«Письма из Египта»

Четверг. Вчера днем я снова ездила на остров, чтобы посмотреть на посевы и показать Салли дом моего друга-фермера Омара и деревню Мустафы. Конечно, нам пришлось поесть, и мы вернулись домой только тогда, когда луна уже давно взошла. Брат Мустафы Абдурахман ходил с нами, такой благородный на вид человек, высокий, худой, статный и энергичный, с седой бородой и суровыми чертами лица, но гибкий и с блестящими глазами, как мальчик, презирающий любой транспорт, кроме собственных ног, и совершенно сухой, пока мы «сбегали вниз». Он был как Вооз, богатый джентльмен-крестьянин — ничто, кроме библейских персонажей, не давало представления о богатом феллахе. Мы сидели и пили свежее молоко в «шалаше в саду огурцов» («шалаш» — это аккуратная хижина из пальмовых ветвей) и видели, как луна поднимается над горами и освещает все, как более мягкое солнце. Здесь вы видите все цвета так же хорошо при лунном свете, как и днем; поэтому она не выглядит такой яркой, как луна на Мысе, или даже такой, как я видела в Париже, где она отбрасывает резкие черные тени и белый свет. Ночь здесь — это нежный, приглушенный, мечтательный, какой-то заколдованный день. Мой турецкий знакомый из Карнака только что был здесь; он хвастался своим домом в Дамаске и приглашал меня поехать с ним после здешнего урожая, а также своей прекрасной женой в Сирии, а затем умолял меня не упоминать о ней его женам здесь.

Сейчас очень жарко; что будет в июне? Сейчас в моей тенистой комнате в полдень 86°; в два или три часа будет жарче. Но утро и вечер восхитительны. Я постепенно сбрасываю одежду; чулки невыносимы. Тем временем мой кашель почти прошел, и боль совсем ушла. Я чувствую себя намного сильнее; ужасное чувство истощения покинуло меня; полагаю, у меня в теле должна быть кровь саламандры, чтобы оживляться от такой жары. Салли совершенно здорова; кажется, в настоящее время ей ничуть не хуже.

Суббота. Это отправится завтра с какими-нибудь путешественниками, последними зимними ласточками. Вчера мы вместе ездили к Гробницам царей на противоположном берегу. Горы были раскалены, и солнце зашло в Аменти, все в огне. Мы встретили господина Дюммихена, немца, который живет в храме Дейр-эль-Бахри, переводя надписи, и спустились в гробницу Бельцони. Господин Дюммихен перевел для нас много вещей, которые были очень любопытны, и я думаю, что красота рисунка фигур поразила меня больше, чем в прошлом году. Лицо Богини западного берега, Аменти, Атор или Гекаты, восхитительно, когда она приветствует Царя в своих владениях; смерть никогда не была нарисована так прекрасно. Дорога длинная и самая дикая — поистине через долину смертной тени — ни насекомого, ни птицы. Наша поездка домой при лунном свете была невероятно красива. Арабы, которые следовали за нами, были чрезвычайно забавны, слыша, как я перевожу с немецкого на английский, и как я говорю по-арабски; они спрашивали, не драгоман ли я всех языков мира. У одного из них были забавные теории об «Амеллике» (Америке), как они всегда произносят. Был ли Царь очень могущественным, что страну назвали «Аль-Мелеке» (Цари)? Я сказала: «Нет: там все Цари: ты был бы Царем, как и остальные». Мой друг совершенно не одобрил: «Если все Цари, они должны все отнимать друг у друга деньги» — восхитительная идея о царском призвании.

Когда мы высадились на противоположном берегу, я сказала маленькому Ахмету вернуться на пароме, на котором он привез мне моего осла; через четверть часа я увидела его рядом с собой. Гид спросил, почему он не уехал, как я ему велела. «Кто бы позаботился о госпоже?» — обезьянка размером с Рейни. Конечно, он устал, и по дороге домой я велела ему запрыгнуть позади меня en croupe, по-феллахски. Я думала, что арабы никогда не перестанут смеяться и говорить «Валла» и «Машалла». Шейх Юсуф говорил о раскопках и шокирован тем, как пинают мумии. Один мальчик сказал ему, что они не мусульмане, в качестве оправдания, и он сурово отчитал его и сказал, что это харам (проклято) делать так с детьми Адама. Он говорит, что они научились этому во многом у Мариетта-бея, но я подозреваю, что так было всегда у феллахов. Сегодня дует страшный ветер; отлично для зерна. На ферме Мустафы готовятся к урожаю, пекут хлеб и выбирают молодого бычка, чтобы зарезать для жнецов. Сегодня не жарко; всего 84° в прохладной комнате. Пыль ужасна при этом сильном ветре; все скрипит на зубах, и он закрывает солнце. Мне посоветовали есть сырой лук каждый день во время Хамсина для здоровья и процветания. Это тоже должно быть пережитком Древнего Египта. Как же я тоскую по тебе и детям. Иногда я чувствую себя довольно подавленно, но нет смысла все это говорить. И я намного лучше и сильнее. Я довольно хорошо перенесла долгую поездку и некоторые карабканья вчера вечером.

6 апреля 1864 г.: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор, 6 апреля 1864 г.

Дорогой Алик,

Я получила твое письмо от 10 марта два дня назад; также одно от Хекекяна-бея, который настоятельно советует мне остаться здесь на лето и «выпарить» мою болезнь. С тех пор как я писала в последний раз, сильная жара спала, и сейчас у нас 76°–80°, с сильными северными бризами вверх по реке — великолепная погода, ни слишком жарко, ни холодно в любое время. Вчера вечером я ходила на гумно посмотреть, как статные волы топчут зерно, и ужинала там с Абдурахманом жареным зерном, сметаной и яйцами, и видела, как жнецы получают свою плату, каждый — сноп пшеницы в соответствии с проделанной работой — самое прекрасное зрелище. Грациозные, полуголые, коричневые фигуры, нагруженные снопами; некоторые заработали так много, что их матерям или женам приходилось помогать нести это, а маленькие, похожие на оленят, совершенно голые мальчики плелись прочь, такие гордые своими маленькими снопами пшеницы или хуммуса (разновидность вики, которую едят как в зеленом, так и в жареном виде). Сакка (водонос), который приносил воду для мужчин, получает горсть от каждого и гонит домой своего осла с пустыми бурдюками и тяжелым грузом пшеницы, а цирюльник, который в этом году брил все эти коричневые головы в долг, получает свою плату, и все веселы и счастливы в своей мягкой, тихой манере; здесь нет пива, чтобы сделать мужчин потными, шумными и вульгарными; урожай — самая изысканная пастораль, которую вы можете себе представить. Мужчины работают семь часов в день (т. е. восемь, с получасовыми перерывами на отдых и еду) и еще семь ночью; они уходят домой на закат обедать, немного спят, а затем снова за работу — эти «ленивые арабы»! Человек, который погоняет волов на гумне, получает полторы меры за свою дневную и ночную работу, я имею в виду обмолоченного зерна. Как только пшеница, ячмень, аддас (чечевица) и хуммус будут срезаны, мы посеем дурру двух видов, обычную кукурузу и египетскую, и посадим сахарный тростник, а позже — хлопок. Люди работают очень тяжело, но здесь они хорошо едят, и, получая плату зерном, они получают преимущество от высокой цены на зерно в этом году.

