«Письма из Англии, том 3»

На возвышенности справа от города стоят остатки замка Доннингтон, построенного Джеффри Чосером, отцом английской поэзии, который был современником короля дона Хуана I. Мы проехали через Хангерфорд и через лес Мальборо, единственный, который я видел в Англии; затем приехали в город с тем же названием, старое место, в котором многие дома облицованы плиткой в форме рыбьей чешуи. В конце города находится одна из самых больших гостиниц в королевстве, дом, который раньше был дворцом герцога, с искусственным холмом замечательного размера в саду.

Есть что-то столь же своеобразное, сколь и приятное в характере этой страны: деревни с их церквями расположены в низине, которая пересекается бесчисленными маленькими ручьями, во всех отношениях непохожими на горные реки севера, но все же прекрасными; они медленно текут по заросшим руслам, иногда через берега ивняка, иногда через зеленые поля. За ними, по обе стороны, лежат Даунс, и участки коричневой стерни показывают продвижение обработки вверх по их склонам; ибо везде, где нет ни живых изгородей, ни деревьев, это верный признак того, что земля недолго обрабатывалась. Почва меловая. Карета остановилась у маленького, чистого, низкого пивного заведения, и кучер открыл дверь и спросил, не угодно ли нам выйти. «Безусловно», — сказал один из моих попутчиков; а затем, обращаясь ко мне, он сказал: «Если вы когда-либо путешествовали по этой дороге раньше, сэр, вы, конечно, выйдете; а если нет, вы не должны проезжать мимо, не попробовав лучшего пива в Англии». Когда я сделал это, я честно признался ему, что если бы я покинул Англию, не попробовав его, я бы не знал, что такое пиво. Добрая женщина была так довольна этой похвалой от иностранца, что пригласила меня пройти в погреб, и в комнате на одном этаже с кухней, в которую нас ввели (другого помещения для нас не было), она показала мне пятьдесят бочек пива, причем это количество всегда поддерживалось полным. Я записал название деревни, которая называется Уэст-Кеннет, в свои планшеты, чтобы я мог упомянуть ее с должной честью; а также, чтобы если я когда-нибудь закончу курс магического искусства в пещерах Саламанки, я мог дать чертенку, который будет прислуживать, правильное направление, куда идти наполнять мой стакан каждый день за обедом.

Рядом с этой деревней, прямо у обочины дороги, находится самый большой курган на острове. Когда мы пересекали Даунс, мы увидели слева фигуру огромной белой лошади, вырезанную на склоне мелового холма, настолько большую и в таком положении, что в ясный день она видна более чем за четыре лиги. Есть и другие подобные в разных частях страны, и все они регулярно пропалываются в праздник, назначенный в каждом приходе для этой цели. Это, возможно, реликт саксонского суеверия. Я могу здесь отметить замечательное использование, которое англичане делают из слова «лошадь». Они используют его в сочетании, чтобы обозначить что-то большое и грубое, как в horse-beans (конские бобы), horse-chesnut (конский каштан), horse-radish (хрен); иногда оно добавляется к имени человека как эпитет насмешки: они говорят также horse-ant (большой муравей) и horse-leech (большая пиявка): и, посредством еще более сильного соединения, я слышал, как женщину мужеподобной внешности называют horse godmother. [30] «Собака» используется еще более странно почти во всех возможных смыслах: дикая роза называется dog-rose; непахучая фиалка — dog-violet. Jolly dog (веселый пес) — высшая застольная похвала, которую человек может получить от своих товарищей; honest dog (честный пес) — когда он добавляет некоторые хорошие качества к общительности; sad dog (печальный пес) — когда он негодяй: dog — это слово нежности, которое англичанин использует к своему ребенку, и это то, как он называет своего слугу, когда сердится: puppy (щенок) — термин презрения для щеголя; а bitch (сука) — худшее название, которое может быть применено к худшей из женщин. Льстеца называют spaniel (спаниель), грубияна называют bull-dog (бульдог), неприятного на вид парня — ugly hound (уродливая гончая); whelp (щенок), cur (дворняжка) и mongrel (метис) — термины презрительного упрека молодому человеку; и если нос молодой женщины вздернут вверх, ее, безусловно, называют pug (мопс).

Проехав через города Калн и Чиппенхем, свет покинул нас, и таким образом лишил меня вида, как мне сказали, прекрасной страны. Около девяти мы въехали в Бат. Мои попутчики все покинули меня, и я был высажен у хорошей гостиницы, впервые без спутника, и никогда больше не нуждался в нем. Я писал с тяжелым сердцем, опасаясь, что мое сердце станет тяжелее, если я буду без дела. Куда бы мы ни шли, мы оставляем что-то позади, о чем жалеем, и эти причины для печали постоянно возникают. Даже лучшие благословения жизни омрачены каким-то чувством разлуки: невеста покидает дом своего отца, когда уходит к мужу; и тревоги младенчества едва проходят, когда ребенок уходит от матери, чтобы начать свою карьеру труда и боли. Безусловно, приятно путешествовать, но не быть в пути: — О, нет! Усталость и чувство беспокойства — это не все, что нужно вынести; — чувство, что вы чужой и одиноки, находит на вас в мрачный день, когда дух падает вместе с барометром, или когда он истощен вечером или ночью. Мы рисуем ангелов с крыльями и воображаем, что будет одной из наших привилегий на небесах перемещаться с места на место с ускоренной скоростью. Было бы разумнее предположить, что Сатана держит дилижансы и имеет пакетботы на Стиксе; что движение прекращается, когда мы становимся совершенными, и блаженный человек либо пускает корни, как зоофит, либо отождествляется со своим домом, как черепаха.

*****

Sept. 17. Bath.

Если другие города интересны тем, что они старые, Бат не менее интересен тем, что он новый. В нем нет акведука, нет дворцов, нет ворот, замка или городских стен, но все же это самый красивый и самый поразительный город, который я когда-либо видел.

