«Письма путешественника: Заметки о вещах, увиденных в Европе и Америке»

Из Ландро мы постепенно спустились в прекрасные долины Тироля, оставив снег позади, хотя белые пики гор были постоянно в поле зрения. В Брунеке, в гостинице, сияющей чистотой — так, по крайней мере, казалось нашим глазам, привыкшим к небрежности и грязи итальянского хозяйства, — мы получили первый образец немецкой кровати. Она узкая и короткая, и сделана такой высокой в изголовье благодаря множеству огромных квадратных валиков и подушек, что вы скорее сидите, чем лежите. Основное покрытие — это мешок из пуха, очень справедливо именуемый верхним одеялом, и между ним и периной внизу путешественник должен провести ночь. Астматик в холодную зимнюю ночь, возможно, нашел бы такое ложе довольно удобным, если бы мог предотвратить соскальзывание узкого одеяла в ту или иную сторону. На следующий день нам представилась возможность более внимательно понаблюдать за жителями этого необычного края благодаря фестивалю или празднику какого-то рода, который вывел их на дороги в большом количестве, одетыми в свои лучшие наряды — мужчины в коротких куртках и кюлотах, с широкими яркими подтяжками поверх жилетов и кожаными поясами, украшенными золотым или серебряным листом — женщины в коротких юбках, состоящих из горизонтальных полос разных цветов — и оба пола, по большей части, носили широкополые шляпы с полусферическими тульями, хотя была и разновидность в форме сахарной головы, очень любимая мужчинами, украшенная лентой из кружева и иногда узлом из цветов. Это крепкая, здоровая на вид раса, хотя у них есть неловкая сутулость в плечах. Но что поразило меня больше всего, так это набожность людей. Тирольцев можно было бы привести как иллюстрацию замечания о том, что горцы более привычно и глубоко религиозны, чем другие. Люди всех полов, молодые и старые, которых мы встречали на дороге, вслух повторяли свои молитвы. Мы прошли мимо отряда старух, все в широкополых шляпах и коротких серых юбках, несущих длинные посохи, одна из которых держала четки и начинала молитвы, на которые остальные отвечали хором. Они смотрели на нас так торжественно из-под своих широких полей и маршировали с таким серьезным и размеренным шагом, что я едва мог удержаться от мысли, что злые австрийцы поймали дюжину старейшин почтенного Общества Друзей и нарядили их в юбки, чтобы наказать за ересь. Впоследствии мы видели людей, идущих на работу или возвращающихся с нее, перебирающих четки и читающих молитвы на ходу, как будто их богослужения были их любимым развлечением. Через регулярные промежутки примерно в полмили мы видели деревянные распятия, установленные у дороги, укрытые от непогоды маленькими навесами, с изображением Спасителя, увенчанного терниями и пугающе забрызганного полосами и каплями красной краски, чтобы изобразить кровь, стекавшую из его ран. Внешние стены домов лучшего типа были украшены фресками, и сюжеты их были в основном священными, такими как Дева с Младенцем, Распятие и Вознесение. Количество молитвенных домов было удивительным; я имею в виду не просторные или величественные церкви, подобные тем, что мы встречаем в Италии, а чаще всего маленькие часовни, разбросанные так, чтобы наилучшим образом обслуживать население. У самого маленького района есть такая для утренних молитв своих жителей, и даже уединенная гостиница имеет свое маленькое освященное здание с миниатюрным шпилем для удобства благочестивых путников. В Штерцинге, маленькой деревне, прекрасно расположенной у подножия горы под названием Бреннер и насчитывающей, как я полагаю, не более двух-трех тысяч жителей, мы насчитали семь церквей и часовен в пределах квадратной мили. Обряды Римско-католической церкви нигде не соблюдаются более строго, чем в Тироле. Когда мы остановились в Брунеке в пятницу вечером, я случайно обронил слово о небольшом количестве мяса к обеду в разговоре с нарядной хозяйкой, которая выглядела настолько шокированной, что я отказался от этого пункта, получив обещание отличной и удивительно вкусной форели из ручья, протекающего через деревню — обещание, которое было буквально выполнено. На почтовой станции на Бреннере, где мы остановились в субботу вечером, нам категорически отказали во всем, кроме постного супа и рыбы; почтмейстер сказал нам, что священник категорически запретил давать мясо путешественникам. Подумайте только! — что нам, которые ели кабанину и фазанов в Страстную пятницу в Риме, прямо под носом у самого Папы и всей его коллегии кардиналов, отказывают в кусочке мяса в обычную субботу в таверне на одинокой горе в Тироле по приказу приходского священника! Перед тем как получить наш постный суп, мы стали свидетелями еще одного примера тирольской набожности. Восемь или десять путешественников, по-видимому, рабочих, заняли вестибюль гостиницы и, преклонив колени, в течение получаса с немалым видом рвения изливали свои молитвы на немецком языке. Утром, когда мы были готовы отправиться в путь, мы спросили нашего кучера, итальянца, и обнаружили, что он тоже, хотя и не был особенно религиозен, уловил нечто от духа этого места и находился в Gotteshaus, как официант называл гостиничную часовню, вознося свои утренние молитвы.

