«Письма жены дипломата, 1883–1900»

Примечание корректора: были внесены следующие исправления опечаток:

стр. 23: «I said I would come with pleassure» исправлено на «I said I would come with pleasure»

стр. 28: «generally a collection of litttle» исправлено на «generally a collection of little»

стр. 34: «they all wear red flannnel» исправлено на «they all wear red flannel»

стр. 69: «As soon the the Sovereigns had taken» исправлено на «As soon as the Sovereigns had taken»

стр. 109: «where the suppper» исправлено на «where the supper»

стр. 110: «I took a last look at the black Madonnna» исправлено на «I took a last look at the black Madonna»

стр. 111: «how we managed to eat chicken and mayonnaaise» исправлено на «how we managed to eat chicken and mayonnaise»

стр. 118: «We have just come in from a pleasant dinner at the Juarès» исправлено на «We have just come in from a pleasant dinner at the Jaurès»

«Admiral Juarès was very hospitable» исправлено на «Admiral Jaurès was very hospitable»

стр. 142: «there are always babauds hanging over» исправлено на «there are always badauds hanging over»

Все случаи написания «cortege» и «cortège» были заменены на «cortége»

ПИСЬМА ЖЕНЫ ДИПЛОМАТА

1883–1900

АВТОР:

МЭРИ КИНГ УОДДИНГТОН

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ПО РИСУНКАМ И ФОТОГРАФИЯМ

SMITH, ELDER & CO. ЛОНДОН

1903

Авторское право, 1903 г., Charles Scribner's Sons для Соединенных Штатов Америки

Отпечатано в Trow Directory, Printing and Bookbinding Company, Нью-Йорк, США.

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ ПИСЕМ

Мэри Элсоп Кинг Уоддингтон — дочь покойного Чарльза Кинга, президента Колумбийского колледжа в городе Нью-Йорке с 1849 по 1864 год, и внучка Руфуса Кинга, второго посланника, направленного Соединенными Штатами в Англию после принятия Конституции.

Мисс Кинг получила образование в этой стране. В 1871 году, после смерти отца, она вместе с матерью и сестрами переехала жить во Францию, а в 1874 году стала женой г-на Уильяма Генри Уоддингтона.

Г-н Уоддингтон родился в Нормандии, Франция, в 1826 году. Его дед был англичанином, который основал во Франции хлопчатобумажные фабрики и стал натурализованным французским гражданином. Внук, однако, получил образование сначала в парижском лицее, затем в Регби, а позже в Тринити-колледже в Кембридже. Будучи студентом, он был гребцом в кембриджской команде на университетской регате 1849 года. Вскоре после окончания университета г-н Уоддингтон вернулся во Францию и начал общественную деятельность. В 1871 году он был избран представителем от департамента Эна в Национальное собрание, а два года спустя назначен министром народного просвещения вместо г-на Жюля Симона. В январе 1876 года он был избран сенатором от департамента Эна, а два месяца спустя вновь стал министром народного просвещения. В декабре 1877 года он принял портфель министра иностранных дел.

Г-н Уоддингтон был первым полномочным представителем Франции на Берлинском конгрессе в 1878 году. 4 февраля 1879 года он стал председателем Совета министров (премьер-министром), уйдя в отставку в декабре того же года. Зимой 1879–1880 годов он отклонил предложение возглавить посольство в Лондоне. В мае 1883 года он был направлен в качестве чрезвычайного посла для представления Франции на коронации царя Александра III в Москве, а по возвращении из России был назначен послом при Сент-Джеймсском дворе, сменив г-на Тиссо. Он занимал этот пост до 1893 года и скончался в Париже в следующем году.

Г-жа Уоддингтон сопровождала мужа в его миссиях как в Англию, так и в Россию. Письма, собранные в этом томе, были написаны в период дипломатической службы ее мужа, чтобы описать сестрам лица и события ее официальной жизни. Около четверти из них были недавно опубликованы в журнале «Scribner's Magazine»; за этим исключением, письма публикуются впервые.

Томпкинс Макилвейн.

Нью-Йорк, 1 апреля 1903 г.

ILLUSTRATIONS

Portrait of Madame Waddington Frontispiece

FACING PAGE

Colonel Benckendorff

From a photograph by Bergamasco, St. Petersburg. 34

The Emperor Crowning the Empress. Church de l'Assomption 66

Empress Marie in her Coronation Robes 68

Grand Duc Wladimir

From a photograph by Bergamasco, St. Petersburg. 104

M. William Waddington

From a copyright photograph by Russell & Son. 142

The French Embassy, Albert Gate, London 168

The Dining-room of the French Embassy, London, Showing its Two Famous Gobelin Tapestries 172

J. J. Jusserand, Counsellor of the French Embassy

Recently appointed French Ambassador to the United States. From a photograph by Walery, Paris. 178

The Duchess of Cambridge

From a photograph by Walery, London. 180

Windsor Castle 192

M. and Mme. Waddington and Their Son

From a photograph by Cesar, Paris. 198

The Salon of the French Embassy in London 210

Lady Salisbury 216

Knowsley Hall

The Earl of Derby's place at Prescot, Lancashire. 228

The Late Earl of Derby

From a photograph by Franz Baum, London. 232

The Countess Fanny Karolyi, the Austrian Ambassadress

From a photograph by Walery, London. 240

Queen Victoria, in the Dress Worn During the State Jubilee Celebration, June 21, 1887

From a photograph, copyright, by Hughes & Mullins, Ryde, England. 250

The Crown Prince Frederick of Germany, in the Uniform Worn by Him at the Jubilee Celebration, London, June, 1887

From a photograph by Loescher & Petsch, Berlin. 254

Comtesse de Florian

From a photograph by Walery, London. 262

Group at Hatfield House during the visit of the Shah of Persia, July 8, 1889

From a photograph by Russell & Sons, London. 304

Lord Salisbury

From a photograph by Lambert Weston & Son, Dover. 306

A Comedy for Children at the French Embassy

From a photograph by Barker & Pragnell, London. 320

The Empress Frederick, Wearing the Order of the Black Eagle

The last portrait of the Empress by the artist Angeli. 388

Entrance to the Club and Gardens, Cowes, Isle of Wight

From a photograph by Broderick. 392

ПИСЬМА ЖЕНЫ ДИПЛОМАТА

ЧАСТЬ I

КОРОНАЦИЯ ЦАРЯ

Г. К. С.

Париж, ул. Дюмон-д'Юрвиль, 31, 15 марта 1883 г.

Наш завтрак в английском посольстве был чрезвычайно интересным. Сначала я отказалась из-за траура, но лорд Лайонс написал мне любезную записку, сообщив, что никого, кроме Леона Сэ и мистера и миссис Гладстон, не будет, поэтому я приняла приглашение. Мне очень хотелось увидеть мистера Гладстона.