Согласно баснословной Истории Англии, целебные свойства горячих источников здесь были открыты задолго до христианской эры Бладудом, британским принцем, который, будучи изгнанным из дома своего отца, потому что был прокаженным, был вынужден, как Блудный сын, пасти свиней. Его свиньи, говорит история, имели ту же болезнь, что и он сам: в своих скитаниях они пришли в эту долину и валялись в теплой грязи, где застаивались эти воды; — они были исцелены ими. Бладуд, заметив их исцеление, попробовал то же средство с тем же успехом, и когда стал королем, построил город на этом месте. Несомненно, что римляне были знакомы с этими источниками и имели здесь станцию; и это должно было быть местом некоторого значения несколько веков назад, когда был построен собор, но не большого, иначе епархия не была бы во время схизмы объединена под одним епископом с епархией Уэллса. На памяти старых людей Бат состоял из нескольких узких улиц в низине: — инвалиды приезжали в то время ради пользы его вод; и везде, где есть такие места отдыха, многие, у кого нет реальных жалоб, будут либо воображать, либо притворяться ими ради того, чтобы поехать туда встретить компанию. По мере того как богатство страны увеличивалось, а вместе с ним и привычки к распутству, эти посетители становились более многочисленными, и для них требовались удобства.

Рядом с городом, между источниками и рекой, была трясина. Земля принадлежала Ральфу Аллену, Олворти в «Томе Джонсе», одном из немногих английских произведений, которые мы натурализовали в нашем языке. Этот превосходный человек был низкого происхождения и в юности был занят доставкой писем из почтового города через страну, ибо в то время не было регулярного сообщения из одного города в другой, кроме как вдоль прямой дороги в Лондон. Во время этих одиноких путешествий ему пришла мысль, что было бы гораздо лучше, если бы такое сообщение было регулярно установлено государством, чем если бы оно было оставлено бедным людям, подобным ему самому, которых не всегда можно было найти и которым не всегда можно было доверять: соответственно, он разработал план для этой цели; правительство приняло его; и, как следствие, его состояние было сделано. Он обосновался на холме примерно в получасе ходьбы от Бата и, неся с собой в уединение тот же активный ум, который был средством его продвижения из безвестности, охотно прислушивался к любому плану, который мог быть разработан для улучшения города. В городе тогда был архитектор настоящего гения по имени Вуд; и на этой трясине мистера Аллена он воздвиг два ряда домов, один фасадом на север, другой на юг; соединил их двумя поперечными улицами, дома которых были построены по тому же плану; и оставил спереди великолепную мощеную террасу шириной около тридцати шагов, возведенную на арках и открытую для сельской местности. Дома были предназначены для постояльцев; они большие и высокие и, безусловно, являются лучшим рядом частных зданий во всем королевстве, а возможно, и во всем мире.

Примерно в то же время горожанин, сколотивший некоторое состояние в торговле, построил театр именно такого размера, в котором голос можно было слышать во всех частях дома, не напрягаясь, а движения лица видеть, не искажая их. В то время как город таким образом улучшался предприимчивой щедростью его жителей, он извлекал не меньшую выгоду из юмора одного из тех людей, которые довольствуются тем, что проявляют здравый смысл, хорошо дурачась все дни своей жизни. К этому времени больше людей посещало Бат в поисках удовольствия, чем здоровья, и эти люди, среди прочих развлечений, имели свои публичные танцы. — Теперь, хотя англичане доказали, что могут жить мирно, упорядоченно и хорошо при свободном правительстве, оказалось совершенно невозможным держать английских женщин в порядке чем-либо, кроме абсолютной монархии. Старшинство на этих публичных собраниях яростно оспаривалось — потому что в большинстве случаев не было критерия ранга, по которому это можно было бы решить; и пункты, которые являются наиболее сомнительными и, можно добавить, наиболее незначительными, зачастую наиболее горячо оспариваются: постоянный Диктатор для царства Моды был необходим, и этот человек был вторым, кто занимал эту должность. Нэш было его имя, и его пригодность для должности подтверждается титулом Бо, который всегда добавляется к нему; — Карл Великий, Достопочтенный Беда и Бо Нэш — единственные три человека, чьи имена всегда сопровождаются эпитетами, которые характеризуют их.

Бо Нэш был так же велик, как Карл Великий на свой манер, и в этом отношении более велик, что система, которую он установил, стала постоянной, и он передал своим преемникам империю, которая с каждым годом становилась все более обширной. Он издавал законы, регулирующие, когда компания должна собираться и когда они должны расходиться; устраивал тактику танца; устанавливал одежду, в которой дамы должны появляться; и если они осмеливались ослушаться и прийти без свадебного наряда, не стеснялся, независимо от их ранга, выставлять их вон. Его здравый смысл и саркастический юмор держали их в страхе. Такой человек в старые времена был бы выбран королевским шутом; он, кажется, считал себя стоящим в некотором роде в таком качестве для посетителей Бата и пользовался привилегией, которую позволял ему этот характер. Глупости человечества были его пищей. Он играл в азартные игры, и его прибыли были таковы, что позволяли ему жить дорого, содержать экипаж и большую свиту. Эта жизнь закончилась естественным и праведным образом. Он стал старым и беспомощным, дожил до того, что нуждался в той благотворительности, которую никогда не удерживал от нуждающихся, но которую никто не простер к нему, и умер бедным, забытым и несчастным; жители Бата вознаградили его гений обычным образом, которым вознаграждается гений более высокого характера, воздвигнув статую в честь человека, которому они позволили почти умереть с голоду.

Однажды, после его смерти, его потеря проявилась весьма примечательным образом. Две знатные дамы поссорились в бальном зале. Остальная часть компании приняла участие, некоторые на одной стороне, некоторые на другой; Бо Нэша не было, и они не испытывали никакого трепета перед его преемником: они стали возмутительными, произошла настоящая королевская битва, и пол был усеян чепцами, оборками, локонами и подушечками, бриллиантовыми булавками и жемчугом.