Мы спустились с Бреннера 28 июня во время снежной бури, ветер кружил легкие хлопья в воздухе, как это бывает у нас зимой. Однако, когда мы приблизились к красивой и живописной долине, орошаемой рекой Инн, на берегах которой стоит прекрасный старинный город Инсбрук, столица Тироля, дождь сменился снегом. Здесь мы посетили церковь Святого Креста, в которой находится бронзовая гробница Максимилиана I и двадцать или тридцать бронзовых статуй, расположенных по обе стороны нефа, изображающих свирепых военачальников, прелатов в мантиях и статных дев средних веков. Все они любопытны своим костюмом; воины облачены в различные виды древних доспехов и размахивают различным древним оружием, а одежды женщин струящиеся и отнюдь не лишены изящества. Почти у каждой из статуй руки и пальцы находятся в каком-то скованном и неловком положении, как будто художник знал, что с ними делать, не больше, чем некоторые неловкие и застенчивые люди знают, что делать со своими собственными. Такая толпа фигур в древнем облачении, занимающая пол посреди живых верующих наших дней, производит эффект, который поначалу поражает. Из Инсбрука мы поднялись и пересекли еще один горный хребет, едва ли менее дикий и величественный по своему пейзажу, чем те, что мы оставили позади. При спуске мы заметили, что распятия исчезли с дорог, а широкополые шляпы и шляпы в форме сахарной головы — с голов крестьян; мужчины носили шляпы, суженные посередине тульи, как песочные часы, а женщины — чепцы, отороченные широкой полосой черного меха; фрески на внешней стороне домов стали встречаться реже; короче говоря, было очевидно, что мы въехали в другой регион, даже если бы таможенные и полицейские чиновники на границе не дали нам понять, что мы теперь в королевстве Бавария. Мы проезжали через обширные еловые леса, местами перемежающиеся фермами, и наконец вышли на широкую возвышенную равнину, омываемую Изаром, на которой расположен Мюнхен.

Письмо VII.

Экскурсия к Рок-Ривер.

Принстон, Иллинойс, 21 июня 1841 г.

Я только что вернулся из экскурсии к Рок-Ривер, одной из самых красивых наших западных рек.

Мы выехали из Принстона 17-го числа месяца и, миновав полосу леса, скрывающую один из притоков реки Бюро, оказались на широкой, неогороженной прерии, простирающейся во все стороны до самого горизонта. Стаи горлиц поднимались с нашего пути, испуганные нашим приближением; перепела и кролики бежали перед нами; прерийная белка, маленький полосатый зверек из рода сурков, перебежала дорогу; мы спугнули дюжину ржанок, а время от времени и лугового тетерева, который тяжело улетал в травянистую глушь. Открытая местность густо населена этими животными, но у них есть свои преследователи и истребители; не поселенцы этого края, ибо они не стреляют часто, если только не в оленя, дикую индейку или вредное животное; а прерийный ястреб, белоголовый орлан, норка и прерийный волк, которые учиняют беспощадную резню среди них и их выводков.