У нас был приятный небольшой завтрак наверху в малой столовой, и беседа за столом была весьма интересной. Мне показалось, что миссис Гладстон выглядит старше своего мужа. Он, конечно, говорил больше всех. У него прекрасный голос, яркие, проницательные темные глаза, он держится очень прямо и, по-видимому, знает все обо всем. Когда мужчины после завтрака курили, я довольно долго беседовала с миссис Гладстон, которая рассказала мне об убийстве лорда Фредерика Кавендиша. Она сказала, что ее муж узнал об этом на большом приеме в Лондоне и должен был поехать и сообщить об этом леди Фредерик. Мистер Гладстон был более потрясен всем этим (и необходимостью сообщать несчастной жене), чем она когда-либо его видела. Il y avait de quoi (было от чего), ибо даже здесь, в Париже, где внешние вопросы их не очень-то беспокоят, известие вызвало большое волнение.

Я мило побеседовала с Планкеттом, который поздравил меня с назначением У. послом в Вену. Я сказала ему, что в этих слухах нет правды (ему предлагали этот пост, но он и слышать об этом не хочет), и я думаю, что он совершенно прав. У него нет особых связей в Вене. Он хорошо знает немецкий, но не говорит на нем абсолютно идеально, и у него нет тех светских талантов, которые необходимы в Вене. Им следовало бы послать блестящего генерала или придворного, а не серьезного ученого.

Мы, безусловно, ведем разную жизнь. Я кутаюсь в свою меховую шубу и езжу в закрытой карете. Твой чай в саду вызывает у меня дрожь. Звучит довольно романтично — завтракать с сыном «короля гор». Интересно, увижу ли я когда-нибудь Афины; У. говорит, что когда я их увижу, то больше не буду любить Рим; что краски и руины в Греции гораздо лучше. Почти думаю, что в таком случае я предпочла бы остаться при своем нынешнем впечатлении о дорогом, прекрасном Риме, а не как наша американская подруга, которая считала, что «Колизей хорош, но здание суда в Сент-Луисе ей нравится больше».

Париж, воскресенье, 18 марта 1883 г.

Напишу немного сегодня утром, дорогая — я только что вернулась из Этуаль. У меня была довольно беспокойная неделя, и вот мои новости, хорошие или плохие — я и сама не знаю. У. едет в Москву в качестве чрезвычайного посла, чтобы представлять Францию на коронации императора Александра. Для нас это было как «гром среди ясного неба». Расскажу все с самого начала. Мы, как обычно, поехали кататься верхом в четверг утром, но немного раньше обычного (в 9:30). Когда мы вернулись домой, мадам Юбер сказала нам, что не прошло и десяти минут после нашего отъезда, как le Ministre des Affaires Étrangères (министр иностранных дел) Шалмель-Лакур приходил к У., был очень расстроен, не застав его, и сказал мадам Юбер, что вернется в 11. Он не появился, но пришел один из молодых атташе с запиской от Шалмеля, умоляющего У. прийти к нему сразу после завтрака. Мы не могли понять, чего он хочет, но оба решили, что он будет настаивать на посольстве в Вене. Я протестовала, и думаю, что У. не принял бы его.

После обеда я поехала с Анной на примерку платья в Redfern's, и как раз когда мы собирались уходить, появился У. Он увидел карету у дверей и знал, что найдет нас. Он выглядел довольно озабоченным, поэтому я сказала: «Ты ведь не собираешься в Вену?»

«Нет, не в Вену, вероятно, в Россию, на коронацию».

Я была поначалу слишком ошеломлена, чтобы осознать это, и должна откровенно сказать, что была в отчаянии. Конечно, он попросил 24 часа на размышление, хотя министр очень настаивал, чтобы он согласился немедленно. Шалмель также хочет, чтобы я поехала, говорит, что женщина придает больше блеска посольству. Конечно, это будет великолепное зрелище, но я совершенная трусиха — я так боюсь, что они воспользуются этой толпой, чтобы взорвать всех. Впрочем, если бы это случилось, лучше было бы взорваться вместе, но я действительно нервничаю (я обычно не такая трусиха, но русские нигилисты и динамитчики — страшные элементы, с которыми приходится иметь дело), и жалею, что они попросили его поехать.

Конечно, это большая честь и комплимент личному положению У., и я не высказывала своего мнения, но я совсем не чувствую себя счастливой. Я всегда говорила, что никогда не буду пытаться влиять на действия моего мужа (общественные) каким-либо образом, и полагаю, что придерживалась этого так же, как и большинство женщин, выходящих замуж за общественных деятелей, но сейчас мне хотелось бы наложить решительное вето. Я буду держать тебя в курсе принятого решения.

20 марта.

Что ж, дорогая, все решено. У. согласился ехать в Москву и берет меня с собой. Он посоветовался с братом и друзьями, и все сказали ему, что он не может отказаться. Пока они не послали военного (сам У. попросил бы маршала Мак-Магона поехать, если бы тот был в министерстве иностранных дел), он был «tout indiqué» (самой подходящей кандидатурой). Похоже, все остальные державы собираются послать принцев — Испания, герцога де Монпансье; Англия, герцога Эдинбургского; Италия, герцога д'Аоста и т. д.

Мы должны отправиться где-то 8-го или 10-го мая. У. сейчас занят формированием своей миссии. Конечно, все хотят поехать. Это кажется таким предприятием. У нас была приятная прогулка верхом сегодня утром — разные люди ехали с нами, и все говорили о коронации. Я случайно услышала, как один робкий пожилой джентльмен сказал У.: «Vous emmenez votre femme? Vous avez tort; on ne sait pas ce qui peut arriver» (Вы берете с собой жену? Вы неправы; неизвестно, что может случиться) — не очень обнадеживающе.

1 апреля.

Дорогая моя, мои письма теперь станут однообразными, так как у меня только одна мысль — миссия. Все приготовления делаются, такое дело. У. отправил человека в Москву, чтобы присмотреть дом, достаточно большой, чтобы вместить всю делегацию, с бальным залом и большой столовой. Нас 9 человек — У. и я; граф де Понтекулан, полномочный министр (бывший шеф кабинета У.); генерал Питье (дивизионный генерал, начальник военной канцелярии президента Республики); полковник граф де Семезон, командир 6-го гусарского полка; Франсуа де Корсель, секретарь посольства; комендант Файе (из канцелярии президента — Жюля Греви); Ришар Уоддингтон, депутат, капитан территориальной армии; Робер Кальмон, лейтенант территориальной армии. L'uniforme (форма) абсолютно необходима в России.

У нас трое слуг — камердинер У. Жозеф и две мои горничные Аделаида и мадам Юбер. У всех джентльменов есть свои слуги. Затем есть Пьерсон, швейцар с набережной Орсе (ты знаешь, кого я имею в виду, тот крупный мужчина, который носит золотую цепь, объявляет людей, записывает имена и т. д.), два повара с одним или двумя кухонными мальчиками; 3 кучера, Юбер, конечно, и два англичанина. Один, мистер Лерой, такой великолепный человек, приходил сегодня утром к У. Он уже представлял на нескольких мероприятиях, управлял парадными каретами и т. д. Он, кажется, любезно согласен поехать с нами (с очень высокой зарплатой и ставя свои условия — будет возить только посла и посланницу в парадной карете и т. д.). Это потребует очень деликатных переговоров с Юбером, который также хочет возить только посла и меня. Однако, поскольку он никогда не управлял парадной каретой, а это очень тяжелые, громоздкие экипажи, я думаю, он должен отказаться от своего требования.

10 апреля.