Я рассказывала тебе, как украли мой кошелек и о разбирательствах по этому поводу. Что ж, Мустафа несколько раз спрашивал меня, что я хочу сделать с вором, который провел здесь двадцать один день в кандалах. С моими абсурдными английскими представлениями о справедливости я отказалась вообще вмешиваться, и у нас с Омаром вышла целая ссора, потому что он хотел, чтобы я сказала: «О, бедный человек, отпустите его; я оставляю это дело Богу». Я думала, что Омар абсурден, но ошибалась я. Власти решили, что это очень обяжет меня, если бедного дьявола накажут с «суровостью, выходящей за рамки закона», и если бы не пришел шейх Юсуф и не объяснил характер разбирательства, человека отправили бы на рудники в Фазоглу пожизненно, из вежливости ко мне, мудиром Кены Али-беем. Не было альтернативы между моим «прощением его ради любви к Богу» или отправкой его на верную смерть в климате, невыносимом для этих людей. Мустафа и компания изо всех сил пытались помешать шейху Юсуфу говорить со мной, из страха, что я рассержусь и буду жаловаться в Каире, если моя месть не обрушится на вора, но он сказал, что знает меня лучше, и принес протокол, чтобы показать мне. Представь мое смятение! Я пошла к Селиму-эфенди и к кади с шейхом Юсуфом и умоляла, чтобы человека отпустили и вообще не отправляли в Кену. Уладив это, я сказала, что считала правильным, чтобы жители Карнака заплатили деньги, которые я потеряла, в качестве штрафа за их плохое поведение по отношению к незнакомцам, но что мне не нужны они ради самих денег, которые я, соответственно, отдам бедным Луксора в мечети и в церкви (громкие аплодисменты толпы). Я спросила, сколько мусульман и сколько назарани (христиан), чтобы разделить три с половиной наполеона в соответствии с количеством. Шейх Юсуф присудил один наполеон церкви, два — мечети, а половину — месту для питья воды — себилю, что также было встречено аплодисментами. Затем я сказала: «Отправим ли мы деньги епископу?», но один почтенный пожилой копт сказал: «Малиш! (неважно) лучше отдайте все шейху Юсуфу; он пошлет хлеб в церковь». Затем кади произнес мне прекрасную речь и сказал, что я вела себя как великая эмира и та, кто боится Бога; а шейх Юсуф сказал, что знает, что у англичан есть милосердие в желудках, и что у меня особенно мусульманские чувства (как мы говорим, христианское милосердие). Вы когда-нибудь слышали о таком состоянии отправления правосудия? Конечно, симпатия здесь, как и в Ирландии, в основном на стороне «бедного человека» в тюрьме — «в беде», как мы говорим. Я обнаружила, что, соответственно, огромное количество споров решается частным арбитражем, и Юсуфа постоянно посылают решать споры между враждующими сторонами, которые придерживаются его решения, а не идут в суд; или же пять или шесть уважаемых людей призываются сформировать своего рода любительское жюри и уладить дело. В уголовных делах, если обвинитель могущественен, он делает все по-своему; если заключенный может дать большую взятку, он склонен выйти сухим из воды. Все взывание к моему состраданию было вполне en règle. Еще одна черта Египта.

На днях мы обнаружили, что все наши кувшины для воды пусты, а наш дом не окроплен. При наведении справок оказалось, что все сакка разбежались, забрав с собой свои семьи и имущество, и ушли неизвестно куда, вследствие того, что какие-то «лица, имеющие власть», один из них — турецкий кавас (полицейский), заставили их носить воду для строительных нужд по такой низкой цене, что они не могли этого вынести. Мой бедный сакка ушел без оплаты за целый месяц — два шиллинга! — самая высокая плата, которую когда-либо давали в Луксоре. Меня интересует другая история. Я слышала, что одна смелая женщина здесь ездила в Кену и пригрозила мудиру, что поедет в Каир и будет жаловаться самому Эффендине на несправедливый призыв в солдаты — забрали ее единственного сына, в то время как другие откупились. Она пройдет пешком в эту жару весь путь, если только ей не удастся напугать мудира, что, поскольку она из более энергичного пола в этой стране, ей, возможно, удастся сделать. Видишь, эти саиди немного менее терпеливы, чем нижнеегиптяне. Сакка могут бастовать, а женщина может противостоять мудиру.

Вас бы позабавил здешний базар. Там есть цирюльник, а по вторникам продают немного бус, ситца и табака. Единственный ремесленник — ювелир! Мы прядем и ткем свою собственную коричневую шерстяную одежду и не имеем других потребностей, но золотые ожерелья, а также кольца в нос и серьги обязательны. Это самый безопасный способ накопления, и он счастливо сочетает сбережение с хвастовством. Можете ли вы представить дом без кроватей, стульев, столов, чашек, стаканов, ножей — короче говоря, без ничего, кроме печи, нескольких горшков и кувшинов для воды, пары деревянных ложек и нескольких циновок, на которых можно спать? И все же люди счастливы и вполне цивилизованны, которые так живут. Арабский повар своими пальцами и одним котелком чудесным образом приготовит вам отличный обед. Упрощение жизни, возможное в таком климате, невообразимо, если его не увидеть. У турецких дам, которых я навещаю в Карнаке, немногим больше. Они очень любят меня и всегда хотят, чтобы я осталась и поспала, но как я могла бы спать в своей одежде на циновке-диване, бедная избалованная европейка, которой я являюсь? Но они жалеют и удивляются гораздо больше отсутствию моего «хозяина». Я сделала плохую оговорку и сказала «мой муж» перед Абдул Рафиа, хозяином дома. Дамы рассмеялись и ужасно покраснели, и я почувствовала себя очень неловко, но через несколько минут они отыгрались на мне, задав несколько вопросов совершенно спокойно.

Я едва знаю, что мне придется делать. Если жара не окажется невыносимой, я останусь здесь; если я не смогу ее вынести, я должна буду спуститься вниз по реке. Я спросила Омара, сможет ли он вынести здесь лето, такое скучное для молодого человека, любящего немного кофейни и сплетен, потому что, если он не сможет, он может уехать на время и снова присоединиться ко мне, так как я могла бы справиться с каким-нибудь человеком здесь. Он буквально заплакал, поцеловал мои руки и заявил, что никогда не был так счастлив, как со мной, и не мог бы отдыхать, если бы думал, что у меня нет всего, что мне нужно. «Я ваш мамлюк, а не ваш слуга — ваш мамлюк». Я действительно верю, что эти люди иногда любят своих английских хозяев больше, чем свой собственный народ. Омар, безусловно, проявлял величайшую привязанность ко мне во всех случаях.

7 апреля 1864 г.: миссис Росс

Миссис Росс.

Луксор, 7 апреля 1864 г.

Дорогая Джанет,

Я продолжаю чувствовать себя довольно хорошо. Десять дней назад у нас была сильная жара; сейчас совсем прохладно. Идет уборка урожая, и никогда во сне я не видела более прекрасного зрелища, чем весь этот процесс. Один мой знакомый, некий Абдурахман, — это Вооз, и когда я сидела с ним на гумне и ела жареное зерно, я чувствовала себя совершенно озадаченной, действительно ли я жива или существую только в воображении в Книге Руфи. Это такой кейф, которым наслаждаешься под пальмами, с такой сценой. Урожай здесь великолепный; я никогда не видела таких посевов. Болезней скота нет, но среди людей много болезней; мне приходится практиковать очень широко, и я часто чувствую себя очень встревоженной, так как не могу отказать бедным душам и дать им лекарство, испытывая при этом сильные сомнения. Представь, что Хекекян-бей не может достать мне арабский словарь в Каире. Должно быть, мне придется послать в Лондон, что кажется едва ли стоящим того. Хотела бы я, чтобы ты увидела моего учителя, шейха Юсуфа. Я никогда раньше не видела благочестивого человека, такого милого и доброго, как он. Он чрезвычайно набожен и совсем не фанатичен — трудное сочетание; и, более того, он прекрасен на вид и имеет самый красивый и веселый смех, какой только возможен. Совершенно любопытно видеть смесь своего рода учености с полным невежеством и великим суеверием, и таким совершенным благородством и красотой характера. Это в точности как общение со святым Иоанном.