С тех пор как были построены Парады, каждое дополнение к городу делалось по системе и с расчетом на его красоту: отсюда он представляет собой единственное в своем роде зрелище города, части которого единообразны, но целое нерегулярно; — несколько старых улиц все еще остаются, чтобы сделать другие более примечательными по контрасту. Прилегающие холмы поставляют мягкий тесаный камень, который легко обрабатывается и становится тверже при воздействии воздуха: его цвет очень красив, когда он свежий, но он вскоре чернеет от сажи от пожаров каменного угля, что, действительно, чрезвычайно раздражает во всех больших городах. Тем не менее, почерневшие камни производят гораздо лучший эффект, чем почерневшие кирпичи. Есть площадь, стороны которой напоминают столько дворцов; поднимитесь по красивой улице от нее, и вы попадете в Цирк такой же красоты, а рядом с ним — Полумесяц, построенный с равным или даже большим великолепием и выходящий на сельскую местность. Есть три таких полумесяца на холмах; один из них остается незавершенным, потому что земля перед ним не была хорошо укреплена, но по расположению он самый лучший из трех. Четвертый в долине остается одним из меланхоличных новых руин, которые проектировщики не смогли завершить, и поэтому сами разорились, так как внезапная остановка была дана всем таким спекуляциям, когда началась последняя война. Ясно, что Бат перерос свою красоту. Длинные пригороды тянутся теперь со всех сторон города, и луга на противоположной стороне реки, которые, когда строились Парады, оправдывали девиз на одном из домов, Rus in Urbe, теперь покрыты другим городом. Он должен был быть в своем совершенстве, когда не было ничего за новым мостом или выше старого Полумесяца.

Я провел все утро, обходя город, осматривая его во всех частях. Собор небольшой, но красивый; он сильно пострадал от фанатиков. Насосная комната — красивое здание, и над входом слышны слова Пиндара, [греч.: Ariston men hydôr], здесь используемые в смысле, относительно которого не может быть никаких споров. Я нашел дорогу на рынок, который по своему отличному порядку и изобилию превосходит все, что есть в Лондоне, и является таким же удивительным зрелищем, как и любое другое в этом месте. Поскольку в некоторых местах нет проезжей части, а в других — настолько широкий трофей, что в сырую погоду к карете не подобраться, вместо них используются седан-стулья. Их очень много, и вместе с носильщиками, которые все носят большие пальто темно-синего цвета, они образуют еще одну отличительную особенность этого замечательного города. Есть два публичных бальных зала и два церемониймейстера, империя Бо Нэша была разделена, потому что она стала слишком большой для присмотра любого человека: эти залы красивые и освещены великолепными люстрами из граненого стекла, но им не хватает того легкого декоративного праздничного характера, который придал бы им южный вкус. Некоторые трезвые англичане в антикамерах молча были заняты вистом, хотя был полдень — некоторые из них, кажется, делают это делом всей своей жизни, а другие — своей профессией. Это прекрасное место для игроков и для того вида людей, называемых охотниками за состояниями, расы мошенников худшего рода, которые, к счастью, неизвестны в Испании. Они делают своим делом заполучить жену с состоянием, не имея собственного: возраст, уродство и даже идиотизм не являются возражениями. Они обычно приезжают из Ирландии и ведут себя с женщинами, которых они обманули, после брака так же плохо, как женщины заслуживают за то, что доверяют им. Это также Ханаан врачей; ибо он изобилует богатыми пациентами, многие из которых будут иметь любую болезнь, которую врач будет рад найти для них: но даже Ханаан может быть переполнен, и, кажется, больше передового отряда Смерти собралось здесь, чем могут найти молоко и мед.

Огромные куски мяса, которые подаются к английскому столу, всегда жарятся на вертеле, длинном, как старинный двуручный меч; ныне эти вертела вращаются с помощью колеса в дымоходе, приводимого в движение дымом, но прежде их вращала собака, обученная бегать в колесе. Для этой цели существовала особая порода, называемая «вертельной собакой» (turnspit) по роду их занятий: с длинной спиной и короткими ногами; сейчас они почти вывелись. Способ обучения их своему делу был скорее скорым, чем гуманным: собаку сажали в колесо вместе с горящим углем; она не могла остановиться, не обжегши лапы, и потому была вынуждена бежать во весь опор. Эти собаки отнюдь не питали любви к своей профессии; в самом деле, нелегкий труд — бегать в колесе два или три часа, вращая кусок мяса, который вдвое тяжелее их самих. Несколько лет назад компания молодых людей в Бате наняла носильщиков в субботу вечером, чтобы те украли всех вертельных собак в городе и заперли их до следующего вечера. Соответственно, в воскресенье, когда у всех на обед жаркое, всех кухарок можно было видеть на улицах: «Скажите, вы не видели нашу Хлою?» — спрашивает одна. «Знаете, — отвечает другая, — я как раз шла спросить вас, не видели ли вы нашего Помпея», — подходит третья, чтобы осведомиться о своем Тоби, — и в тот день в Бате не было жаркого.

Рассказывают об этих собаках в этом городе, что однажды в воскресенье, когда они, как обычно, последовали за своими хозяйками в церковь, чтением дня оказалась та глава из Иезекииля, в которой описываются самодвижущиеся колесницы. Когда впервые было произнесено слово «колесо», все дворняги в тревоге навострили уши; при втором «колесе» они завыли жалобным воем; а когда грозное слово было произнесено в третий раз, каждая из них выскочила из церкви так быстро, как только могла, поджав хвост.

[30] Cavallo comadre (исп. «лошадь-кума»). Смысл этих слов не вызывает сомнений, но переводчику это выражение неизвестно: равно как не знает он и того, чтобы в Англии людей называли лошадьми, так же как ослами, разве что, действительно, говорят, что человек с длинным лицом похож на лошадь. — Прим. пер.

[31] Estoque (исп. «шпага»).

ПИСЬМО LXXV.

Дорога из Бата в Бристоль. — Cornu-Ammonis (аммонит). — Бристоль. — Биржа. — Рынок. — Собор. — Медный орел. — Клифтон. — Бристольские минеральные воды. — Анекдот о Костюшко.