Была также долгая консультация по поводу лошадей, сколько их нужно для парадной кареты. Когда маршал Мак-Магон ездил чрезвычайным послом на коронацию императора Германии, у него было шесть лошадей и скороходы (похоже, должно быть шесть или две — четыре не разрешаются. Четыре — это слишком спортивно, недостаточно серьезно). У нас четыре огромных скорохода и один обычного размера для повседневного использования — 2 парадные кареты и купе д'Орсе, которое должно быть выкрашено в темно-синий цвет с белыми полосами, наши цвета.

12 апреля.

Мы продвигаемся медленно. Вопрос с лошадьми решен — ни у кого нет больше двух, поэтому мы берем 9 огромных каретных лошадей. Хоусу поручено их достать. Их нигде не могли найти во Франции. Я забыла точный рост (самые большие, какие бывают), но он обещает достать их из Англии или Люксембурга, где, кажется, есть особая порода огромных тяжелых каретных лошадей.

У нас была самая удовлетворительная беседа сегодня утром с г-ном Лермитом, главным управляющим великого ресторана Potel & Chabot. У. был несколько обеспокоен поиском главного человека, или мажордома, который мог бы взять на себя руководство всем хозяйством. Наш Жозеф не очень блестящ — он обслуживает У. и может присмотреть за обычным хозяйством, но в данном случае он был бы совсем не на высоте. Лермит услышал, что У. ищет кого-то, поэтому он пришел и вызвался поехать с нами и всем руководить. Он был так хорошо одет и имел такие хорошие манеры, что У. несколько засомневался и подумал, что он выше этого места; однако Лермит очень настаивал и закончил словами: «J'ai été cuisinier moi-même, Monsieur, personne ne vous servira mieux que moi» (Я сам был поваром, сударь, никто не обслужит вас лучше меня). Так что все было решено, и он получил полные полномочия нанимать поваров, кухонных рабочих и т. д.

Человек, который ездил в Москву, только что прислал нам план дома, который он нашел. Он кажется большим и красивым, хороший вход, мраморная лестница, большой бальный зал и столовая, и достаточно спален. Он называется «Maison Klein», не дворец; и это явно дом богатого еврея.

Воскресенье, 6 мая.

Я рада, что у меня есть день отдыха, дорогая. Я даже не вставала к церкви. Стояние у портнихи — это что-то ужасное. Вчера я примерила 12 платьев (готовых), 6 у Деланнуа до завтрака и 6 у Филиппа после. Все они красивые — думаю, придворные платья будут красивыми. Главное, для дня коронации, — из сапфирово-синего атласа, вышитого по всему подолу шлейфа (3 метра длиной), с красивым венком из цветов из синели, шелка, золотых и серебряных листьев; очень эффектное, на самом деле довольно clinquant (блестящее, мишурное) (совсем не в моем вкусе), но они сказали, что у меня должны быть «des toilettes à effet qui seraient remarquées» (эффектные туалеты, которые будут замечены). Нижнее платье из лососево-розового атласа, передняя часть вся покрыта цветами в тон вышивке. Я буду носить синие перья (короткие) в волосах. Я счастлива сказать, что предписанные белые развевающиеся перья английского двора не являются de rigueur (обязательными) в России. Другой шлейф — из бледно-розового атласа с выпуклыми темно-красными цветами и бархатными листьями, спереди — мои старые кружевные воланы point de Venise, которые выглядят красиво. Полагаю, я возьму с собой около 18 платьев в общей сложности.

У меня только что был приятный визит от князя Орлова, русского посла здесь, который является нашим большим другом и который с самого начала очень хотел, чтобы я поехала. Я призналась ему, что очень нервничаю и чувствую себя некомфортно. Я не так сильно переживаю днем, когда вижу массу людей и интересуюсь приготовлениями; но я не сплю и вижу видения, как Кремль взрывают, и всякие ужасы. Поскольку Ришар тоже едет с нами, я заставила У. назначить опекуна для Фрэнсиса, так как Генриетта и Анна вряд ли смогли бы воспитать француза, а в конце концов, никто из нас может никогда не вернуться.

Генриетта расплакалась сегодня утром, когда У. дал ей ключ от своего секретера и сказал, что его завещание и последние распоряжения находятся там, на случай, если с ним что-то случится — веселые приготовления к праздничной поездке.

Вторник, 8 мая 1883 г.

Наши ящики и сундуки упаковываются, и дом — это диковинка, переполненная всякими вещами. Мои две горничные (я беру и мадам Юбер, так как Аделаида не очень сильна, и если она выйдет из строя, я буду в плохом положении) очень заняты своим гардеробом. У каждой по два комплекта новых вещей, костюм из синей саржи и пальто для путешествий, и черное шелковое для торжественных случаев. Понтекулан постоянно дразнит мадам Юбер и спрашивает, «ses toilettes sont prêtes» (готовы ли ее туалеты).

Сегодня утром я видела 9 гигантских лошадей, которых провели под окнами. Они отправились сегодня вечером, так как должны отдохнуть в Берлине. М. Лермит — это сокровище. Он также отправляется сегодня вечером со своими поварами и провизией всех видов. У. и Понтекулан дали ему все свои инструкции, а потом он пришел за моими. Я сказала ему, что мне нужно, чтобы мои горничные были в комнате рядом со мной, и так как у нас был план дома, это совсем просто. У меня довольно большая спальня и гардеробная (которую он устроит как своего рода будуар) во двор (никакие жилые комнаты не выходят на улицу), а у горничных большая комната, выходящая из гардеробной. Он исключительно практичен; берет на себя весь персонал, устроит своего рода общежитие для всех слуг-мужчин; проследит, чтобы они были готовы вовремя, чисты и хорошо выглядели.

Понтекулан, который также очень практичен, курирует эту часть дела; также конюшни, и мистер Лерой и Лермит будут отчитываться перед ним каждое утро. Лерой также только что заходил, очень довольный своей парадной каретой и ливреями. Юбер сияет и очень придирчив к своему кружевному жабо и манжетам. Интересно, как они все когда-нибудь снова привыкнут к нашей тихой жизни.

Четверг, 10-е.

Я закончу сегодня днем, дорогая. Я готова к отъезду, одета в дорожное платье, темно-синее сукно, с длинным пальто на красной атласной подкладке и черную шляпу с синими перьями (я еще не надела пальто и шляпу). Весь день была такая процессия людей, и большие фургоны, чтобы увезти багаж. Я была несколько обеспокоена своими драгоценностями — как их везти. Я взяла все, что есть у семьи. Ожерелье Анны, с некоторыми дополнительными камнями, которые у меня были, было превращено в тиару. Все русские женщины носят свой национальный головной убор на коронации, кокошник. Поскольку он очень высокий, усыпанный драгоценностями, любое обычное расположение звезд и перьев выглядело бы незначительно. Фредди, который является авторитетом в таких вопросах, посоветовал мне сосредоточить все свои усилия на тиаре — он также предложил нити жемчуга (искусственного), но я не могла решиться на это. Шемен, ювелир, очень хотел, чтобы я «арендовала» своего рода нагрудник из бриллиантов — но в целом я предпочла взять меньше — только свои и сестер. Что я буду делать, если их украдут или они потеряются, я, конечно, не знаю. Я не хочу нести их сама в сумке, так как я никогда ни при каких обстоятельствах не ношу свою сумку, я бы обязательно где-нибудь ее оставила; и я не хочу отдавать ее горничным, поэтому я положила все драгоценности в два сундука, разбросав их по дну, завернув в шелковые чулки и т. д.