Примерно через пятнадцать миль мы подошли к роще Папаши Джо, в тени которой тринадцать лет назад поселенец по имени Джо Смит, сражавшийся в битве при Темзе, один из первых белых жителей этого края, обосновался, посадил кукурузу и спокойно собирал урожай в течение всей индейской войны, не будучи потревоженным дикарями, хотя он был осторожен и отвел жену и семью в безопасное место. Поскольку Смит был поселенцем с таким долгим стажем, на него смотрели как на своего рода патриарха в округе, и чтобы отличить его от других Джо Смитов, он получил почтенное прозвище Папаша. С тех пор он переехал в другую часть штата, но его хорошо известная гостеприимная хижина, в которой живет другой обитатель, все еще там, а его роща высоких деревьев, стоящая на гребне посреди бескрайних саванн, до сих пор носит его имя. Когда мы спустились в прерию, нас поразила новизна и красота открывшегося перед нами вида. Земля постепенно и плавно опускалась в низкий, но огромный бассейн, посреди которого лежит болотистая местность, называемая болотом Виннебаго. На северо-востоке вид преграждал лес посреди бассейна, но на северо-западе прерии снова вздымались самыми плавными склонами до своей обычной высоты и простирались на такое огромное расстояние, что казалось дерзостью для глаза следовать за ними.

Виннебаго и другие индейские племена, которые некогда владели этой страной, оставили мало памятников своего существования, кроме названий мест. Время от времени, как в Индиантауне близ Принстона, вам показывают ямы в земле, где они хранили маис, а иногда на берегах рек вы видите стволы деревьев, которые они срубили, очевидно, изрубленные их томагавками, но, пожалуй, самые примечательные из их остатков — это тропы через прерии или вдоль больших рек, называемые индейскими тропами — узкие и хорошо утоптанные пути, иногда глубиной в фут, и многие из них, несомненно, были протоптаны сотни лет назад.

Когда мы спускались с гребня, на котором стоит роща Папаши Джо, мы видели много валунов, лежащих на поверхности почвы прерий. Жители Запада, естественно озадаченные тем, как они туда попали, дают им выразительное название «потерянные камни». Мы вошли в лес из разбросанных дубов и, проехав полчаса, достигли болота Виннебаго, участка, покрытого высокой и пышной болотной травой, который мы пересекли по дамбе, построенной поселенцем, держащим платный шлагбаум, а в конце дамбы перешли вброд небольшой ручей под названием Виннебаго-Инлет. Пересекая еще одну огромную прерию, мы достигли окрестностей Диксона, приближение к которому обозначалось рощами, фермерскими домами, стадами скота и огороженными кукурузными полями, клетками покрывающими широкую зеленую прерию.

Диксон, названный в честь старого поселенца этого места, который до сих пор жив, — это провинциальный город, расположенный на высоком берегу Рок-Ривер. Пять лет назад на уединенном берегу стояли только две бревенчатые хижины, а теперь это значительная деревня со множеством опрятных жилищ, удобным зданием суда, несколькими молитвенными домами для добрых людей и тюрьмой для мошенников, построенной с тройной стеной из массивных бревен, но я был рад видеть, что в ней не было заключенных.

Рок-Ривер течет через высокие прерии, а не через аллювиальную местность, как большинство рек Запада. Течение быстрое, и прозрачные воды скользят по дну из песка и гальки. Ее почитатели заявляют, что ее берега объединяют красоты Гудзона и Коннектикута. Берега с обеих сторон высокие и крутые; иногда это отвесные обрывы, основание которых стоит в проточной воде; иногда это крутые травянистые или скалистые утесы с пространством сухой аллювиальной земли между ними и рекой; иногда они поднимаются постепенным и легким подъемом до общего уровня региона, и иногда этот подъем прерывается широкой естественной террасой. Величественные деревья растут одиноко или группами на травянистых склонах, или разбросаны в естественных парках вдоль низменностей у реки, или густыми рощами вдоль края возвышенности. Позади утесов простирается прекрасный сельскохозяйственный регион, богатые прерии с волнистой поверхностью, перемежающиеся рощами. У подножия утесов бьют обильные родники чистой воды, которые спешат маленькими ручьями к реке. В поездке, которую я совершил вверх по левому берегу реки, я видел три таких на протяжении трех миль. Один из них — это родник, снабжающий город Диксон водой; следующий — прекрасный фонтан, бьющий из скал посреди рощицы, так весело и в такой спешке, как мальчик, выпущенный из школы; третий настолько примечателен, что получил название. Это маленький ручеек, вытекающий из пещеры высотой шесть или семь футов и около двадцати от входа до дальнего конца, у подножия отвесного обрыва, покрытого лесными деревьями и окаймленного кустарником.