Я ужасно хочу уметь рисовать или фотографировать. Группа у шейха эль-Абабде вчера вечером была восхитительна, все, кроме моей уродливой шляпы и меня самой. Черные локоны, грязные белые драпировки и устаревшее оружие — грациозный великолепный шейх, «черный, но прекрасный», как Суламита — я думала об Антаре и Абу-Зейде.

Передай мой салам госпоже Тасту и спроси ее, могу ли я остаться здесь, или если я спущусь вниз по течению во время жары, могу ли я вернуться следующей зимой, и в этом случае я могла бы оставить некоторые из своих вещей. Хекекян настоятельно советует мне остаться здесь и думает, что жара будет полезна. Я попробую; 88° казались мне удивительно подходящими, мой кашель намного лучше.

14 апреля 1864 г.: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор, 14 апреля 1864 г.

Дорогой Алик,

Я только что получила твое письмо от 18 марта, которое ходило за Джанет, охотившейся в Телль-эль-Кебире. У нас был страшный ветер Хамсин, а теперь сильный северный ветер, совершенно свежий и прохладный. Во время Хамсина термометр показывал 92°, но мне это не повредило. К счастью, я очень здорова, так как много работаю, поскольку вспыхнула странная эпидемия, и я — хакима (женщина-врач) Луксора. Хаким-паша из Каира приехал и напугал людей, сказав им, что это заразно, и Юсуф забыл свою религию настолько, что умолял меня не проводить весь день в хижинах людей; но мы с Омаром презирали опасность, я была уверена, что это не инфекционно, а Омар говорил: «Мин Аллах» (от Бога). У людей происходит закупорка кишечника, и они умирают через восемь дней, если их не лечить; все, кто присылал за мной вовремя, выздоровели. Альхамдулиллях, что я могу помочь бедным душам. Сейчас урожай, и тяжелая работа, и период сильной жары, и зеленое зерно, бобы и т. д., которые они едят, вызывают болезнь. Затем копты постятся, отказываясь от всей животной пищи, и полны зеленых бобов, салата и зеленого зерна. Мустафа пытался убедить меня не давать лекарства, из страха, что те, кто умер, сойдут за отравленных, но мы с Омаром уверены, что это только для оправдания его собственного эгоизма. Омар — отличный помощник. Епископ пытался заработать денег, намекая, что если я запрещу своим пациентам поститься, я могла бы заплатить за их послабление. Один бедный, раздражительный маленький человек отказался от куриного бульона и сказал мне, что у нас, европейцев, наш рай в этом мире; Омар выкрикнул «кельб» (собака), но я остановила его и сказала: «О мой брат, Бог создал христиан Англии не такими, как христиан Египта, и, конечно, не осудит никого из нас за это; да найдешь ты лучший рай в будущем, чем тот, которым я наслаждаюсь здесь сейчас». Омар обнял меня и сказал: «О ты, добрая, конечно, наш Господь вознаградит тебя за то, что ты поступаешь так с кротостью мусульманки и целуешь руку того, кто бьет тебя по лицу». (Смотри, как каждая религия претендует на смирение.) Сулейман был не доволен проявлением милосердия своего собрата-христианина. Кажется странным, что копты низшего класса не благословляют нас и не благодарят Бога за наше здоровье, как мусульмане. Большинство моих пациентов — христиане, и некоторые из них действительно очень милые люди. Люди здесь назвали меня Ситти (Госпожа) Нур-ала-Нур. Бедная женщина, чьего единственного ребенка, молодого человека, я была счастлива вылечить, когда он был ужасно болен, целовала мои ноги и спрашивала, под каким именем молиться за меня. Я сказала ей, что мое имя означает Нур (свет — lux), но так как это одно из имен Бога, я не могу его использовать. «Твое имя — Нур-ала-Нур», — сказал мужчина, который был в комнате. Это означает что-то вроде «Бог в твоем разуме» или «свет от света», и Нур-ала-Нур осталось; сочетание одного из имен Бога вполне уместно, как Абдалла, Абдурахман и т. д. Я выпросила немного лекарств у графини Браницкой, которая проезжала на днях; когда все закончится, я не знаю, что буду делать. Я собираюсь попробовать сделать касторовое масло; не знаю как, но попробую, и Омар воображает, что сможет с этим справиться. Болезнь скота также отчаянно вспыхнула в Эсне, и мы видим, как мертвые животные плывут мимо весь день. Конечно, скоро она будет и у нас.

Воскресенье, 17 апреля. — Эпидемия, кажется, закончилась, но все еще много желудочной лихорадки и т. д. Хаким из Кены только что был здесь — такой приятный, умный молодой человек, говорящий по-итальянски идеально, а по-французски очень хорошо. Он сын какого-то феллаха из Нижнего Египта, посланный учиться в Пизу, и не потерял арабской благовоспитанности и элегантности из-за френджи (иностранного) образования. Мы очень подружились, и молодой хаким был в восторге от моей любви к его народу и моего высокого мнения об их интеллекте. Он ушел осматривать больных и должен снова встретиться со мной и дать мне указания. Он был очень несчастен, что не мог снабдить меня лекарствами; их нельзя купить выше Каира, кроме как у больничных врачей, которые продают государственные лекарства, как это делал итальянец в Асьюте. Но Али-эфенди слишком честен для этого. Старый епископ нанес мне вчера визит продолжительностью три с половиной часа, и pour me tirer une carotte (чтобы вытянуть из меня подарок) он прислал мне голову сахара, так что я должна послать подарок «для церкви», чтобы его употребили в виде раки. Старик был не очень трезв и просил вина. Я хладнокровно сказала ему, что нам харам (запрещено) пить в течение дня — только за обедом. Я никогда не буду давать христианам пить здесь, и теперь они перестали настаивать, чтобы я пила спиртное в их домах. Епископ предложил изменить время молитвы для меня и пустить меня в Хейкель (куда женщинам нельзя входить) в Страстную пятницу, которая будет через восемнадцать дней. От всего этого я отказалась и сказала, что пойду на крышу церкви и буду смотреть вниз через окно вместе с другими харимат (женщинами). Омар поцеловал руку епископа, а я сказала: «Что! Ты целуешь его руку, как копт?» «О да, он старик и слуга моего Бога, но ужасно грязный», — добавил Омар; и это была чистая правда. Его присутствие распространяло страшный монашеский запах святости. Епископ должен быть монахом, так как священники женаты.