Я дала свои последние инструкции Нуну и милому молодому кучеру, который приходит заменить Юбера в наше отсутствие, а также приготовила сюрприз для ребенка в виде большого поезда, который отвлечет его в первые дни. Мы также видели сегодня утром детектива, который едет с нами. Он один из тех, кто всегда сопровождает иностранных принцев, проезжающих через Париж, и говорят, что он хорошо знает всех великих лидеров нигилистов (все из которых, по его словам, будут на коронации). У него с собой два обычных полицейских. Они, конечно, едут с нами в поезде и никогда не упускают нас из виду. Я буду чувствовать себя скорее как выдающийся преступник, за которым следят по всей Европе.

Понтекулан очень забавно отзывается о Филиппе, парикмахере, который представился на набережной Орсе и настоял на том, чтобы его включили в свиту (следовательно, путешествуя бесплатно на специальных поездах и т. д. с нами). Он на самом деле не мой парикмахер — у меня никогда никого нет, кроме Жоржа время от времени, но я полагаю, я буду рада, что он есть. Он сказал Понтекулану: «Monsieur le Comte comprend bien qu'il faut que je pose le diadème de Madame l'Ambassadrice le jour du Couronnement» (Граф понимает, что я должен надеть диадему госпожи посла в день коронации); однако он добился своего, и госпожа посол берет с собой своего парикмахера, а также своих двух горничных.

Что ж, дорогая, мы уезжаем через час, и я должна попытаться рассуждать здраво и не быть той отъявленной трусихой, которой я себя чувствую.

Г. К. С.

Кайзерхоф, Берлин, суббота, 12 мая 1883 г.

Вот мы и здесь, совершив наше путешествие до сих пор очень комфортно. Мы прибыли вчера вечером около 9, и сегодня утром я немного распаковываюсь и устраиваюсь, так как мы останемся на четыре или пять дней. Наш отъезд с Северного вокзала в четверг вечером был диковинкой. Мы приехали довольно рано на вокзал, так как У. был озабочен багажом, и к тому же были последние слова, которые нужно было сказать всем людям, которые пришли нас проводить. Генриетта, довольно заплаканная, поехала с нами на вокзал — Фрэнсис был так поглощен своим новым игрушечным поездом, который носился по красивым зеленым рельсам в кабинете отца, что был совершенно равнодушен. Весь перрон был заполнен ящиками и сундуками с надписью «Уоддингтон, Москва», и когда подумаешь, что все солдаты взяли свои седла и снаряжение всех видов, и что представляла собой только конюшня, 2 огромные парадные кареты, одно купе д'Орсе, и вся тяжелая упряжь и ливреи слуг, можно представить, какое было волнение, пока все не было погружено.

Мы, однако, отправились довольно пунктуально — у У. и меня был спальный вагон с туалетной комнатой; две горничные и человек У. по соседству, а Семезон и Франсуа де Корсель (единственные двое, которые поехали с нами, остальная часть миссии присоединяется к нам во вторник в Берлине) имели свое купе рядом с нашим. Нужно было дать всякие последние указания Понтекулану и бедной Генриетте, которая остается присматривать за Фрэнсисом.

Я довольно хорошо спала всю ночь, так как ты знаешь, что я хороший путешественник, и около 7 Аделаида пришла, чтобы немного привести меня в порядок, так как мы должны были завтракать в Кельне (где мы должны были быть в 8 часов) с нашим консулом там, а также консулом в Дюссельдорфе, который является довольно другом У. У нас был очень хороший маленький завтрак в отдельной комнате, и когда мы снова отправились в путь, начальник вокзала, пришедший в последний момент, чтобы проводить нас до нашего купе, было много поклонов и расшаркиваний перед господином послом и госпожой послом. Мы вызвали настоящий ажиотаж на вокзале, и все люди, которые приходили и уходили в многочисленных поездах, проходивших через него, высунули головы из окон, чтобы посмотреть, что происходит. Они наполнили наше купе газетами всех видов (немецкими), иллюстрированными и политическими, а также большим букетом для меня.

Мы обедали в Ганновере, не в отдельной комнате на этот раз, а за круглым столом в одном конце большой комнаты. Как ты думаешь, кто пришел меня увидеть? Мистер Джой; он видел в газетах, что мы будем проезжать, поэтому он пришел на вокзал, чтобы посмотреть, сможет ли он нас увидеть. Я представила его У. — у нас было время только для короткого разговора, так как он пришел довольно поздно. Он также принес газеты и журнал или два, так что мы хорошо обеспечены литературой на данный момент.

Когда мы прибыли сюда на вокзал, мы обнаружили г-на де Курселя, нашего посла в Берлине, ожидающего нас со всем своим персоналом. Он сразу же отвез нас в своей карете в отель и сказал, что придет снова через час и расскажет У. о его аудиенциях и т. д. У нас прекрасные комнаты, большой салон, выходящий на улицу, столовая, две хорошие спальни и очень хорошая прихожая (где, кстати, Пьерсон, со своей цепью, шпагой и парадным костюмом, уже установлен. Когда я вышла из салона только что, он был там, и я скорее чувствовала, как будто я вернулась на набережную Орсе, и он объявлял моих посетителей).

Пока мы разговаривали с Курселем вчера вечером, один из слуг отеля вошел, чтобы сказать — не могла бы я на минуту поговорить с горничными, он не мог понять, чего они хотят. Я пошла, но только для того, чтобы сказать этим дамам, что я была бы благодарна им, если бы они справлялись как могли, и нашли полиглота-официанта или кого-то, кто перевел бы для них; что я, конечно, не собираюсь присматривать за ними, и им лучше попытаться выучить немного немецкого.

Курсель говорит, что император, кронпринц и Бисмарк все хотят видеть У. — он также предупреждает его, что Бисмарк в ужасном настроении. Я не думаю, что У. очень беспокоится об этом. Он сам очень хладнокровный джентльмен, и я полагаю, он скажет все, что хочет, великому человеку.

10:30.

У. и я пошли на прогулку перед завтраком на Парижскую площадь, чтобы посмотреть на здание французского посольства снаружи; оно выглядит большим и внушительным. Мы вернулись домой через «Унтер-ден-Линден». Берлин значительно улучшился и гораздо больше похож на столицу, чем когда я впервые увидела его много лет назад. Конечно, меня очень поразило количество солдат, которых видишь на улицах. Офицеры — прекрасные мужчины, но как шомпола, такие жесткие; и когда они идут вдвоем или втроем вместе, занимают весь тротуар.

Семезон и Корсель завтракали с нами — Семезон в восторге от того, что вернулся в Берлин. Он был военным атташе там во время Берлинского конгресса, когда Сен-Валье был послом, и имеет много друзей. Г-н де Курсель зашел, как раз когда мы заканчивали, с длинным списком для У., его карточками на аудиенции, приглашениями и т. д. Затем пришли Джордж де Бунзен с женой и дочерьми. Я никогда не видела дам этой семьи и была рада познакомиться с ними. Они были очень дружелюбны, и мы договорились о различных встречах с ними. Г-на де Бунзена я видела раньше во Франции — он совершенно очарователен, очень красив и совсем не пруссак, такой космополит, что всегда очень привлекательно.