В окрестностях Диксона обосновался класс эмигрантов, более состоятельных и более роскошных в своих вкусах, чем большинство поселенцев западной страны. Некоторые из них построили элегантные особняки на левом берегу реки, среди благородных деревьев, которые, кажется, выросли именно для этой цели. Действительно, когда я смотрел на них, я едва мог убедить себя, что они не были посажены, чтобы затенять более старые жилища. От двери одного из этих жилищ я обозревал перспективу необычайной красоты. Изгибы реки позволяли нам видеть ее воды и ее прекрасно разнообразные берега на большое расстояние в обе стороны, а в одном направлении была видна высокая прерия над лесами, окаймлявшими русло этой реки, более светлого зеленого цвета, чем они, и тронутая золотым светом заходящего солнца.

Мне говорят, что характер Рок-Ривер на всем ее протяжении почти такой же, как я описал его в окрестностях Диксона, что ее берега высоки и свободны от болот, а воды быстры и прозрачны, от ее истока в Висконсине до места, где она впадает в Миссисипи среди скалистых островов. Почему ее берега должны быть нездоровыми, я не могу понять, однако те, кто их населяет, сильно подвержены перемежающимся лихорадкам. Вам очень спокойно говорят, что каждый, кто приезжает туда жить, должен пройти акклиматизацию. Я полагаю, что когда эта страна будет заселена, этого больше не будет. Рок-Ривер не сильно подвержена наводнениям, и ее воды не становятся очень низкими летом. Проект, как мне сказали, находится в стадии разработки, чтобы сделать ее судоходной для паровых судов с небольшой осадкой.

Когда я прибыл в Диксон, мне сказали, что накануне человек по имени Бридж, живущий в Вашингтон-Гроув в округе Огл, пришел в город и пожаловался, что получил уведомление от некой ассоциации, что он должен покинуть округ до семнадцатого числа месяца, иначе его сочтут подходящим объектом для суда Линча. Он просил помощи для защиты своей личности и жилища от беззаконного насилия этих людей. Жители округа Диксон собрались и приняли резолюцию о том, что они полностью одобряют то, что сделали жители округа Огл, и что они дают мистеру Бриджу срок в четыре часа, чтобы покинуть город Диксон. Он уехал немедленно и в большом трепете. Этот Бридж — печально известный сообщник и укрыватель конокрадов и фальшивомонетчиков. Малонаселенные части Иллинойса сильно подвержены грабежам конокрадов, у которых есть своего рода центр операций в округе Огл, где, говорят, у них есть мировой судья и констебль среди своих сообщников, и где им удается обеспечить друга в присяжных всякий раз, когда кого-то из их числа судят. Процесс за процессом проходил, и было невозможно добиться обвинительного приговора на основе самых ясных доказательств, пока в апреле прошлого года, когда двое конокрадов были под судом, одиннадцать присяжных пригрозили двенадцатому вкусом коровьей кожи, если он не вынесет вердикт «виновен». Он сделал это, и люди были осуждены. Прежде чем их перевели в государственную тюрьму, здание суда было сожжено, а тюрьма была в огне, но, к счастью, их удалось потушить без освобождения заключенных. Таково было общее чувство незащищенности, что триста граждан округа Огл, как я понимаю, сформировали добровольческую роту с целью очистки округа от этих людей. Двое конокрадов были схвачены и высечены, а Бриджу, их покровителю, было приказано убраться или смириться с последствиями.

Когда мы возвращались из Диксона утром 19-го числа, мы услышали своего рода гудящий шум в траве, который, как сказал один из нашей компании, исходил от гремучей змеи. Мы спешились и обнаружили, что на самом деле его издавала прерийная гремучая змея, которая лежала, свернувшись вокруг пучка травы, и которую мы вскоре прикончили. Индейцы называют эту маленькую разновидность гремучей змеи «массасаугер». Лошади часто бывают укушены ею и приходят к дверям своих владельцев с ужасно распухшими головами, но они выздоравливают после применения нашатырного спирта. Чуть дальше один из членов группы поднял крик «волк», и, посмотрев, мы увидели прерийного волка на тропе перед нами, остроухого зверя красновато-серого цвета, стоящего и разглядывающего нас с большим спокойствием. Когда мы приблизились, он потрусил в траву, пригнув нос к земле, не удостоив ускорить шаг от наших криков, а вскоре после этого мы увидели двух других, бегущих в другом направлении.