Понедельник. — Сегодня Али-эфенди-эль-Хаким пришел рассказать мне, как он пытался увидеть моих пациентов и потерпел неудачу; все семьи заявили, что они здоровы, и не пустили его. Таково глубокое недоверие ко всему, что связано с правительством. Все они ждали, пока он уйдет, а затем снова пришли ко мне со своими недугами. Я ругалась, а они все говорили: «Валла, я Ситт, я Эмира; это Хаким-паша, и он отправил бы нас в больницу в Кену, а потом они бы нас отравили; клянусь твоими глазами, не сердись на нас и не переставай проявлять к нам сострадание из-за этого». Я сказала: «Али-эфенди — араб, мусульманин и эмир (джентльмен), он дал мне хороший совет и дал бы еще больше», и т. д. Никакого толку. Он государственный врач, а они предпочли бы умереть и проглотят что угодно от эль-Ситти Нур-ала-Нур. Вот такое красивое положение дел.

Вчера вечером я дала шейху Юсуфу 4 фунта за три месяца ежедневных уроков, и мне пришлось выдержать целую борьбу, чтобы навязать их ему. «Это не за деньги, о Госпожа»; и он покраснел до корней волос. Он был с Али-эфенди, но не смог заставить людей принять его. Копты, как я обнаружила, имеют религиозный предрассудок против него и, действительно, против всех еретиков. Они считают себя и абиссинцев единственными истинно верующими. Если они признают нас братьями, то только ради денег. Я говорю только о низшем классе и о священниках; конечно, образованные купцы совсем другие. У меня сегодня были два священника и два дьякона, и мать одного из них, за лекарством для женщины. Она была очень мила и приятна; жалко истощена и слаба от долгого поста. Я сказала ей, что она должна есть мясо и пить немного вина, и принимать холодные ванны, и дала ей хинин. Она будет принимать вино и хинин, но не будет ни есть, ни мыться. Епископ говорит им, что они умрут, если нарушат пост, и половина христиан больны из-за этого. Один из священников немного говорил по-английски; он очень ловко подделывает фальшивые антиквариаты и довольно проницателен; но, о mon Dieu, достаточно стать мусульманином, чтобы сравнить этих жирных мошенников с такими благородными, милосердными шурафа (дворянами), как Абд-эль-Варис и шейх Юсуф. Милого маленького коптского мальчика, который очень болен, убьет глупый фанатизм по поводу поста. Мой друг Сулейман очень расстроен и поддерживает мои увещевания больным нарушить его. Он отличный парень и очень умный, и они с Омаром как братья; именно священники делают все возможное, чтобы поддерживать религиозные предрассудки. Альхамдулиллях, они лишь частично успешны. Мухаммед только что услышал, что семьдесят пять голов скота пали в Эль-Мутане. Здесь пока пало лишь несколько, и Али-эфенди считает болезнь менее вирулентной, чем в Нижнем Египте. Надеюсь, он прав; но мертвые животные плывут вниз по реке весь день.

Переходя к чему-то более забавному — но, пожалуйста, не рассказывай об этом — такая шутка над моими сединами. У меня было предложение, или, по крайней мере, попытка его сделать. Очень красивый шейх-эль-Араб (бедуин) был здесь некоторое время и спрашивал Омара, вдова ли я или разведена, так как в любом случае он прислал бы ко мне деллале (сваху). Омар сказал ему, что из этого ничего не выйдет. У меня есть муж в Англии; к тому же я не молода, у меня замужняя дочь, мои волосы седые и т. д. Шейх поклялся, что ему все равно; я могла бы покрасить волосы и развестись; что я не похожа на глупых современных женщин, а похожа на древнюю арабскую эмира и достойна Антары или Абу-Зейда — женщина, ради которой мужчины убивали друг друга или себя — и он заплатил бы все, что может себе позволить, в качестве моего приданого. Омар вошел в приступах смеха от этой идеи и от трудности, которую он испытал, останавливая визит деллале. Он сказал шейху, что я наверняка побью ее, так как буду очень оскорблена. Пренебрежение различиями в возрасте здесь при браке очень странно. Моему обожателю было не больше тридцати, я уверена. Не рассказывай людям, мой дорогой Алик; это так очень абсурдно; мне было бы «стыдно перед людьми».

Суббота, 23 апреля. — Альхамдулиллях! болезнь отступает. Я только что услышала отчет Сулеймана: Хассан Абу-Ахмет целует ноги Эмиры, и пули очистили его желудок шесть раз, и он прочитал Фатиху за Госпожу. Две маленькие девочки, у которых была диарея, здоровы. Христианский красильщик вырвал свой порошок и хочет еще. У матери христианского повара, который женился на сестре священника, дизентерия. У гарема Мустафы Абу-Абейда двое детей с больными глазами. Епископ поссорился, ругался и упал, и не может говорить или двигаться; я должна пойти к нему. Желтуха молодого дьякона проходит. Рабыня Куршид-аги больна, и Куршид сидит у ее изголовья в слезах; женщины говорят, что я должна пойти и к ней. Куршид — прекрасный молодой турок и очень добр к своим харимат. Это все; Сулейману совершенно нечего делать, и он приносит мне ежедневный отчет; ему нравятся сплетни и важность.

Рейс грузовой лодки привез мне вашего Лафонтена, а также несколько газет и книг от Хекекян-бея. Шейх Юсуф едет в Каир, чтобы попытаться вернуть часть земель, которые Мухаммед Али отобрал у мечетей и улемов без компенсации. Он спросил меня, не замолвит ли Росс за него словечко перед Эффендиной! До чего докатились мусульмане? Как только я смогу достаточно читать, он предлагает читать со мной Коран — совершенно необычный поступок, так как «благородный Коран» обычно не дают в руки еретиков; но мое «милосердие к людям в болезни» рассматривается Абд-эль-Варисом, имамом, и Юсуфом как доказательство того, что я «получила наставление» и являюсь одной из тех христианок, о которых Сейидна Мухаммед (да будет мир над его именем) сказал, «что у них нет гордости, что они соревнуются друг с другом в добрых делах и что Бог увеличит их награду». Нет никакого arrière pensée о том, что обращение безнадежно, но милосердие покрывает все грехи у мусульман. В следующую пятницу у коптов Djuma el-Kebeer (Страстная пятница), и молитвы проходят днем, так что я пойду в церковь. Следующая луна — великий Байрам, el-Eed el-Kebeer (великий праздник), у мусульман — поминовение жертвоприношения Исаака или Измаила (комментаторы не уверены, кого именно), — и Омар заколет овцу для бедных ради блага своего ребенка, согласно обычаю. Я наконец добилась уничтожения своего врага, хотя он и не написал книги. Фанатичная христианская собака (четвероногая), принадлежащая коптской семье, живущей на противоположной стороне двора, ненавидела меня с такой яростной интенсивностью, что, не довольствуясь лаем на меня весь день, она выла на меня всю ночь, даже после того, как я гасила фонарь и она не могла видеть меня в постели. Ей был вынесен смертный приговор, так как ее нельзя было заставить терпеть. Михаил, сын ее хозяина, только что приехал из Эль-Мутане, где он вакиль у г-на Мунье. Он дает ужасающий отчет о болезнях там среди людей и скота — восемь и десять смертей в день; здесь у нас было только четыре в день, в худшем случае, при населении (я полагаю) около 2000 человек. Мунье посадили себя на карантин и не позволяют никому приближаться к их дому, как того хотел Мустафа. Сто пятьдесят голов скота пали в Эль-Мутане; здесь пали только несколько телят, но пока ни одного взрослого зверя, и люди снова здоровы. Я действительно думаю, что оказала некоторую услугу тем, что не выказала никакого страха, и Омар вел себя мужественно. Кстати, не могли бы вы выяснить, можно ли получить passaporto, как они его называют, бумагу, предоставляющую британскую защиту, в Англии. Высшая амбиция Омара — как можно больше принадлежать к англичанам и чувствовать себя в безопасности от принуждения служить турку. Если это можно сделать какими-либо уговорами и махинациями, пожалуйста, сделайте это, ибо Омар заслуживает любой услуги, которую я могу ему оказать в ответ на всю его преданность и верность. Кто-то пытался вбить ему в голову, что haraam слишком любить нас, еретиков, и быть верным, но он посоветовался с шейхом Юсуфом, который пообещал ему награду в будущем за хорошее поведение ко мне и который рассказал мне об этом как о хорошей шутке, добавив, что он raghil ameen, высшая похвала за верность, прозвище Пророка. Не удивляйтесь отсутствию у меня совести в желании принести пользу своему последователю in qualunque modo; справедливость — не восточное растение, а Europeo — «ваша единственная одежда», и здесь просто подло не держаться за своих друзей. Омар целует руки Sidi-el-Kebeer (великого господина) и передает свой лучший салам маленькому господину и маленькой леди, чьим слугой он является. Он спрашивает, не целую ли я тоже руку Искендер-бея в своем письме, как я должна делать как его гарем, или «я делаю себя большой перед своим господином», как некоторые французские дамы, которых он видел? Я говорю ему, что сделаю это, если Искендер-бей достанет ему его warak (бумагу), на что он поднимает подол моего платья и целует его, а я вежливо возражаю против такой снисходительности к женщине. Юсуф совершенно озадачен европейскими женщинами и немного шокирован отсутствием уважения к своим мужьям, которое они проявляют. Я сказала ему, что внешнее уважение, оказываемое нам нашими мужчинами, — это наша чадра, и объяснила, насколько поверхностна эта разница. Он вообразил, что закон дает нам преимущество. Омар сообщает о вчерашней проповеди «о терпимости», по-видимому. Юсуф взял текст «Возлюби ближнего своего, как самого себя, и никогда не поступай с ним иначе, как ты хотел бы, чтобы он поступал с тобой». Я забыла главу и стих; но кажется, он взял быка за рога и провозгласил всех людей братьями, а не только мусульман, и призвал свою паству смотреть на добрые дела других, а не на их ошибочную веру, ибо Бог всеведущ (т.е. только Он знает сердце), и если они увидят что-то не так, помнить, что лучший человек должен говорить Astafer Allah (прошу прощения у Бога) семь раз в день.