У. и я вышли вместе и нанесли несколько визитов, сначала в посольство, где мы нашли мадам де Курсель. Комнаты большие и красивые, с хорошими картинами и великолепными гобеленами. Мы прогулялись в Тиргартене и Зоологическом саду (где мы видели огромного желтого льва — ужасный зверь, красивый тоже). У. затем пошел навестить Гатцфельдта (министра иностранных дел), который был очень любезен, но не сказал ничего особенного — никто из людей Бисмарка никогда этого не делает.

Мы рано обедали в посольстве со всем персоналом. Обед был хорошим и красивым, много слуг, огней, цветов — все в очень хорошем стиле. Пока мужчины курили, мадам де Курсель и я разговаривали. Она рассказала мне о некоторых своих берлинских впечатлениях и о том, как трудно было начинать, но я полагаю, они всегда должны быть такими, пока не появится время немного осмотреться. Мы только что вернулись домой, и после того, как немного поговорили с джентльменами, я оставила их с их сигарами и газетами и рада быть в своих собственных покоях.

У горничных был восхитительный день. Они нашли управляющего, который говорит по-французски и который немного поводил их по Берлину, который они находят «très gentil» (очень милым). У У. аудиенция у императора в час дня завтра в форме. Никого из дам, ни императрицы, ни принцесс, здесь нет, так что мне нечего делать.

Воскресенье, 13 мая.

Я не выходила сегодня утром, а писала и читала. Двое джентльменов завтракали с нами, как обычно, и немного раньше часа У. ушел на аудиенцию к императору в полной форме, которая ему очень идет. (Он ненавидит ее, так как она такая тяжелая, со всей этой толстой золотой вышивкой, и ему очень жарко и неудобно.) Аудиенция длилась около трех четвертей часа. У. был поражен внешним видом и разговором императора, сказал, что он au courant (в курсе) всего — он сказал, среди прочего: «Ah, vous emmenez Mme. Waddington à Moscow? eh bien! moi, je n'envoie pas mon héritier» (А, вы берете мадам Уоддингтон в Москву? ну что ж! а я не посылаю своего наследника), добавив, правда, сразу, что он не думает, что в этот раз есть какая-либо опасность от нигилистов.

У него едва хватило времени вернуться домой и снять форму, как прибыли лорд и леди Амптхилл. Они были совершенно очаровательны, оба. Он и я погрузились в старые римские дни, где мы так хорошо знали его как Одо Рассела. Они большие любимцы здесь, как при дворе, так и у своих коллег. Он много говорил о Сен-Валье, сказал, что он был лучшим коллегой, который у него когда-либо был.

В четыре часа У. снова отправился к Бисмарку (не в форме на этот раз), а я поехала к Джорджу Бунзену на чай. У них красивый дом. Теодор тоже был там, и мы провели приятный час. Они попросили нас прийти завтра после нашего обеда в посольстве. Когда я вернулась, я нашла У. курящим в большом кресле, вполне довольным своим разговором с Бисмарком, который был очень любезен, по крайней мере, у него не было «crise de nerfs» (нервного срыва), пока он был там. Он сказал, что он был очень откровенен, почти груб, в своих оценках других стран и особенно разных общественных деятелей, чьи взгляды не совпадали напрямую с его, но в целом не слишком оскорбителен. Он задержал его до тех пор, пока не объявили обед (в 5 часов), и попросил его прийти и навестить его на обратном пути из Москвы и поделиться своими впечатлениями; так что, по-видимому, только от своих собственных агентов он не хочет впечатлений. Помнишь, как К. писал ему, из Гааги, кажется, отчет о каком-то проявлении или политическом кризисе, и, естественно, высказывал то, что он думал по этому поводу; и очень резкий ответ, который он получил от министра, говорящий, что он просил факты, а не «личные оценки». Можно было бы подумать, что мнение самого обычного агента на месте имело бы определенное значение.

Вторник, 15-е.

Очень тепло — я ходила с Аделаидой, пытаясь купить легкую блузку, мое суконное платье невыносимо. Все было закрыто вчера, так как был Духов понедельник. У. обедал во дворце в 5, Семезон тоже. Я поехала на скачки с мадам де Курсель и некоторыми молодыми людьми. Это было довольно забавно, прекрасный день, около трех четвертей часа на поезде из Берлина. Публика была далеко не такой élégant (элегантной), как на парижском ипподроме, но было больше красивых женщин и масса жестких, высокомерных офицеров (всегда en tenue (в форме)).

Когда мы вернулись в отель в 7:30, мы застали У. у дверей, только что вернувшегося с обеда, поэтому Франсуа де Корсель и я обедали tête-à-tête (наедине), и У. разговаривал с нами — сказал, что обед был хорошим, небольшим и непринужденным. Кронпринц и великая герцогиня Баденская были там. Великая герцогиня сказала У., что в телеграмме, полученной тем утром от ее матери (императрицы Августы), она сказала, как сильно она сожалеет, что не видит его, что она всегда следила за его карьерой с большим интересом и очень рада видеть, что он снова выходит на передний план.

Император говорил обо всем — о Франции; Англии; религиозном вопросе во Франции; он верил, что французские женщины всех классов клерикальны и находятся под влиянием священников, поэтому, естественно, они не могут сочувствовать либеральному правительству, «что жаль, это ошибка — иметь женщин против себя». У нас была аудиенция у кронпринца после обеда, которая была приятной, но совершенно обыденной. Он и все принцы были в форме, petite tenue (повседневной).

Мы закончили наш вечер у Бунзенов, что было приятно. У. был очень рад спокойно поговорить с г-ном де Бунзеном, который очень привлекателен, такие очаровательные манеры. Сегодня вечером мы обедали, как обычно, во французском посольстве с довольно большой компанией, включая Блейхредера, банкира-израэлита, bras droit (правую руку) Бисмарка, и поэтому интересного. Мы пришли рано, так как все остальные члены нашей миссии прибыли сегодня вечером в 9 часов, и мы хотели их видеть. Они все пришли после ужина, выглядя очень бодрыми, у них было очень приятное путешествие, довольно тепло в середине дня, и они были вполне готовы увидеть все, что могут, в Берлине завтра, так как мы едем в Варшаву завтра вечером.

Среда, 16 мая.

Мы отправляемся сегодня вечером, дорогая, так что я нацарапаю несколько строк, чтобы закончить это очень длинное послание, и отправлю его отсюда. Все еще очень тепло. Я ходила посмотреть некоторые картины (какие красивые Веласкесы) и мраморы Пергама, а Понтекулан и я завтракали вместе в отеле; У. и Ришар у Джорджа Бунзена, которые действительно были такими дружелюбными и гостеприимными, насколько это возможно. После завтрака у нас были различные визиты, а затем Понтекулан, Корсель и я отправились на последнюю прогулку в Тиргартен. Я надеялась, что мы встретим либо императора (я никогда его не видела), либо кронпринца, но мы не встретили. Было много людей, едущих верхом и в каретах, так как это был модный день «Корсо». Мы видели принцессу Фридриха Карла в открытой карете с четырьмя лошадьми и пикером впереди. Придворные ливреи красивые, но мрачные, черные и серебряные. Все кланялись и делали реверансы, офицеры салютовали de front (в лоб).