От Бата до Бристоля три лье; дорога пересекает реку Эйвон по старому мосту и некоторое время тянется вдоль ее берегов или на небольшом расстоянии от них. В полулье от Бата находится дом, в котором, как говорят, Филдинг написал «Тома Джонса»; он стоит у дороги, в деревне под названием Туайвертон, и я смотрел на него с уважением. Нам открылся прекрасный вид на реку, извивающуюся под холмом, покрытым старыми деревьями, с особняком на вершине; напротив него, на нашей стороне воды, был самый большой и красивый луг, который я видел в Англии, где паслось огромное стадо, словно в саванне. Примерно на полпути стоит грязный городок Кейншем. Я заметил аммониты (Cornu-Ammonis), вмурованные в стены многих домов, или, если это был хороший экземпляр, помещенные над дверным проемом в качестве украшения. Это, как я обнаружил, породило сказочную легенду, гласящую, что святая Кейна, от которой место получило свое название, жила здесь в уединенном лесу, полном ядовитых змей, и ее молитвы превратили их в эти камни, которые до сих пор сохраняют свою форму. За ним находится причудливое здание, больше похожее на замок, чем на что-либо другое: я не мог ни угадать, для чего оно предназначено, ни из чего построено. Оказалось, что это конюшни, принадлежащие большому дому на противоположной стороне дороги, от которого ведет подземный ход, а материалом послужил шлак с соседних железоделательных заводов, которым, как я вскоре заметил, были покрыты стены вдоль дороги: для этого он отлично подходит, так как на нем ничего не растет, и он не разлагается под воздействием погоды. Здесь мы снова приблизились к реке, которая теперь представляла собой грязный поток, текущий среди широких илистых берегов. Вскоре показался Бристоль — огромный город в низине, раскинувшийся по всем прилегающим холмам, со множеством шпилей, один из которых настолько отклоняется от вертикали, что я не хотел бы жить в зоне его падения, — и черные башни многих стекольных заводов, извергающие черный дым. Мы въехали через ворота современной и убогой архитектуры на улицу, которая являла собой столько же грязи и нищеты, сколько я видел в любом английском городе. Здесь я впервые увидел нечто вроде общественного фонтана с раскрашенной статуей Нептуна над ним, что делает столь же мало чести приличиям магистратов, сколь и состоянию искусств в городе. Впрочем, въезд в Бристоль — худшая его часть. Мы пересекли мост, где открывается прекрасный вид, и прямо перед глазами — современная церковь со шпилем, настолько прекрасно пропорциональная и потому столь изящная, что не сразу замечаешь, что все здание совершенно простое и без украшений.

Д. ожидал моего прибытия. Он забронировал нам места до Эксетера на завтрашний дилижанс, и я не терял времени даром, чтобы увидеть то, что он, как знаток этих мест, считал наиболее достойным внимания. Биржа, прекрасное здание полувековой давности, находилась напротив дверей гостиницы, у которой остановился дилижанс: ее внутренний двор необычайно красив, более того, чем все, что я видел в других местах, — однако, по-видимому, горожане предпочитают собираться на улице, перед ней, где некий доброжелатель города в старые времена установил четыре медных стола, на которых его земляки могли отсчитывать свои деньги при публичных сделках. На одном из них человек продавал газеты, на другом была выставлена на продажу клетка с щеглами. Позади биржи находится рынок, который даже лучше батского. Он состоит из трех торговых павильонов, куда женщины из деревни привозят сыр, масло, свинину, птицу и т. д. Мясные лавки стоят в другой части; еще одна отведена под овощи, защищенные от непогоды рядом крытых шифером навесов. Я никогда не видел, даже на ярмарке, более оживленной или многолюдной сцены, и все шло с тем порядком и быстротой, которые характеризуют эту необыкновенную нацию.

Мы перешли по деревянному разводному мосту через русло реки, где корабли лежали на слое ила, а вода была не шире обычного уличного стока: она была полна мелких судов; вид с одной стороны простирался вниз по реке вглубь страны: вдоль набережных и на улицах царила деловая суета; виднелась одна церковная башня исключительной красоты, и вся сцена была прекрасна и достойна памяти. Собор стоит на площади перед старыми деревьями; это бедное здание — за исключением Честера, наименее интересное в Англии. Вход обезображен дверным проемом в самом худшем стиле современной архитектуры. Прекрасный крест, который раньше стоял на площади, был продан корпорацией некоему джентльмену, который установил его в своем загородном поместье и тем самым спас от разрушения! Это было около тридцати лет назад; человек, который мне это рассказал, сказал, что не помнит этого, но в детстве часто съедал его в виде пряника. Вместо того чтобы подниматься, вы спускаетесь в эту церковь по нескольким ступеням; поэтому мостовая неизбежно сырая и, что поистине отвратительно, воняет мерзостями, которые, вопреки всякому приличию, совершаются у дверей и стекают вниз.

Как я уже упоминал в другом месте, часть службы Англиканской церкви состоит в чтении отрывка из Священного Писания, одной главы из Ветхого Завета и другой из Нового. В обычных приходских церквях вся служба совершается священником, и он делает это со своего места: но в соборах один из младших священников берет на себя эту часть обязанностей и исполняет ее посреди хора: здесь библия обычно кладется на распростертые крылья медного орла, самого красивого из всех церковных украшений. Такой орел был и в этом соборе, и на редкость красивый; но в прошлом году декан и капитул сочли уместным продать его ради того, чтобы пустить ничтожную сумму, которую он мог бы принести как старая медь, на украшения для алтаря. — Так орел ушел вслед за крестом. В городе нашелся человек, чья причуда — посещать службу всякий раз, когда она совершается в этом соборе: в будние дни священники считают это простой формальностью; и, имея мало прихожан или вовсе не имея их, они опускают части литургии и торопливо проговаривают остальное, чтобы поскорее закончить свою задачу. В течение многих лет главной заботой этого человека было наблюдать за ними и пытаться пробудить в них чувство долга; для чего он писал им всякий раз, когда обнаруживал их нарушения, а также декану и епископу, призывая их вмешаться и проследить за тем, чтобы церковная служба совершалась должным образом. Он заметил отсутствие орла, навел справки, выследил его у медника и спас от печи. Вот был прекрасный предмет для его рвения! Он написал циркулярное письмо всем епископам, на которое они не обратили внимания; снова предложил орла собору по той цене, которую сам заплатил, — они отказались, будучи, как и следовало ожидать, упорными в своем неправомерном поведении, — и, наконец, выставил его на продажу [32] в надежде, что он будет куплен для какой-нибудь другой церкви, а не осквернен окончательно. Какова его судьба, я не знаю; но кажется, что уважение, которое англичане питают к своим соборам, ограничивается зданиями и не распространяется на то, что в них находится. В одно время все надгробные фигуры и надписи были вырезаны на латуни: большая коллекция их, снятая с другого собора во время его ремонта, пошла тем же путем, что и орел, и была перелита в подсвечники и грелки.