Мне бы хотелось, чтобы англичане знали, насколько неприятна и вредна их манера разговаривать со своими слугами о религии. Омар признался мне, как плохо чувствовать себя, когда тебя допрашивают, а потом видеть, как англичанин смеется или кривит губы и ничего не говорит. «Я вообще не хочу говорить о его религии, но если он говорит о моей, он должен говорить и о своей тоже. Вы, моя леди, говорите, когда я рассказываю вам вещи, что это то же самое у нас, или что это иначе, или хорошо, или нехорошо в вашем представлении, и это правильный путь, а не выглядеть так, будто думаешь «все это чепуха»».

Эсна, суббота, 30 апреля.

В четверг вечером, когда я мечтательно сидела на своем диване, кто бы вошел, как не Артур Тейлор, по пути, совсем один в большой дахабии, в Эдфу. Поэтому я предложила поехать тоже, на что он сказал, что поедет в Асуан и посмотрит Филы, так как у него компания, и мы отправились к Мустафе, чтобы договориться с его рейсом об этом; так вот мы в Эсне. Я села на лодку в среду вечером, и мы были два дня en route. Вчера у нас термометр показывал 110; я была единственным человеком, бодрствующим весь день в лодке. Омар после готовки лежал, тяжело дыша, у моих ног на палубе. Артур просто лег спать в каюте; то же самое Салли. Вся команда спала на палубе. Омар готовил амфибийно, купаясь между каждым приемом пищи. Тишина полудня с белым жаром, светящимся на реке, которая текла как жидкое олово, и безмолвные нубийские грубые лодки, плывущие вниз без ряби, были великолепны и действительно ужасны. Ни дуновения ветра, пока мы лежали под высоким берегом. Нил не совсем так низок, и я вижу совсем другую картину, чем в прошлом году. Люди считают нас сумасшедшими, что мы едем в Асуан в мае, но я наслаждаюсь этим, и мне действительно хотелось забыть все болезни и печали, в которых я принимала участие. Когда я пришла к Мустафе, он сказал, что шейх Юсуф болен, и я сказала: «Тогда я не поеду». Но Юсуф пришел только с головной болью. Мустафа повторил ему мои слова, и никогда я не видела такого прекрасного выражения на человеческом лице, как то, с которым Юсуф сказал: «Eh, ya Sitt!» Мустафа рассмеялся и велел ему поблагодарить меня, а Юсуф повернулся ко мне и сказал тихим голосом: «Моя сестра не нуждается в благодарности, кроме как от Бога». Представьте, шериф, один из улемов, называет Frengeeyeh «сестрой»! Его хорошенькая маленькая девочка пришла и играла со мной, и он предложил ее мне для Мориса. Я вылечила абиссинскую рабыню Куршида. Вы бы посмеялись, увидев, как он выполняет мои указания и вытирает глаза своим расшитым золотом рукавом. А потом коптский священник пришел за мной для своей жены, которая была больна. Он был в большом затруднении, потому что, если бы она умерла, он, как священник, никогда не смог бы жениться снова, о чем он громко сокрушался перед ней; но он был искренне опечален, и я была очень счастлива оставить ее выздоравливающей.

Воистину, мы сурово посещены. Павший скот плывет вниз тысячами. Г-н Мунье похоронил тысячу только в Эль-Мутане и потерял сорок человек. Я бы не уехала из Луксора, но там не было новых случаев в течение четырех дней до этого, и худшее было позади уже полных десять дней. Двое или трое бедняков принесли мне свежий хлеб и овощи к лодке, когда увидели, что я уезжаю, а Юсуф пришел и сидел с нами весь вечер и выглядел совсем грустным. Омар спросил его почему, и он сказал, что это заставило его думать о том, как это будет, когда «Inshallah будет здорова и оставит мое место пустым в Луксоре и вернется с благословением Бога в свое место и к своим людям». На что Омар тоже стал совсем сентиментальным и чуть не заплакал. Я не знаю, как бы Артур справился без нас, ибо он приехал с двумя французами, у которых были приличные слуги и которые покинули лодку в Гирге, а у него в качестве слуги жалкий маленький грязный идиот-копт-портной, который даже не может пришить пуговицу. Это становится настоящим бедствием со слугами здесь. Артур говорит мне, что люди, не годные даже зажечь трубку Омара, просили у него 10 фунтов в месяц в Каире и не хотели брать меньше, а он дает своему копту 4 фунта. Я действительно чувствую, что обманываю Омара, позволяя ему оставаться за 3 фунта; но если я что-то говорю, он целует мою руку и говорит мне «не сердиться».