Луговой волк — не такой грозный зверь, как можно было бы подумать, судя по самому названию «волк»; он такой же трусливый, как и вороватый, но при этом чрезвычайно пакостливый. Он никогда не нападает на взрослых овец, если не идет в составе большой стаи своих сородичей, но хватает ягнят, утаскивает поросят, разоряет курятники, пожирает сладкую кукурузу на огородах и грабит бахчи с арбузами. Стая луговых волков может забраться на арбузное поле и спорить о дележе добычи так же яростно и шумно, как целая толпа политиков. У них заведено сразу же прогрызать дыру в первом попавшемся арбузе. Если он оказывается спелым, мякоть съедается немедленно; если нет — его бросают и ищут другой, при этом затевается ссора с тем, кто нашел спелый плод, и в таких случаях слышится громкий пронзительный лай, яростное рычание и щелканье зубами. Удивительно, как мне рассказывали, с какой ловкостью волк расправляется с арбузом: выедает всю мякоть дочиста, выскребая его так, словно это сделали ложкой. Так бывает, когда арбузов мало, но когда их вдоволь, он становится таким же небрежным и расточительным, как правительственный чиновник.

Довольно о естественной истории. Я закончу свое письмо в другой день.

26 июня.

Позвольте мне предостеречь всех переселенцев в Иллинойс: не стоит слишком фамильярно обращаться с «диким пастернаком», как его обычно называют, — зонтичным растением, растущим на влажных прериях этого края. Я имел с ним дело и дорого за это заплатил: лицо так распухло, что я несколько дней почти ничего не видел.

В прошлый понедельник «регуляторы» округа Огл выселили семью Бриджа и снесли его дом. Он готовился к обороне и два дня держал при себе двадцать вооруженных людей, но в конце концов, решив, что «регуляторы» не собираются приводить свои угрозы в исполнение, распустил их. Он нашел убежище у своих друзей, семьи Эйкин, которые, кажется, живут в Джефферсон-Гроув в том же округе и, как говорят, тоже получили предписание убираться.

Письмо VIII.

Примеры суда Линча.

Принстон, Иллинойс, 2 июля 1841 г.

В своем последнем письме я упоминал, что «регуляторы» в округе Огл на реке Рок-Ривер в этом штате снесли дом некоего Бриджа, жившего в Вашингтон-Гроув, — известного сообщника конокрадов и фальшивомонетчиков, которыми кишит этот край.

Конокрадов в этой части страны немало. Здесь разводят огромное количество лошадей; вы видите большие табуны, пасущиеся на открытых прериях, и в это время года у каждой взрослой кобылы рядом бегает жеребенок. Большинство краж совершается ранней весной, когда начинает пробиваться трава и лошадей выпускают в прерию, а воры, у которых зимой было мало работы или не было вовсе, нуждаются в деньгах; либо осенью, когда животных держат поблизости от жилищ владельцев, чтобы кормить кукурузой, и они находятся в отличной форме. Воры выбирают лучших из табуна, и тех перегоняют с одной станции на другую, пока они не доберутся до какого-нибудь отдаленного рынка, где их и продают. Говорят, что у них есть свои регулярные пути сообщения от Висконсина до Сент-Луиса и от Уобаша до Миссисипи. В округе Огл они, по-видимому, были дерзкими, как нигде, и, несмотря на печальную известность своих преступлений, им удавалось избегать наказания. Невозможность наказать их законным путем, поджог здания суда в Орегон-Сити в апреле прошлого года и угрозы смертельной расправы, которыми они осыпали тех, кто пытался привлечь их к правосудию, привели к созданию отряда граждан, называющих себя «регуляторами», которые решили взять закон в свои руки и изгнать преступников из округи. Это не первый подобный случай в Иллинойсе. Лет двадцать назад в южных округах орудовала банда конокрадов, настолько многочисленная и хорошо организованная, что она не поддавалась наказанию законными средствами, и их изгнали тем же методом, который сейчас применяют в округе Огл.

Я только что узнал, уже после того, как написал предыдущую фразу, что общество «регуляторов» включает в себя не только округ Огл, но и округа Де-Калб и Уиннебейго, где грабежи конокрадов и полная безнаказанность, с которой они умудряются заниматься своим ремеслом, истощили терпение жителей. В этих округах, как и в Огле, их покровители живут в одних из самых красивых рощ, где владеют большими фермами. Десять или двадцать краденых лошадей привозят в одно из таких мест за ночь, и до восхода солнца наемные головорезы, которые их пригнали, снова в седле и направляются к другой станции. При разгроме этих притонов, насколько я понимаю, «регуляторы» действовали с соблюдением некоторых формальностей, обычно используемых при отправлении правосудия. Обвиняемому позволяли защищаться, и заслушивались свидетели как со стороны обвинения, так и со стороны защиты.