Памятников в церкви множество; тот, что ближе всего к входу, — самый красивый и примечательный, так как принадлежит миссис Дрейпер, Элизе Стерна и аббата Рейналя. Рапсодия о ней в работе последнего — столь же превосходный образец всего абсурдного, какой легко найти даже в его «Философской истории». Некоторые части архитектуры прекрасны в своем роде. На небольшом расстоянии от церкви находятся саксонские ворота: верхняя часть в отличном состоянии, нижняя же была разъедена практикой, столь же непристойной, сколь и святотатственной, — что тем более прискорбно, поскольку это один из лучших образцов данного стиля.

Виды в окрестностях этого города необычайно приятны. Прилегающая деревня Клифтон когда-то была самой красивой деревней в Англии, а теперь ее можно назвать лучшим пригородом. Здесь тоже, как и в Бате, печальное зрелище улиц и полумесяцев, которые так и не были закончены, — самые скорбные из всех руин. Он стоит на холме над рекой, которая течет между высокими скалами и нависающим лесом; сцена поистине великолепная, которой не хватает только более чистой воды; поток состоит из жидкой грязи, а берега отвратительны, если только прилив не полон, ибо прилив здесь поднимается не менее чем на сорок английских футов. Красота этого места с каждым годом уменьшается; скалы, которые раньше поднимались так близко от берега реки, что оставляли место только для тропинки, используются как карьеры. Жители Бристоля, кажется, продают все, что можно продать. Они продали свой крест — не знаю, по какой мере веса или объема, — они продали своего орла на фунты, а здесь они продают возвышенное и прекрасное целыми лодками! Один величественный утес, который остался нетронутым, показывает, какой ущерб уже был нанесен. Вблизи его вершины есть пещера, арка которой казалась необычайно красивой, когда мы смотрели на нее с берега реки.

Я попробовал их знаменитую лечебную воду, которая бьет у подножия этих скал; она теплая и настолько лишена какого-либо лекарственного привкуса, что является превосходной водой. При диабете она обладает некоторым достоинством; от чахотки, от которой ее обычно прописывают, — никакого вовсе. Несколько несчастных пациентов, которых отправили сюда умирать вдали от дома, ползали по аллее, словно чтобы сделать последний глоток солнечного света. Было шокирующе видеть их, и шокирующе слышать, как глубоко люди здесь рассматривают смерть как предмет торговли. Те же самые люди, которые содержат отели, устраивают похороны; развлекают пациентов, пока они живы, а затем, чтобы обслужить их до конца, хоронят их, когда они умирают. Сюда приехал молодой человек с Севера, умирая, с сестрой, которая ухаживала за ним. Болезнь иногда, когда принимает самую мягкую форму, кажется, заканчивается внезапно; и однажды утром, когда сестра встала к завтраку и спросила о нем, она обнаружила, что он мертв. Он скончался ночью; хозяева дома сказали, что решили не беспокоить ее, поэтому они обмыли тело, одели в саван, сняли мерку для гроба и отдали все распоряжения — чтобы избавить ее от всех хлопот. Вы сочтете едва ли возможным, что эта сцена болезни и смерти может быть местом развлечений, куда праздные модники съезжаются провести лето, смешиваются в зале для питья вод и на прогулках с умирающими, и устраивают карточные игры и танцы в пределах слышимости каждого погребального звона.

Полвека назад Бристоль был по размеру вторым городом в Англии. Манчестер теперь занимает этот ранг, и несколько других городов обогнали его по численности населения. Здесь меньше коммерческой предприимчивости, чем в любом другом торговом английском городе: подобно старым итальянцам, бристольские купцы идут по стопам своих отцов и, наследуя огромные состояния, находят регулярные прибыли настолько большими, что у них нет искушения отклониться от проторенной дороги. Поэтому порт уступает свою внешнюю торговлю более смелым конкурентам; но он всегда будет оставаться центром большой торговли с валлийским побережьем, с Ирландией и со всеми теми внутренними графствами, которые сообщаются с Северном, рекой, судоходной в самое сердце королевства.

На улицах нет ничего похожего на суету Лондона или на деловую активность Ливерпуля на набережных. Набережная, однако, по-прежнему остается оживленным, а также поразительным местом и остается благородным памятником старых горожан, которые построили ее в тринадцатом веке. С одной стороны, судоходство, мосты, церковные башни и соседний холм, который возвышается над городом, частью которого он теперь является, образуют прекрасную картину; с другой — собор со старыми деревьями перед ним и далекая сельская местность. Третий вид имеет более широкий передний план, с кранами, деревьями и грудами товаров вперемешку, судами большего размера, прекрасным рядом домов на высокой террасе на противоположной стороне и отдельно от них церковью Святой Марии Редклифф, которая является самой красивой приходской церковью в королевстве и, действительно, гораздо красивее собора. Она примечательна также тем, что это место, где, как говорили, были найдены некие стихи, приписываемые священнику пятнадцатого века, которые вызвали столь же большой спор, как и «Гранадинские реликвии», и с таким же малым основанием. Теперь признано, что они были произведением Чаттертона, сына церковного сторожа, который отравился в возрасте восемнадцати лет и считается англичанами самым необычайным гением, когда-либо появлявшимся среди них.