У меня есть письма от Юсуфа к людям в Асуане. Если мне что-то понадобится, я должна обратиться к кади. У нас очень отличная лодка и хорошая команда, и нам очень комфортно. Когда луксорцы услышали, что приехал «сын моего дяди», они подумали, что это, должно быть, мой муж. Меня позабавила порядочность Омара. Он указал Мустафе и Юсуфу, как он будет спать в каюте между каютой Артура и моей, что было сочтено вполне удовлетворительным, по-видимому, и это было воспринято как очень правильное решение Омара, так как его послали привести лодку в порядок. Артур был вдоль всего Суэцкого канала и видел много любопытных вещей. Дельта должна быть очень непохожа на Верхний Египет, судя по всему, что он мне рассказывает. Маленький отряд паломников в Мекку покинул Луксор около десяти дней назад. Это было красивое и трогательное зрелище. Три верблюда, пять ослов и около тридцати мужчин и женщин, многие с младенцами на плечах, все произносили zaghareet (крик радости). Они должны были идти пешком до Косейра (восемь дней пути с хорошими верблюдами), младенцы и все остальные. Это самый счастливый день в их жизни, говорят они, когда они накопили достаточно денег, чтобы совершить hajj.

В эту минуту бедный человек плачет возле нашей лодки над хорошенькой телкой, украшенной множеством hegabs (амулетов), которые не помогли против болезни. Душераздирающе видеть бедных животных и их несчастных владельцев. Несколько танцовщиц только что подошли к лодке за сигарами, которые Артур обещал им, и спросить об их подруге эль-Магрибийе, хорошей танцовщице в Луксоре, которая, по их словам, очень больна. Омар совсем не знал о ней, и девушки выглядели очень расстроенными. Обе были очень хорошенькими, одна — абиссинка. Я должна закончить, чтобы отправить это на почту; это будет стоить целое состояние, но вы не пожалеете.

15 мая 1864 г.: Сэру Александру Дафф Гордону

Сэру Александру Дафф Гордону.

Луксор, 15 мая 1864 г., день перед Eed-el-Kebir (Байрам).

Дорогой Алик,

Мы вернулись в Луксор позавчера вечером, как раз после наступления темноты. Салют, который Омар дал из ваших старых седельных пистолетов, привлек кучу людей, и был хор Alhamdulilah Salaameh ya Sitt, и такое целование рук, и «Добро пожаловать домой, на свое место», и «Мы вкусили твое отсутствие и нашли его горьким» и т. д., и т. д. Мустафа пришел с письмами для меня, Юсуф сиял улыбками, Магомед — с новым хлебом из новой пшеницы, Сулейман — с цветами, а маленький Ахмет дико бросился целовать руки. Когда приветствия утихли, Юсуф, который остался на чай, сказал мне, что весь скот пал. Мустафа потерял тридцать четыре и имеет трех оставшихся; а бедный фермер Омар потерял всех — сорок голов. Бедствие в Верхнем Египте теперь будет страшным. В течение шести недель весь наш скот пал. Они молотят зерно ослами, а мужчины крутят сакии (водоподъемные колеса) и тянут плуги, и умирают десятками от переутомления и нехватки пищи во многих местах. Все сельское хозяйство зависело от волов, а они все пали. В Эль-Мутане и девяти деревнях вокруг поместья Халим-паши пало 24 000 голов; три дня назад, когда мы были там, оставалось четыре зверя.

Мы провели два дня и две ночи на Филах, и, видит Бог, было жарко. Базальтовые скалы, окружающие реку вокруг острова, раскалились. Салли и я спали в камере Осириса, на крыше храма, на наших надувных матрасах. Омар лежал поперек дверного проема, охраняя нас, а Артура и его копта вместе с воспитанным матросом Рамаданом отправили ночевать на пилон. Рамадан взял гарем под свою особую и самую почтительную опеку и прислуживал нам с преданностью, но никогда не поднимал глаз на наши лица и не заговаривал, пока к нему не обращались. Филы находятся в шести или семи милях от Асуана, и мы добирались туда на ослах через прекрасный Шаллал (деревню у порога) и величественное место гробниц Асуана. Удивление всех при виде европейцев в такое несезонное время было огромным; для них мы были как ласточки в январе. Я не могла спать из-за жары в комнате, накинула абаю (плащ) и пошла лечь на парапет храма. Какая ночь! Какой прекрасный вид! Звезды светили так же ярко, как луна в Европе, и все, кроме порога, было тихо, как в могиле, и пылало жаром, а пальмы были еще грациознее и призрачнее, чем когда-либо. Затем Омар проснулся, подошел и сел у моих ног, стал растирать их и запел песню турецкого раба. Я сказала: «Не растирай мне ноги, о брат, это не подобает тебе» (потому что для свободного мусульманина вообще ниже достоинства прикасаться к обуви или ногам), но он пел в своей песне: «Раба турка можно выкупить деньгами, но как выкупить того, за кого заплачено добрыми делами и ласковыми словами?». Затем день забрезжил глубоким багрянцем, и я спустилась искупаться в Ниле и увидела девушек на острове напротив в их летних нарядах, состоящих из кожаной бахромы вокруг тонких бедер — божественно грациозных, — несущих огромные корзины в форме блюдец с зерном на своих статных юных головах; и я поднялась и села в конце колоннады, глядя вверх на Эфиопию, и видела сны о «Том, кто спит на Филах», пока великий Амон Ра не поцеловал мое северное лицо слишком горячо и не загнал меня в храм к завтраку, кофе, трубкам и кейфу. А вечером трое маленьких голых нубийцев катали нас два или три часа по славной реке в лодке, сделанной из тысяч кусочков дерева, каждый длиной в фут; и время от времени они прыгали за борт, исчезали и выныривали с другой стороны лодки. Асуан был полон турецких солдат, которые пришли, забрали наших ослов и смотрели на наши лица крайне нерелигиозно. Я не выходила на берег в Ком-Омбо или Эль-Кабе, только в Эдфу, где мы провели день в храме; и в Эсне, где мы пытались купить сахар, табак и т. д., но не нашли ровным счетом ничего, хотя Эсна — административный центр с мудиром. Только зимой можно что-то достать для путешественников. Нам пришлось просить назира в Эдфу приказать человеку продать нам древесный уголь. Люди обходятся без сахара, курят зеленый табак, едят бобы и т. д. Скоро нам придется делать то же самое, ибо наши запасы почти исчерпаны.

Мы остановились в Эль-Мутане и хорошо пообедали в красивом доме Мунье, и они дали мне голову сахара. Мадам Мунье рассказала о трехмесячном пребывании Рашель у них в Луксоре, в моем доме, где они тогда жили. Она так ненавидела это место, что, садясь на лодку, чтобы уехать, она обернулась, плюнула на землю и прокляла место, населенное дикарями, где она была смертельно скучающей. Мадам Мунье полностью сочувствовала ей и считала, что ни одна любезная дама не может жить с арабами, которые совсем не галантны. Она левантийка и, полагаю, сама наполовину арабка, но ненавидит здешнюю жизнь и ненавидит мусульман. Пока я пишу это, я смеюсь, думая о галантности и арабах в одном предложении, и бросаю взгляд на «моего брата» Юсуфа, который спит на циновке, совершенно измученный симумом (который дует) и постом, который он соблюдает сегодня, в канун Ид аль-Кабира (великого праздника). Это самое прохладное место в деревне. Сейчас (одиннадцать утра) в затемненном диване всего 95,5 градусов. Кади, маун и Юсуф пришли навестить меня вместе, а когда остальные ушли, он лег спать. Омар спит в коридоре, а Салли в своей комнате. Я одна не сплю, но симум ужасен. Артур бегает весь день, осматривает достопримечательности и рисует, и совсем не страдает от жары. Я сейчас не могу ходить, так как песок натирает мне ноги до волдырей.

