляющих на банках; как территория, принадлежащая провинции Массачусетс, он ежегодно пользуется преимуществами суда общих тяжб, а апелляции подаются в верховный суд в Бостоне. Я уже отмечал, что Друзья (квакеры) составляют две трети магистратуры этого острова; таким образом, они являются владельцами его территории и главными правителями его жителей; но при всем этом аппарате закона его принудительные полномочия требуются крайне редко. Редко случается, чтобы кого-то штрафовали или наказывали; их тюрьма не внушает ужаса; с момента основания этого города, а это более ста лет назад, здесь никто не был казнен по приговору суда. Торжественные трибуналы, публичные казни, унизительные наказания здесь совершенно неизвестны. Я не видел ни губернаторов, ни государственного блеска; ни показных магистратов, ни лиц, облеченных бесполезным достоинством: здесь не существует никаких искусственных призраков — ни гражданских, ни религиозных; перед вашими глазами не предстают виселицы, нагруженные виновными гражданами; нет солдат, назначенных штыками принуждать соотечественников к рабской покорности. Но как общество, состоящее из 5000 человек, сохраняется в узах мира и спокойствия? Как слабые защищены от сильных? — Я скажу вам. Праздность и бедность, причины столь многих преступлений, здесь неизвестны; каждый ищет в своем законном деле тот честный заработок, который его кормит; все их время заполнено, будь то на берегу или в море. Вероятное ожидание разумной прибыли или доброй помощи в случае неудачи делает их чуждыми распутным уловкам. Простота их нравов сокращает перечень их потребностей; закон, находящийся поблизости, всегда готов прийти на помощь тем, кто в ней нуждается. Большая часть из них всегда в море, охотясь на китов или добывая треску с поверхности банок: некоторые с величайшим усердием возделывают свои маленькие фермы; другие заняты различными ремеслами; третьи снова обеспечивают все необходимые ресурсы для оснащения своих судов или исправления случившихся несчастий, присматривая будущие рынки сбыта и т. д. Такова череда тех различных сцен деятельности, которые наполняют меру их дней; по крайней мере, той части их жизни, которая оживлена здоровьем, бодростью и энергией. Редко порок произрастает на таком бесплодном песке, который не дает ничего без крайнего труда. Как могли бы обычные глупости общества пустить корни в столь презренной почве; они обычно процветают на ее сочных соках: здесь же нет ничего, кроме того, что служит полезным, необходимым и неотъемлемым удобствам жизни. Эта земля неизбежно должна порождать либо здоровье, умеренность и великое равенство условий, либо самую жалкую нищету. Если бы нравы роскошных стран были привнесены сюда, они, подобно эпидемической болезни, уничтожили бы все; большинство из них не просуществовало бы и месяца, они были бы вынуждены эмигрировать. Как и во всех обществах, кроме обществ туземцев, между индивидами неизбежно должно существовать некоторое различие, ибо должны быть люди более возвышенные, чем остальные, либо своим богатством, либо своими талантами; так и здесь есть те, кого вы могли бы назвать высшими, средними и низшими; и это различие всегда будет более заметным среди людей, живущих морскими походами, чем среди тех, кто живет возделыванием своей земли. Первые подвергаются большему риску и больше рискуют: прибыль и несчастья, сопутствующие такому образу жизни, неизбежно должны вносить большее неравенство, чем среди последних, где равный раздел земли не предлагает короткого пути к превосходству в богатстве. Единственное различие, которое может возникнуть между ними, — это различие в трудолюбии и, возможно, в лучшем качестве почвы: градации, которые я здесь наблюдал, основаны не более чем на успехе или неудаче их морских предприятий и не проистекают из образования; оно одинаково во всех классах, простое, полезное и лишенное украшательств, как и их одежда и дома. Это необходимое различие в их состояниях, однако, не вызывает тех сердечных мук, которые в других обществах порождают преступления. Окружающее их море в равной степени открыто для всех и предоставляет всем равное право на шанс на удачу. Коллектор из Бостона — единственный королевский чиновник, который появляется на этих берегах, чтобы получить ничтожные пошлины, которые эта община должна тем, кто их защищает и под сенью чьих крыльев они плавают во все части света.