Несколько лет назад, когда Костюшко прибыл в этот город по пути в Америку, ему были оказаны большие знаки почета и сделано много подарков как муниципалитетом, так и частными лицами. Среди прочих, один честный пряничник подумал, что, поскольку он отправляется в море, ничто не может быть для него более приемлемым, чем благородный сливовый пирог для путешествия: он сделал ему самый лучший, какой только можно было сделать, и это был доблестный пирог. Он был таким большим, что он едва мог его нести; а сверху, который был, как обычно, покрыт сахарной коркой, было написано цветными цукатами: «Доблестному Костюшко». С этой ношей добрый человек направился к дому американского консула, где остановился Костюшко, и спросил генерала. Ему сказали, что он лежит на диване (ибо его раны в то время еще не зажили) и слишком утомлен и нездоров, чтобы кого-либо видеть. «О! — сказал пряничник, — он не рассердится, увидев меня, ручаюсь, так что показывайте дорогу наверх»; и, подтолкнув слугу вперед, он последовал за ним наверх в комнату. Когда, однако, он увидел великого человека, которого пришел почтить, лежащим на кушетке, с лицом бледным, болезненным и изможденным, но полным доброжелательности, зрелище подавило его; он положил свой пирог, разрыдался, как ребенок, и выбежал из комнаты, не сказав ни слова.

Начав свой путь обратно, естественное нетерпение торопит меня вперед; иначе я бы пожалел, что не запасся рекомендательными письмами в Бристоль и не уделил себе достаточно времени, чтобы досконально осмотреть город, который содержит много интересных объектов любопытства и окрестности которого столь необычайно красивы.

[32] Поскольку объявление об этой продаже не менее любопытно, чем сам повод, я переписал его из городской газеты. Одно из многих удобств английских кофеен заключается в том, что газеты регулярно подшиваются в них, так что к ним всегда можно обратиться: —

THE EAGLE, FROM THE BRISTOL CATHEDRAL. TO BE SOLD BY AUCTION, At the Exchange Coffee-room, in this City, On Thursday, the 2d of September, 1802, between the hours of one and two o'clock in the afternoon, (unless previously disposed of by private contract,) A BEAUTIFUL BRAZEN SPREAD EAGLE, With a Ledge at the Tail, Standing on a brass pedestal, Supported by four lions, one at each corner.

Это изящное произведение искусства было продано в июне прошлого года деканом и капитулом соборной церкви Святой и Нераздельной Троицы в Бристоле, или их агентами и слугами, как старая медь, и весило 6 центнеров 20 фунтов, или 692 фунта, и с тех пор было выкуплено по повышенной цене уроженцем этого города, чтобы предотвратить его разломку и дать жителям шанс выкупить его.

Он был подарен собору в правление Карла II одним из пребендариев, который прослужил там 40 лет; и предполагается, согласно следующей латинской надписи (которая была выгравирована на колонне или пьедестале), что он простоял в хоре 119 лет:

«Ex Dono Georgij Williamson, S. T. B. Hujus Ecclesiæ Cathedralis Bristoll: Vice-Decani, 1683».

То есть,

«Дар Джорджа Уильямсона, бакалавра богословия, субдекана этой соборной церкви Бристоля, 1683 г.»

Вся надпись, за исключением цифр 1683, была удалена с пьедестала без согласия покупателя; который с тех пор велел выгравировать ее заново.

Этот предмет древности, имеющий самую изысканную форму, сделан из лучшей и чистейшей меди и вполне заслуживает внимания священников и церковных старост, или любого джентльмена или леди, которые пожелали бы сделать подарок своей приходской церкви: торговцы, также, с иностранными краями, могут счесть выгодным для себя приобрести его, так как подобная возможность может больше никогда не представиться.

Такая красивая птица была бы, как и до сих пор, очень большим украшением для центрального нефа церкви. Она много лет стояла в хоре Бристольского собора и поддерживала своими крыльями Священные Истины Благословенного Евангелия. Младшие каноники раньше читали на нем уроки, и в большинстве соборов этот обычай сохраняется по сей день.

Это превосходное изображение находится сейчас в зале на Кинг-стрит и может быть осмотрено за три дня до дня продажи.

Примечание: Покупатель предложил, до появления какой-либо рекламы, перепродать орла по той цене, которую он за него заплатил, при условии, что он будет возвращен в хор; это предложение было отклонено.

THOMAS KIFT, Broker.

ПИСЬМО LXXVI.

Путешествие из Бристоля в Плимут. — Преимущества, которыми армия пользуется больше, чем флот. — Моряки. — Путешествие в Фалмут.

Мы заняли места на крыше дилижанса в пять часов утра и еще до того, как выехали из города, получили наглядное и болезненное доказательство того, что улицы Бристоля вымощены хуже, чем в любом другом городе Англии. Дорога проходит мимо церкви Святой Марии Редклифф, которая действительно удивительно хороша; она построена на пересеченной местности, и к ней ведут ступени в нескольких направлениях. Я не помню ничего равного эффекту, который это производит. Женщины наполняли свои кувшины под ней из фонтана, вода которого проходит через кладбище! — Дома образовывали непрерывную улицу на протяжении почти полулье; затем виды стали очень поразительными: позади нас остался город, с одной стороны скалы Клифтона, и по мере нашего продвижения мы увидели Бристольский залив. Мы позавтракали в пяти лье пути в Кроссе, маленькой деревне гостиниц; а затем выехали на болота, великую пастбищную страну этих мест.

Нашим следующим этапом был Бриджуотер, где мы пересекли Паррет по отвратительному железному мосту. Эта река примечательна тем, что прилив, вместо того чтобы подниматься постепенно, втекает валом — феномен, для которого до сих пор не найдено удовлетворительного объяснения. Отсюда мы направились в Тонтон через участок страны, который из-за своего плодородия и красоты является гордостью острова. «Ах, сэр, — сказал крестьянин, который ехал в дилижансе рядом с нами и слышал, как мы восхищаемся им, — у нас есть поговорка об этих западных краях,

"Cornwall's as ugly as ugly can be;

Devonshire's better certainly;

But Somersetshire is the best of the three,

And Somersetshire is the country for me."