Мы объехали вокруг зоопарка, чтобы показать Понтекулану большого льва. Понтекулан был очень забавен по поводу их путешествия и сказал, что чуть не сошел с ума за день до того, как они отправились, со всеми людьми, которые пришли его проводить. Он говорит, что Филипп, парикмахер, никогда не оставлял его, что это будет не его вина, если моя диадема не будет идеально posé (надета), и что он поил его пивом всю дорогу. Он здесь ужинает и живет в отеле со всей нашей свитой и прислал мне сегодня утром сообщение, что он в моем распоряжении, чтобы сделать мне «coiffure de circonstance» (прическу по случаю) для ночного путешествия. Как ты думаешь, что бы это было?

Понтекулан видел Генриетту и Фрэнсиса в день своего отъезда и оставил распоряжения в министерстве иностранных дел, чтобы телеграммы Гаваса, которые будут держать ее au courant (в курсе) наших передвижений, всегда отправлялись ей. Весь персонал, кроме У. и меня, обедает сегодня вечером в посольстве. Я не жалею, что у меня спокойный вечер. Мы уезжаем в 11 сегодня вечером и прибываем в Александрово около 7:30 завтра. Это русская граница, и там у нас будет своего рода официальный прием.

У. ездил верхом последние два дня с Санси, военным атташе, и это всегда идет ему на пользу. Я не могла найти никакой шелковой блузки, так что надеюсь, что путешествовать сегодня вечером будет не очень жарко. Когда мы пересечем границу, я почувствую, как будто наше путешествие началось. Здесь мы жили так с посольством, что я едва чувствую, как будто я за границей, только обстановка другая, и прусские мундиры — неприятное напоминание. Я не думаю, что это легкий пост — быть послом здесь, и я думаю, что преемственность г-на де Курселя будет очень трудной. Он хорошо знает немецкий и всегда жил с дипломатами, но если они пришлют политического деятеля, я думаю, ему придется нелегко; хотя, как сказал Бисмарк У., когда они говорили о возможной войне в Европе — «Je désire la paix, je suis un homme satisfait» (Я желаю мира, я довольный человек), что было не очень приятно слышать французскому послу, так как я полагаю, что в значительной степени способствовало его удовлетворению владение Эльзас-Лотарингией.

Мы пообедали, и У. курил на балконе, и мы видели, как все слуги-джентльмены, автобусы и багаж отправились. Мы поедем только как раз вовремя, чтобы поговорить 5 минут на платформе с г-ном де Курселем, который придет попрощаться. Управляющий отеля только что заходил, чтобы выразить надежду, что мы остались довольны — не телеграфируем ли мы, когда вернемся, так как, конечно, он предоставит нам те же комнаты, и преподнес мне большой букет.

Я говорила, что посольство Мадагаскара было в отеле, на том же этаже, что и мы. Каждый раз, когда я иду по коридору, я вижу двух или трех высоких, темных мужчин, одетых в белые струящиеся одежды и белые тюрбаны, которые делают мне низкие саламы. Они не едут на «Kronung» (коронацию), как называют это здесь.

Мое следующее письмо будет из Варшавы, куда мы должны прибыть в 4 часа завтра днем.

Х. Л. К.

Hôtel de l'Europe, Варшава, четверг, 17 мая 1883 г.

Вот мы и здесь, дорогая, прибыв из Берлина в 3:30 сегодня днем. Мы отправились в 11 — было очень жарко даже в этот час ночи, а спальное купе душное и неудобное. Г-н де Курсель и весь его персонал были на вокзале, чтобы проводить нас, и два посольства вместе составили довольно большую группу. У меня был небольшой разговор с принцессой Гийом Радзивилл, которая отправляется на коронацию. Похоже, у нее великолепные драгоценности, и она была несколько озадачена, зная, как их везти. Она надела их все на себя, в маленьких кожаных сумочках вокруг талии, и она думает, что ей будет не очень удобно всю ночь, с булавками, брошками и т. д., впивающимися в нее. Она была в ужасе, когда я сказала ей, где мои.

Ночь была длинной, нам было не очень удобно, и джентльмены были решительно сжаты в одной маленькой карете. Мы остановились где-то, не помню названия, около 6. Мужчины все вышли и пили кофе. Я не двигалась, но они прислали мне чашку. Мы прибыли в Александрово, на русскую границу, около 8. Станция имела решительно праздничный вид — флаги, зелень, солдаты, музыка и т. д. Они явно готовили салют и национальный гимн какого-то рода. Мы все думали, что это для нас, и собирались выйти под звуки «Марсельезы», когда услышали «Стражу на Рейне». Похоже, на борту был гессенский принц, племянник императора, который также ехал на коронацию, поэтому мы втянули головы и оставались тихо в своих каретах, пока они не разобрались с ним.

Затем настала наша очередь. Нас встретили со всей церемонией — высокий русский офицер взял меня на себя, говоря на очень хорошем французском, что он уверен, что я захочу стряхнуть пыль и выпить чаю и т. д. Он отвел меня наверх в очень хорошую комнату, где маленькая горничная ждала с горячей водой, полотенцами, щетками, чаем и маленькими булочками. Я сняла платье, чтобы его почистили, и пока я стояла в нижних юбках, несколько джентльменов подошли к двери (которая не закрывалась) и сделали мне различные совершенно непонятные замечания. Маленькая горничная засмеялась, сделала знаки и унесла мое платье, что я сочла опасным — однако я ничего не могла сказать, поэтому я спряталась за дверью, и Аделаида привела в порядок мои волосы; и я как раз думала о том, чтобы выпить чашку чая, когда горничная появилась снова с моим платьем в сопровождении другого офицера, который сказал мне по-французски с другой стороны двери, что его Королевское Высочество Гессенский надеется, что я окажу ему честь позавтракать с ним. Я сказала, что приду с удовольствием, но умоляла их не ждать, так как я не совсем готова. Как только я оделась, я вышла, нашла своего офицера, который проводил меня в отдельную комнату, где были принц и его свита, включая У. и русского генерала, который был послан из Варшавы встретить гессенского принца.

Они все были за столом — принц посадил меня рядом с собой, представил русского генерала и всю свою свиту, и мы провели довольно приятный час. У нас был отличный чай в стаканах (первый раз я видела это), вкусные маленькие булочки, яйца и холодное мясо. Принц — высокий, широкоплечий, добродушный немец, говорящий по-французски довольно хорошо.

У нас была та же церемония при отправлении, сначала «Стража на Рейне» для немцев, затем «Марсельеза» для нас. Путешествие от границы сюда было не особенно интересным, но сама Варшава — самая любопытная. Мы обнаружили ту же суету и приготовления на вокзале здесь — губернатор Варшавы и префект полиции en tenue (в форме), и наш консул, г-н Берар.