Вторник, 17 мая. — Вчера симум был ужасен, и прошлой ночью я спала на террасе, и было очень жарко. Сегодня в полдень поднялся северный ветер и оживил нас, хотя в моем диване все еще 102 градуса. Мой старый «прадедушка» зашел на трубку и кофе; он был проводником Бельцони, и его старший ребенок родился за семь дней до того, как французы под командованием Бонапарта вошли в Луксор. Он потрясающе красив, статен и очень разговорчив, но помнит только старые времена и принимает меня за мадам Бельцони. Он дед Магомета, сторожа этого дома, и прадед моего маленького Ахмета. Внуки женили его на опрятной старушке, чтобы она присматривала за ним; он называет меня «моя леди-внучка», а Омара называет «Мустафа», и мы приветствуем его как «дедушку». Хотела бы я его нарисовать; он так величественно выглядит. У старого Мустафы вчера родился сын — его десятый ребенок. Я должна пойти и поздравить его, после чего отправлюсь на лодку Артура и искупаюсь; матросы соорудили мне отличный тент. У нас была хорошая лодка и отличная команда; один человек, Магомет, по прозвищу Алати (певец), пел прекрасно, к моему огромному восторгу, и все были отличными парнями, тихими и услужливыми; только его слуга был ленивой скотиной, грязным и тщеславным — копт, испорченный итальянским воспитанием и греческими знакомствами, считавший себя очень важным, потому что он христианин. Я удивлялась терпению и добродушию, с которыми Омар выполнял всю свою работу и терпел всю его наглость. Однако в Асуане произошла одна грандиозная ссора. Мужчины соорудили для меня нечто вроде палатки, чтобы я могла купаться за бортом лодки, и Рамадан застал копта за попыткой подглядывать и чуть не задушил его. Омар назвал его «собакой» и спросил, неверный ли он, а Макариус сказал ему, что я христианка, а не его гарем. Омар вышел из себя и воззвал к старому рейсу и всем матросам: «О мусульмане, разве я не должен перерезать ему горло, если он осквернил благородную особу леди своими свиными глазами? Да простит меня Бог за упоминание ее в таком виде». Тогда все они прокляли его как свинью и неверного и пригрозили высадить на берег и оставить там за его гнусное поведение по отношению к благородному гарему. Омар рыдал от ярости, говоря, что я для него как «спина его матери», и как «смеет Макариус брать мое имя в свой грязный рот» и т. д. Копт пытался жаловаться на то, что его потом побили, но я дала ему понять, что ему лучше прикусить язык, так как я понимаю по-арабски, после чего он улизнул.

23 мая 1864 г.: Миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор, понедельник, 23 мая 1864 г.

Дорожайшая матушка,

Я собиралась написать вам через Артура Тейлора, который уехал в Каир вчера утром, но симум сделал меня такой глупой, что я едва смогла закончить письмо к Алику. Поэтому сегодня я начинаю новое, чтобы пересказать чудеса здешнего сезона. Я переправилась на остров Мустафы, чтобы провести день в палатке, или, скорее, хижине из стеблей дурры и пальмовых ветвей, которую он воздвиг там для молотьбы и веяния. Он пригласил меня и «его светлость» мауна на пикник. Только представьте, что пошел дождь! Весь день, легкий, слабый дождь, но достаточный, чтобы намочить всю пустыню. Я смеялась и говорила, что привезла английскую погоду, но маун покачал головой и высказал мнение, что мы страдаем от гнева Божьего. Дождь летом был настоящим ужасом. Однако мы утешились, и Мустафа позвал милого маленького мальчика почитать «благородный Коран» для нашего развлечения, и в качестве комплимента мне он выбрал суру «Семейство Имрана» (историю Иисуса) и прочитал ее с удивительной готовностью и точностью. Очень приятный человек из шурафа Гурны подошел и присоединился к нам, и был в восторге, потому что я отложила трубку, которую принес мне Абдурахман (крайне неприлично курить, пока читают или декламируют Коран). Он поблагодарил меня за уважение, а я сказала ему, что знаю, что он не стал бы курить в церкви или пока я молюсь; почему же я должна? Меня несколько раздражает, что они всегда ожидают от нас неуважения к их религии, в котором они ни за что не стали бы виновны по отношению к нашей. Мальчик был феллахом, ребенком моего друга Омара, который потерял весь свой скот, но который пришел таким же приятным и улыбающимся, как всегда, чтобы поцеловать мне руку и прислуживать. После этого маун прочитал вторую суру, «Корова», довольно гнусавым, дрожащим речитативом. Я поняла, что никто из присутствующих не понимает ничего, кроме нескольких слов здесь и там — не намного больше, чем я могла уловить сама, прочитав перевод. Думаю, это не ближе к разговорному арабскому, чем латынь к итальянскому. После этого Мустафа, маун, Омар, Салли и я сели вокруг обеденного подноса и очень хорошо пообедали бараниной, птицей и овощами, такими как бамия и мелухия, оба из семейства мальвовых, и оба превосходны, приготовленные с мясом; рис, тушеные абрикосы (миш-миш) с орехами и изюмом, а огурцы и арбузы устилали землю. Едят все вперемешку, хлебом и пальцами, ложкой для риса, а зеленые лаймы выжимают на свои кусочки для соуса. Мы были очень веселы, если не очень остроумны, и маун заявил: «Валлахи! Англичане счастливы в своих обычаях и в наслаждении обществом ученых и превосходных дам»; а Омар, лежа на камышах, сказал: «Это счастье араба. Зеленые деревья, сладкая вода и доброе лицо составляют “сад” (рай)», — арабская поговорка. Маун подшутил над ним, как «дитя Каира» может выносить жизнь феллаха. Я смотрела на кучи пшеницы и думала о Руфи, когда вздрогнула, услышав, как мягкие египетские губы произносят те самые слова, которые египетская девушка говорила более тысячи лет назад: «Вот моя мать! Где она остается, там и я остаюсь, и куда она пойдет, туда и я пойду; ее семья — моя семья, и если будет угодно Богу, ничто, кроме Разлучителя друзей (смерти), не разлучит меня с ней». Я действительно не могла говорить, поэтому поцеловала верхушку тюрбана Омара, по-арабски, и маун благословил его совершенно торжественно и сказал: «Бог вознаградит тебя, сын мой; ты почтил свою госпожу перед своим народом, и она почтила тебя, и вы — пример господ и слуг, и доброты, и верности»; а смуглые рабочие, которые слонялись вокруг, сказали: «Воистину, это правда, и слава Богу за людей с превосходным поведением». Я никогда не ожидала, что почувствую себя как Ноеминь, и, возможно, многие англичане сочли бы бессознательное повторение Омаром слов Руфи довольно абсурдным, но для меня они звучали в идеальной гармонии с жизнью и обычаями этой страны и этих людей, которые так полны нежных и ласковых чувств, когда их не подавляют. Это не обман; я видела их поступки. Поскольку они используют грандиозные комплименты, европейцы думают, что они никогда не искренни, но комплименты не призваны обманывать, они лишь претендуют на то, чтобы быть формами. Почему англичане говорят о прекрасном чувстве Библии и притворяются, что так сильно его чувствуют, а когда они приходят и видят ту же жизнь перед собой, они высмеивают ее.