Тонтон — необычайно красивый город с церковью необыкновенной красоты. Это было великой сценой жестокости после восстания Монмута против его дяди Якова II, так как большинство повстанцев были из этого графства. Одному из заключенных, который славился быстротой ног, пообещали жизнь, если он развлечет генерала Кирка демонстрацией своей скорости. Он разделся догола; один конец веревки был обвязан вокруг его шеи, другой — вокруг шеи лошади, и они бежали полмили вместе, лошадь на полном скаку. Когда генерал достаточно развлекся и удовлетворил свое любопытство, он отправил человека на виселицу. Судья Джеффрис, чье имя стало пословицей по своей позорности, объезжал места, чтобы закончить свою работу и осудить всех, кого пощадили солдаты. Мятежных крестьян вешали десятками, их четвертовали, варили в смоле и выставляли на улицах и дорогах. Яков, возможно, не так легко потерял бы свою корону, если бы не оттолкнул сердца народа этими беспощадными казнями. Кирк избежал всякого иного земного наказания, кроме того, что его имя передавалось от отца к сыну для вечного проклятия, бросив господина, которому он так злобно служил, и присоединившись к Вильгельму. Судья получил часть своей награды в этом мире: после бегства короля он попытался спастись в матросской одежде, и толпа обнаружила его. Им помешали разорвать его на месте, но прежде чем его спасли, они так с ним обошлись, что он прожил ровно три дня, умирая. Народная ярость, подобно молнии, чаще поражала невинных, чем виновных; но когда она поражает виновных, она приходит как молния, как Божье возмездие, и оставляет после себя более святой и здоровый трепет, чем любая законная казнь, какой бы торжественной ее ни делали.

После обеда мы продвинулись на полтора лье до Веллингтона, где я увидел прекрасного мальчика, который потерял обе ноги из-за мороза в 1798 году, — печальное доказательство суровости климата даже в самой мягкой части Англии. Калломптон, более бедный и маленький город, находится в трех лье дальше, и еще один этап такой же длины привел меня снова в Эксетер.

*****

Тот, кто хоть раз проехал по прямой дороге из Эксетера в Фалмут, не будет иметь желания ехать по ней снова. Плимут лежал примерно в десяти лье в стороне, и мне всегда было бы жаль, если бы я не удлинил теперь свой путь ради того, чтобы увидеть столь знаменитое место. Дилижанс был полон: к счастью, морской офицер в то же время спрашивал место, поэтому мы взяли экипаж вместе.

Чадли был первым этапом: около трехсот французских пленных были набиты здесь во временную тюрьму по пути в Бристоль. Мы видели, как они смотрели сквозь деревянные решетки на то, что происходило. Эшбертон — следующий. Девоншир, безусловно, прекрасная страна, но отнюдь не заслуживающая тех похвал, которые ему расточают; те путешественники, которые так высоко хвалят его, должны были либо приехать из Корнуолла, либо проспать весь Сомерсетшир. Его реки, действительно, прекрасны, чистые, шумные, каменистые потоки со старыми мостами, опасно узкими, и углами в них, как углы английского пирога с начинкой, чтобы пешеход мог укрыться. Из Эшбертона мы добрались до Айви-Бридж за еще один легкий этап: это очень знаменитое место своей живописной красотой, но почему оно должно быть таковым, сказать трудно. — Обычный маленький мостик над красивым ручьем, который бежит вниз по маленькому ущелью, на берегах которого вместо коттеджей стоят дома, похожие на городские, — тот вид сцены, о которой, если бы вы никогда о ней не слышали, вы бы просто сказали, что она милая, — но которая, если ее предварительно расхвалили, не может не быть воспринята с разочарованием.

Отсюда до Плимута было 11 миль, последняя часть — через красивую местность. Здесь два отдельных города, Плимут и Плимут-Док, соединенные дамбой, и оба места настолько уродливы, насколько можно себе представить. Они названы так от реки Плим, которая берет начало на Девонширских холмах; и, как говорит один английский автор, крестя по пути Плимстон и Плимсток, впадает здесь в море. Я не знаю, есть ли какой-нибудь более интересный анекдот, связанный с окрестностями, чем история собаки, которая ежедневно носила еду старому слепому мастифу, скрывавшемуся в зарослях за городом, регулярно по воскресеньям провожала его к дому своего хозяина на обед и так же регулярно потом провожала его обратно в его укрытие.

Я не мог осмотреть доки. — Эту ревность со стороны правительства я не мог осудить, хотя она и лишила меня некоторого удовлетворения. Улицы кишат моряками. Эта необыкновенная раса людей питает полное презрение к солдатам, которое с их характерной силой они выражают такой шкалой сравнения: товарищ по кубрику прежде товарища по кораблю, товарищ по кораблю прежде незнакомца, незнакомец прежде собаки, а собака прежде солдата.

Есть, однако, некоторые вещи, как я узнал от нашего попутчика, в которых армия пользуется преимуществами, не распространяющимися на флот. Куда бы ни шли солдаты, каждый полк берет с собой своего казначея; но морякам и морским пехотинцам никогда не платят нигде, кроме Англии, как бы долго они ни отсутствовали. Для морских пехотинцев это особенно тяжело, так как существует практика перевода их с судов, идущих домой, на те, которые должны оставаться на иностранной станции. Это делается для поддержания комплекта, потому что никто не идет в эту службу принудительно, как на флот, и за границей к ней не делается никаких добавлений, если только не вступят пленные, что часто делают голландские солдаты. «Я знал, — сказал этот офицер, — рядового морского пехотинца, который девять лет был на иностранной станции и не получил ни фартинга жалованья; и его снова перевели бы на другое судно, чтобы оставаться там, если бы капитан не заявил главнокомандующему, что он совершенно слеп ночью, — обычная болезнь в тропиках». Это одна из причин, почему так много людей в тех морях дезертируют с английских кораблей на американские.