Однако эти действия недавно прервались самым трагическим образом. Вскоре после того, как дом Бриджа был снесен, двое мужчин верхом и с ружьями подъехали к дому мистера Кэмпбелла, жившего в Уайтрок-Гроув в округе Огл, который принадлежал к отряду «регуляторов» и выступал в качестве гонца, передавшего Бриджу приказ покинуть округ. Встретив миссис Кэмпбелл вне дома, они сказали ей, что хотят поговорить с ее мужем. Кэмпбелл появился на пороге, и оба мужчины немедленно выстрелили. Он упал смертельно раненным и прожил всего несколько минут. «Вы убили моего мужа», — сказала миссис Кэмпбелл одному из убийц, которого звали Дрисколл. После этого они ускакали во весь опор.

Как только об этом стало известно, вся округа пришла в движение, и каждый человек, не являвшийся сообщником конокрадов, схватился за ружье, чтобы отправиться в погоню за убийцами. Они схватили отца Дрисколла, человека почти семидесяти лет, и одного из его сыновей, Уильяма Дрисколла — первый слыл конокрадом, а второй до сих пор имел довольно приличную репутацию, — и подвергли их раздельному допросу. Отец отвечал осторожно и делал вид, что совершенно невиновен, но Уильям Дрисколл был сильно взволнован и признался, что он вместе с отцом и другими спланировал убийство Кэмпбелла, а Дэвид Дрисколл, его брат, вместе с другим сообщником был нанят для исполнения. Отца и сына приговорили к смерти; их связали и заставили встать на колени; около пятидесяти человек прицелились в каждого, и через три часа с момента поимки они были мертвы. На том месте, где они упали, посреди прерии недалеко от их дома, вырыли яму; их трупы, прошитые пулями во всех местах, сбросили туда и засыпали землей.

Погоня за Дэвидом Дрисколлом и тем парнем, который был с ним, когда убили Кэмпбелла, все еще продолжается с большой активностью. Более сотни человек прочесывают местность в разных направлениях, решив, что никакое логово их не скроет. Тем временем различные лица, имеющие репутацию сообщников конокрадов не только в округе Огл, но и в соседних, даже в этом, получили от «регуляторов» уведомление, что им не позволят оставаться в этой части штата. Несколько подозрительных людей, предположительно беглецов из округа Огл, были замечены за последние несколько дней скрывающимися в лесах недалеко отсюда. Один из них, которого видели позавчера, очевидно, подумал, что его преследуют, и скрылся из виду; его преследовали, но он сбежал в заросли, оставив позади узел с одеждой.

Сэмонок, округ Кейн, Иллинойс, 5 июля.

Я только что услышал, что еще один из Дрисколлов был застрелен «регуляторами». Был ли это Дэвид, который стрелял в Кэмпбелла, или один из его братьев, я не могу узнать.

Письмо IX.

Ричмонд в Виргинии.

Ричмонд, Виргиния, 2 марта 1843 г.

Я прибыл в это место вчера вечером из Вашингтона, где не увидел ничего достойного описания. Статуя нашего первого президента работы Гриноу была, конечно, одной из тех вещей, которые я поспешил осмотреть, и хотя плохое освещение, в котором она находится, не позволяет зрителю должным образом оценить черты лица, я не мог не отметить с удовлетворением, что никакое положение, сколь бы невыгодным оно ни было, не может умалить величие этой благородной работы или, во всяком случае, разрушить ее грандиозное общее впечатление.

Палату представителей я не видел с 1832 года и заметил, что заседания проводятся с меньшим видимым приличием, чем раньше, и что члены палаты больше не сидят в шляпах. Пришли ли они к выводу, что хорошо сидеть с непокрытой головой, чтобы этим знаком взаимного уважения компенсировать слишком частое отсутствие приличия в своих действиях, или же это изменение было сделано потому, что так часто случается, что все члены говорят одновременно, а правило гласит, что выступающий должен быть с непокрытой головой, или, наконец, было обнаружено во время последних долгих летних сессий, что шляпа доставляет носящему ее реальное неудобство, — это вопросы, которые я задал на месте, но на которые не получил удовлетворительного ответа. Я посетил зал Сената и увидел, как член этого «достойного органа», как кто-то его называет, готовясь произнести речь, высморкался большим и указательным пальцами без помощи носового платка. Речь после этого изящного вступления, признаюсь, меня не разочаровала.