Вторник. — У нас семейная ссора. Жена Магомета, девушка лет восемнадцати, хотела поехать домой в день Байрама, чтобы мать помыла ей голову и расплела волосы. Магомет сказал ей не оставлять его в этот день, а послать за женщиной, чтобы та сделала это за нее; после чего она отрезала свои волосы, а Магомет в ярости сказал ей «покрыть лицо» (это равносильно разводу), взять ребенка и идти домой в дом отца. С тех пор он слоняется по двору, входит и выходит из кухни, очень угрюмый и молчаливый. Сегодня утром я зашла на кухню и обнаружила Омара, который готовил с маленьким ребенком на руках и давал ему сахар. «Почему, что это такое?» — говорю я. «О, ничего не говорите. Я послал Ахмета принести ребенка Магомета, и когда он придет сюда, он увидит его, и тогда в разговоре я смогу сказать то-то и то-то, и как мужчина должен быть добр к гарему, и что эта бедная маленькая девочка будет делать, когда вырастет достаточно, чтобы просить за своего отца». Короче говоря, Омар хочет проявить свою дипломатию, чтобы помирить их. После того как я написала это, я услышала низкий, тихий голос Магомета и мальчишеский смех Омара, а затем тишину, и пошла посмотреть на ребенка и его отца. Моя кухня была красивой сценой. Магомет в своих широких коричневых одеждах и белом тюрбане лежал, уснув на полу, с крошечным бледным личиком ребенка и маленькими веками, подведенными сурьмой, прижатыми к его кофейно-коричневой щеке, оба крепко спали, ребенок на руках у отца. Омар прислонился к печи в своей домашней одежде, белой рубашке, расстегнутой у горла, и белых штанах до колен, с красной феской и красно-желтой куфией (шелковым платком) вокруг нее в виде тюрбана, созерцая их своими большими, мягкими глазами. Эти двое молодых людей создавали отличный контраст между Верхним и Нижним Египтом. Магомет — истинный арабский тип: кофейно-коричневый, худой, поджарый, с острыми чертами лица, изящными руками и ногами, яркими блестящими маленькими глазами и угловатой челюстью — не красавец-араб, но характерный. Омар — цвета свежего самшита или старой слоновой кости, бледный, с глазами как у коровы, полными губами, полным подбородком и коротким носом, ни капли не негр, а совершенно египетский, глаза широко расставлены — в отличие от араба — усы как бровь женщины, вьющиеся каштановые волосы, плохие руки и ноги и нескладный, но грациозный в движениях и еще более в выражении лица, очень уступающий в красоте чистой арабской крови, которая преобладает здесь, но самый милый по выражению. Он истинный «брат девушек» и по-настоящему рыцарственен к гарему. Как были бы удивлены европейцы, услышав истинное мнение Омара об их поведении по отношению к женщинам. Он упомянул какого-то англичанина, который развелся со своей женой и сделал ее слабость достоянием гласности. Вы бы видели, как он плюнул на пол от отвращения. Здесь считается полным негодяйством не потерять деньги и взять всю вину на себя при разводе.

Пятница. — У нас снова погода получше, восточный ветер и довольно прохладно, и я избавляюсь от кашля и вялости, которые принесла мне сырость симума. Шейх Юсуф только что вернулся из Кены, куда он и кади ездили на своих ослах по каким-то юридическим делам. Он взял наши седельные сумки по просьбе Омара и привез нам несколько фунтов сахара, немного риса и табака (разве это не похоже на романы Филдинга?). Это два дня пути, поэтому они спали в мечети в Кусе на полпути. Я рассказала Юсуфу, как ребенок Сулеймана болен оспой и как Магомет только сказал, что это «Мин Алла» (от Бога), когда я предложила, чтобы его ребенка немедленно привили. Юсуф позвал его и сказал: «О человек, когда ты хочешь построить дом, бросаешь ли ты кирпичи в кучу на землю и говоришь, что строительство его от Бога, или ты используешь мозги и руки, которые дал тебе Бог, а затем молишься Ему, чтобы Он благословил твою работу? Во всем делай лучшее, что позволяют твое понимание и средства, а затем говори “Мин Алла”, ибо конец — у Него!». Здесь нет никакой разницы в фатализме между мусульманином и христианином, ленивые, как Магомет и Сулейман (один араб, другой копт), говорят «Мин Алла» или любую форму безделья, какую пожелаете; но истинное мусульманское учение — именно то, что изложил Юсуф: «делай все, что можешь, и будь покорным тому, каков будет результат». «Делай, что должен, и будь что будет» — хорошее учение. На самом деле, я очень озадачена тем, чтобы обнаружить малейшую разницу между христианской и мусульманской моралью или верой — если исключить определенные догмы — и, по правде говоря, здесь мало что чувствуется. Никто не пытается применять разные стандарты морали или благочестия к мусульманину и копту. Разница в Востоке и Западе, а не в мусульманине и христианине. Об этой разнице я могла бы рассказать тома. Они хуже? Они лучше? И то, и другое, и ни то, ни другое. Я, возможно, не совсем беспристрастна, потому что я симпатизирую арабам, а они мне, и я склонна быть «доброй» к их достоинствам, если не «слепой» к их недостаткам, которые видны самому неопытному путешественнику. Вы видите, что вся наша собственная знакомая «чушь» (простите за вульгарность), бахвальство о «чести», «правдивости» и т. д. так плоско звучит в их ушах, они смотрят с недоумением и скукой. Школьная мораль, изложенная Морисом, здесь в ходу среди взрослых мужчин. Конечно, мы лжем пашам и беям, почему бы и нет? Но призову ли я того оборванного матроса и дам ему приказ привезти мне 500 фунтов наличными из Каира, когда он случайно приедет? Это было бы не необычным делом. Я сплю каждую ночь в макаабе (вроде веранды), открытом для всего Луксора, и у меня нет двери, у которой был бы замок. Они докучают мне просьбами о бакшише; но о, как они бедны, и как богата должна быть женщина, чьи слуги пьют сахар к своему кофе! и которая живет в Касре (дворце) и которую почтительно посещает Али-бей — и, если уж на то пошло, Али-бей хотел бы подарок даже больше, чем самый бедный феллах, который также любит его дарить. Когда я знаю, как теперь знаю досконально, всю полную честность Омара — без какого-либо упоминания о ней — его самоотречение в том, чтобы ходить оборванным и поношенным, чтобы сберечь деньги для жены и ребенка (очень большое испытание для красивого молодого араба), и столь же неброскую любовь, которую он проявил ко мне, и деликатность и подлинное благородство чувств, которые так странно проявляются посреди высказываний, которые, по нашим представлениям, кажутся очень поношенными и приспособленческими, очень часто я задаюсь вопросом, есть ли что-то столь же хорошее на цивилизованном Западе. И как Салли совершенно справедливо говорит: «Вся их доброта — целиком их собственная. Бог знает, что некому учить ничему, кроме вреда!»

Вторник. — Двое бедняг только что вернулись с работ на Суэцком канале с желудочной лихорадкой, я думаю. Надеюсь, она не распространится. Жена одного из них сказала мне вчера: «Есть ли еще такие дамы, как вы, в вашей деревне?». «Валлах», — сказала я, — «есть много лучше, и хорошие врачи, Альхамдулиллях!». «Альхамдулиллях», — сказала она, — «тогда бедные люди не нуждаются в вас так сильно, и, клянусь Богом, вы должны остаться здесь, ибо мы не можем без вас обойтись, так что напишите своей семье, чтобы сказать это, и не уезжайте и не оставляйте нас».