Если полк теряет багаж, офицерам выплачивается сумма за него пропорционально их рангу; и пособие настолько щедрое, что во многих случаях их потеря — большая прибыль. Никакого такого снисхождения не предоставляется на флоте, хотя для этого больше оснований, так как багаж морского офицера гораздо ценнее. Корабль — его дом и очаг; для него это не просто потеря дорожного чемодана; у него есть книги, карты, инструменты и мебель для каюты, и потребовались бы многие годы экономии, прежде чем их можно было бы заменить из сбережений от его жалованья.

В другом случае англичане странно скупы к своему флоту. Другие нации снабжают свои военные корабли картами, сделанными специально для этой цели; но когда английскому кораблю приказывают отправиться за границу, нередко случается, что на борту нет хороших карт места, куда он направляется, и мастер вынужден покупать такие, какие может найти и какие может себе позволить. Также не предоставляются хронометры для военных кораблей; хотя немногие ценные торговые суда обходятся без них. — Это странная скупость в столь просвещенном правительстве; — безусловно, оно должно предоставлять все, что необходимо для безопасности корабля.

Организация этого огромного флота — предмет большого интереса для других морских держав. Никто не может получить комиссию, пока не прослужит шесть лет в качестве мичмана и не пройдет экзамен перед советом офицеров в Лондоне; которые, безусловно, отвергнут его, если он не будет хорошо знать свои обязанности. В последние годы в английском флоте была достигнута такая поразительная слава и быстро накоплены такие большие состояния, что высшие классы предназначают своих детей к этой профессии, которая раньше почти полностью оставлялась народу, и почти монополизировали ее. Это не вредит службе иначе, чем тем, что их назначают на командование в слишком раннем возрасте. Суровое образование, которое требуется и от которого никогда не отступают, заставляет их обязательно понимать свою профессию и придает им, каковы бы ни были их прежние привычки жизни, истинный характер моряка. Вот почему они бесконечно превосходят армейских офицеров, которые в целом невежественны в чем-либо, кроме обычной рутины парада.

После того как мичман сдал экзамен, если у него есть связи (без которых в Англии сейчас ничего нельзя получить), он становится лейтенантом; из этого ранга он может в любое время быть повышен до ранга командира или пост-капитана, без промежуточной ступени. Пост-капитаны становятся адмиралами по старшинству. Эта система старшинства должна быть перевернута, чтобы оставаться в силе на низших ступенях, а не выше них. Казалось бы более справедливым и более мудрым, чтобы каждый офицер был уверен в достижении ранга командира, потому что, проведя свою молодость на службе, нация обязана ему средствами к комфортному существованию в старости. С другой стороны, адмиралы должны выбираться только из тех, кто обладает выдающимися способностями.

Все сожалеют о необходимости вербовки людей на флот. Я видел утверждение, что когда лорд Кеппел был во главе Адмиралтейства, было официально подсчитано и установлено, что каждый завербованный человек обходился более чем в 100 фунтов стерлингов — таковы были расходы на вербовочные команды, куттеры, тендеры и т. д. Конечно, если бы это утверждение приближалось хотя бы к истине, зло было бы исправлено.

Вольтеру принадлежит заслуга открытия физической причины превосходства англичан на море. Уроженцы Юга Европы плавают по спокойным морям, — жители Севера замерзают зимой; но английские моря открыты весь год и проходятся в длинные темные штормовые ночи, когда только большое мастерство и непрестанное усилие могут сохранить судно. Отсюда возникает степень уверенности в своих моряках, которая почти невероятна; чем больше опасность, тем больше их активность: вместо того чтобы уклоняться от труда, каждый человек на своем посту; — не имея веры в чудеса для своего избавления, они почти творят чудеса, чтобы спастись, и, вместо того чтобы готовиться к смерти, напрягают каждую жилу, чтобы избежать ее. К этой уверенности добавляется также на войне та, которая возникает от постоянного успеха. Английский моряк чувствует, что он хозяин морей. Все, что он видит, должно воздавать ему почести. Он всегда начеку, не со страхом врага перед глазами, а, как сильный пират, с надеждой на наживу; и, вступая в бой с равной или даже превосходящей силой, он рассчитывает свои прибыли так же уверенно, как если бы враг был уже взят. — «Там, — сказал мастер фрегата, когда капитан не пожелал вступить в бой с превосходящими французскими силами, потому что у него был конвой под охраной, — там, — сказал он со стоном, — там семьсот фунтов потеряны для меня навсегда». — Что касается страха, то его нет в их природе. Один из этих людей пошел посмотреть, как фокусник показывает свои трюки: в помещении внизу оказалось количество пороха, которое загорелось и взорвало дом. Моряка выбросило в сад позади, где он упал, не получив повреждений. Он вытянул руки и ноги, встал, отряхнулся, потер глаза, а затем закричал, полагая, что случившееся было лишь частью представления, и будучи вполне готов пройти через все: — «Черт побери этого парня, интересно, что он выкинет в следующий раз!»

*****

Медленный и неудобный дилижанс доставил нас из Тор-Пойнта, который находится на западной стороне Плимутской гавани, в Фалмут через города Лискерд, Лостуитиел, красивое место с его шиферными крышами и необычной церковной башней, Сент-Остелл и Труро. Мы сейчас в той же гостинице и в той же комнате, в которой я был размещен с Дж. по нашему прибытию. Тогда я испытывал восхитительное и волнующее удовольствие ожидания; теперь у меня более глубокая радость в надежде скоро ступить на землю своей страны и быть встреченным в доме моего отца. Но я оставил дорогих друзей, которых никогда больше не увижу, и уезжаю из земли, в которой я наслаждался таким счастьем, какое человек может получить в любом другом состоянии, кроме состояния домашнего спокойствия.

КОНЕЦ.

Эдинбург: Напечатано Джеймсом Баллантайном и Ко.