Мы сразу же поехали в отель, осмотрели наши комнаты, которые оказались вполне удобными, и перед обедом отправились на небольшую прогулку по городу. Невозможно представить себе ничего более непохожего на города, к которым привыкаешь: длинные, беспорядочно разбросанные улицы, огромные пространства, множество полуразвалившихся домов и отвратительная мостовая с глубокими ямами и булыжниками размером с обычные камни — то, что карета вообще смогла проехать, было для всех нас загадкой. Русский кучер — настоящий типаж в своем длинном кафтане и фуражке. Почему лошади до сих пор запряжены в карету — это проблема, так как у них, по-видимому, нет никакой упряжи. Раньше я думала, что в Америке мы используем не так уж много снаряжения. Разве вы когда-нибудь забудете лицо Колиньи в Ойстер-Бей, когда мы начали спускаться под гору без шлеи?

Повсюду было множество грязных польских евреев в длинных кафтанах, с сальными черными кудрями и серьгами. У меня было время немного отдохнуть перед обедом. Мы все обедали вместе, включая консула Берара; все мужчины были в парадных костюмах, а я — в своем сером муаровом платье с белым кружевом, с большим черным бархатным бантом и ниткой жемчуга, которую я надела под корсаж. Понтекулан, который по рангу идет сразу за Уоддингтоном, проводил меня к столу, а с другой стороны от меня сидел генерал Питье. Обед был изысканным и хорошо поданным. Понтекулан позаботился об этом, пока мы ездили по городу.

После обеда мужчины отправились в театр в губернаторскую ложу на знаменитый балет. Я была довольно уставшей, а поскольку завтра мы снова отправляемся в путь и нам предстоит провести две ночи в поезде, я не против лечь пораньше. Меня прервали: у нас был визит, вполне приятный, от Маврокордато (грека), который тоже направляется в Москву представлять свою страну, а теперь я собираюсь спать. Мы уезжаем завтра в 4 часа, и я постараюсь немного написать в дороге. Говорят, что, вероятно, смогу, так как российские дороги (железные) ровные, а поезда идут очень медленно.

Friday, 2 o'clock.

Я продолжу немного и отправлю это письмо тоже отсюда. Сегодня утром мы совершили поездку в одно из поместий, принадлежащих кому-то из семьи Собеских, или, вернее, какому-то Потоцкому, где хранится много реликвий Собеского. Я никогда не была на такой отвратительной мостовой (мне говорят, что в Москве еще хуже), а дорога была длинной и прямой, проходящей через плоскую, не очень интересную местность. Замок был полон картин и всяческих безделушек, а также всевозможных реликвий Собеского: флагов, шпаг, табакерок и т. д., и его стоило посмотреть. Мне понравилась прогулка, так как все было абсолютно уникальным: кареты, костюмы, телеги, люди, язык, дома — бедная разваливающаяся лачуга рядом с огромным дворцом с воротами, дворами и садами.

Мы снова обедали со всем составом посольства, а затем я пошла посмотреть, что происходит с горничными. Я оставила их в таком удрученном состоянии на лестничной площадке, когда уходила. Они не могли найти ни одного слуги (а когда находили, не могли объясниться), не могли получить мои ботинки, дорожную юбку, горячую воду или вообще что-либо. Отель полон людей, все уезжают сегодня днем, и царит полная неразбериха, но им действительно придется научиться обходиться без всех современных удобств.

Между Варшавой и Москвой, в вагоне, суббота вечером, 19.

Постараюсь немного написать, дорогой, пока мы стоим в Смоленске и пьем чай. Это довольно трудно, когда мы в движении (хотя едем медленно), как вы увидите по почерку, так как поезд сильно трясет. Как только он останавливается, мы все высыпаем наружу, нас встречают железнодорожные чиновники в форме и провожают в отдельную комнату, украшенную зеленью и флагами, где подают самые изысканные угощения. Мы выехали из Варшавы вчера очень удобно, около 4 часов. Различные чиновники и наш консул Берар были на станции, чтобы проводить нас, а также инженер компании, который едет с нами в Москву, чтобы переводить и присматривать за нами в целом. Поезд очень роскошный: для нас с Уоддингтоном — один длинный салон-вагон, обитый серым атласом, со всевозможными креслами, диванами, столами, письменным столом, лампой и т. д. Цветы на одном из столов и карты маршрута на другом. Сообщающиеся с ним и непосредственно позади находятся две спальни для нас — моя обита синим атласом, с кроватью хорошего размера, зеркалом, стульями, столом и т. д., а также гардеробная со всеми современными удобствами. У Уоддингтона — серая атласная, такая же удобная, с гардеробной, ванной и т. д.; позади них — купе для горничных, затем длинный вагон для остальной части миссии со стульями, столами и т. д. и небольшими купе. Инженер показал нам все обустройство, выразил надежду, что мы довольны, а также сказал, что два сотрудника будут постоянно находиться в каждом конце нашего вагона на случай, если нам что-то понадобится.

Мы отправились довольно пунктуально. Интересно, увижу ли я когда-нибудь снова Варшаву. Мы остановились где-то около 5:30 и обнаружили очаровательный чай, ожидающий нас в отдельной комнате, поданный, конечно, в стаканах с ломтиками лимона, а также отличные булочки и пирожные. Там мы подружились с голландской миссией, которая тоже едет в этом поезде. Господин Шиммельпеннинк, высокий, стильный мужчина, со своим сыном и зятем. Молодые люди узнали Уоддингтона, видя его на Берлинском конгрессе; так что они напомнили о себе, и мы подружились. Мы договорились принимать все наши трапезы вместе, и, поскольку, по-видимому, у нас будет около 6 приемов пищи в день, мы, вероятно, будем много общаться.

У нас был довольно приятный вечер, мы пообедали (очень хорошо) в Бресте, соблюдая все тот же церемониал; а после обеда некоторые из джентльменов заходили к нам с визитами. Мы, конечно, говорили о «Великой армии» и кампаниях Наполеона, так как проезжаем по тем же местам, по которым они следовали. Два мужика у дверей очень внимательны и сообразительны; как только они слышат какой-то шум в нашем вагоне, открывание или закрывание окна или если что-то падает (недавно со стола соскользнули тяжелые книги), они, кажется, угадывают это, мгновенно появляются и спрашивают, я полагаю, что нам нужно. У нас нет средств связи, но они явно понимают.

Прошлой ночью мне было очень удобно в моей маленькой синей комнате, и я спокойно спала, когда мне показалось, что кто-то вошел. Я не пошевелилась, полуоткрыла глаза и на мгновение испугалась. Горела лампа с абажуром, и в комнату тихо вошел один из мужиков. Он очень мягко передвигался по комнате, довольно пугающая фигура в своих высоких сапогах, меховой шапке и с любопытным полудиким (но в то же время кротким) лицом; он потрогал дверь и окна, повозился с лампой, задернул занавеску гардеробной немного плотнее, чтобы не дуло (к кровати не подходил) и так же тихо вышел. Это был любопытный опыт — лететь сквозь ночную тьму и проснуться, увидев, как эта странная фигура бродит вокруг.

Около 7 утра, я думаю, он появился снова, на этот раз стоя у двери и произнося множество совершенно непонятных замечаний. Было так очевидно, что я не понимаю, что он улыбнулся, сделал отчаянный жест рукой и исчез. Поскольку я была уверена, что он вернется, я встала и заперла дверь. Через несколько мгновений я услышала разговор снаружи, а затем голос инженера, спрашивающего, когда я хочу видеть свою горничную и чай, а также говорящего, что они остановятся примерно через час для раннего завтрака и что завтрак для меня и посла принесут в наш вагон.

Я попросила прислать горничную немедленно — появилась Аделаида с горячей водой и чашкой чая, и я оделась так же комфортно, как если бы была в своей гардеробной на улице Дюмон-д'Юрвиль. Как только я была готова, я перешла в большой вагон, который выглядел очень опрятно и чисто; его подмели и почистили, стекла вымыли (Аделаида видела, как это делали рабочие); принесли очень хороший завтрак на подносе: чай, всевозможные вкусные булочки и немного рыбы. Мы ограничились булочками, не стали экспериментировать с рыбой. Стол стоял у окна — все джентльмены подходили и разговаривали с нами, и, как обычно, вокруг было множество людей.

Мы проезжали через совершенно пустынную местность, мили равнин, где почти не было следов человеческого жилья. Коттеджи встречаются очень редко — обычно это скопление маленьких деревянных лачуг, или «изб», как их называют. Мы преодолеваем большие расстояния, не видя домов, заборов, ворот или даже дорог. На всех станциях есть люди — на больших они переполнены, а на маленьких, где мы едва останавливаемся, лишь притормаживаем, — крестьяне; и такие объекты, что едва можно отличить мужчин от женщин: длинные, нечесаные волосы, все босиком и все в какой-то меховой одежде с дыркой посередине для головы, которая свисает до колен.

Мы только что пили чай в Смоленске, который выглядит очень по-русски, с золочеными куполами и крышами, выкрашенными в розовый и зеленый цвета. Джентльмены курят и ходят по платформе, постоянно привлекая к себе большое внимание. Там есть две довольно хорошенькие девушки со светлыми волосами и в красных блузках, которые хихикают, оглядываются и явно хотят, чтобы их заметили.

Мы снова тронулись в путь и устроились на вечер. Вагон выглядит очень уютно: шторы задернуты, лампы зажжены, цветы на столах, множество книг и карт. Сесмезон и Корсель только что заходили со своими картами и мемуарами Наполеона. Очень интересно следить за всем этим. Они зачитывали отрывки то тут, то там, когда мы проезжали через какую-нибудь известную местность. На Березине, кажется, где переправа через реку была такой ужасной — некоторые люди, совершенно измученные, но не желая ложиться на снег, делали себе сиденья из трупов своих товарищей. Какое ужасное отступление!

Мы пересекли Березину, где видели длинную вереницу плотов с дровами. Они самого примитивного вида — длинные бревна, связанные вместе, а посередине что-то вроде хижины или лачуги, где живут женщины и дети. Они медленно плыли по течению, когда мы проезжали мимо, и пели какую-то печальную, монотонную песню, которая звучала странно и жалобно, но впечатляюще. Говорят, что все русские народные песни имеют этот подтекст печали.

Наш сегодняшний обед был очень веселым. Шиммельпеннинк очень привлекателен. Мы стали большими друзьями — я даже доверила ему, где лежат мои драгоценности, так как он подумал, что я оставила сумку на одной из станций, и был убежден, что в ней мои бриллианты. Я рассказала ему, какое платье собираюсь надеть на коронацию, а также о своей трудности с выяснением того, что такое французское придворное платье. Императрица никогда не носила обычный придворный шлейф — ее представления в Тюильри всегда были вечерними, в обычном бальном платье. Я не думаю, что платье королевы Марии-Амелии было бы очень красивым, поэтому мы придумали придворное платье по картинкам, воспоминаниям других людей и т. д.

Я была рада немного походить — ноги затекают, когда так долго сидишь, даже с нашими частыми выходами за едой. Чай всегда очень хороший, с каким-то зеленоватым привкусом, но очень нежный, и, я думаю, очень крепкий. Понтекулан показал мне месье Филиппа вдалеке, который разговаривал и жестикулировал, явно считая себя важнейшей фигурой миссии, — а также детектива, который выглядит как любезный состоятельный буржуа, путешествующий ради своего удовольствия, пока не встретишься с ним взглядом, и тогда в нем проскальзывает быстрый, проницательный взгляд, который говорит вам, что он очень настороже. Он снова только что сообщил Уоддингтону приятную новость о том, что все известные лидеры нигилистов будут в Москве.

Юбер подошел и сказал, что лошади чувствуют себя хорошо — отдых в Берлине пошел им на пользу. Он очень впечатлен абсолютным одиночеством местности — «pas de villages — pas de barrières, pas même de chemins». У нас также есть телеграмма от месье Лермита, в которой говорится, что дом полностью в порядке, он, его повара и обслуживающий персонал разместились, и завтра утром завтрак будет готов. Мы прибываем около 8 часов. Мы должны быть готовы рано, так как говорят, что подъезд к Москве очень красив. Она расположена низко на равнине, но золоченые купола и цветные шпили видны с большого расстояния.

Наш инженер говорит нам, что железнодорожные чиновники сошли с ума. Он говорит, что специальные посланники — особенно принцы — постоянно меняют свои планы и маршруты. У всех них есть специальные поезда, и неразбериха будет просто ужасной. Гессенский принц находится прямо перед нами. Мы не встречали много поездов, и все же должно быть частое сообщение между Варшавой и Москвой.

Я все еще чувствую себя как во сне, но не устала. Должна закончить сейчас, так как уже почти одиннадцать — мое следующее письмо будет из дома Клейна, Малая Дмитровка, Москва. Ричард только что заходил, и мы обсуждали наше будущее — Россия для всех нас «terra incognita». Безусловно, пока что все это очень ново и интересно. Только что мы остановились на несколько мгновений на маленькой станции, полной людей и огней, так как, конечно, поезда ходят всю ночь. Люди выглядят совсем иначе — обычно светловолосые, с плоскими чертами лица и подавленным видом, как будто их всегда держали в узде.

Это длинное послание уйдет завтра рано утром, так как из Москвы сразу отправляют почтовую сумку.

Г. Л. К.

Посольство Франции, Москва, дом Клейна, Малая Дмитровка, понедельник, 21 мая 1883 года.

Мы прибыли вчера утром совершенно благополучно и с комфортом — 34 человека, считая слуг, полицейских и т. д. У меня не было времени написать, но вы уже должны были получить телеграмму Гаваса, сообщающую о нашем прибытии. Я пишу в своем маленьком будуаре, который выходит на большой, квадратный, светлый двор, и хотела бы, чтобы вы увидели ту дикую неразбериху, которая там царит. Множество ящиков и тюков всякого рода. Мадам Юбер с вуалью, повязанной на голове, пытается добраться до некоторых моих сундуков, которые помечены огромными белыми буквами M. K. W. (личная метка, чтобы не перепутать их с общей меткой миссии). Леруа, Юбер и Понтекулан пытаются вскрыть большие ящики для карет (они выглядят как маленькие домики). Сесмезон и Кальмон возятся со своими седлами, которые они, по-видимому, получили без особого труда — множество русских помощников работают, разговаривают, но не громко и не кричат друг на друга. Как из всего этого хаоса что-то получится, я не знаю.