Всякий, кто едет в Вашингтон, должен непременно осмотреть музей в Патентном бюро, обогащенный коллекциями, недавно привезенными экспедицией, отправленной для исследования Тихого океана. Я был удивлен объемом и разнообразием этих коллекций. Одежда, оружие и предметы домашнего обихода диких народов в таком изобилии, что, можно подумать, их маленькие племена остались ни с чем; птицы странной формы и оперения; рыбы из отдаленных вод; целые рощи различных видов кораллов; морские раковины редкой формы и необычайной красоты с самых далеких берегов; мумии из пещер Перу; любопытные минералы и растения: всякий, кто интересуется подобными объектами, должен уделить музею более неспешный осмотр, чем это удалось мне. Люди, занятые расстановкой и размещением этих коллекций, все еще были за работой, когда я был в Вашингтоне, и я узнал, что то, что я видел, — далеко не все.

В ночь перед нашим отъездом выпал снег глубиной в три дюйма, и когда пароход спускался по Потомаку, мы увидели на восходе солнца, что земли Маунт-Вернона лежат под покровом чистейшего белого цвета, а снег, разбросанный пятнами на густой листве кедров, окаймляющих реку, выглядел как гроздья цветов. Около двенадцати пароход причалил, и железная дорога повезла нас через ущелье лесистых холмов, окаймляющих Потомак. Примерно через час мы были во Фредериксберге, на Раппаханноке. День был яркий и холодный, а ветер — резкий и пронизывающий. Толпа негров окружила вагоны с пирожными, фруктами и другими закусками. Бедняги, казалось, были подавлены необычным холодом; их лица и губы были того цвета, который торговцы тканями называют сине-черным.

По мере нашего продвижения на юг по Виргинии снег постепенно становился тоньше и наконец исчез совсем. Было невозможно ошибиться в том, в каком регионе мы находимся. Вокруг нас были широкие ограждения с признаками обширного и поверхностного земледелия; большие жилища виднелись на расстоянии друг от друга, каждое со своей группой построек поменьше, выглядящими такими же уединенными и холодными, как французские замки; и время от времени мы видели группу негров, работающих в полях, хотя чаще мы проезжали мили, не видя ни одного живого существа. В шесть часов вечера мы прибыли в Ричмонд.

Ричмонд — красивый город, расположенный на холмах, возвышающихся над рекой Джеймс. Жилища имеют приятный вид, часто стоят отдельно посреди садов. Перед несколькими из них я видел большие магнолии, их темные глянцевые листья сверкали в мартовском солнечном свете. Река, желтая, как Тибр, воды которой сейчас окрашены землей верховьев, протекает через верхнюю часть города шумными порогами, огибая несколько островов, затененных платанами, каркасами и вязами, и изобилующих весной и летом полевыми цветами. Я вышел на один из этих островов по пешеходному мостику, и мне указали на другой — место отдыха клуба любителей игры в кольца, в который входили некоторые из самых выдающихся людей Ричмонда, среди которых при жизни был судья Маршалл, иногда принимавший участие в этом спортивном состязании. Мы спустились с одного из холмов, на которых построен город, и поднялись на другой, к востоку, где стоит древний дом религиозного поклонения, старейшая епископальная церковь в штате. Она находится посреди кладбища, где спят некоторые из основателей колонии, чьи старые могилы густо заросли стелющимся барвинком. В этой церкви Патрик Генри в начале Американской революции произнес ту знаменитую речь, которая так сильно взволновала всех, кто его слышал, закончив ее фразой: «Дайте мне свободу или дайте мне смерть». Мы заглянули в одно из окон; это низкая, простая комната с маленькими квадратными скамьями и звуковым экраном над маленькой кафедрой. С холма, на котором стоит эта церковь, открывается прекрасный вид на окрестности, слегка волнистую поверхность, замкнутую холмами на западе; и видно, как река Джеймс блуждает по ней мимо отдаленных плантаций и между деревьями. Нам указали место немного ниже по реке, которое носит название Поухатан; и здесь, как мне сказали, до сих пор показывают плоский камень, на который был положен капитан Смит своими захватчиками, чтобы быть казненным, когда заступничество Покахонтас спасло ему жизнь.

Я ходил со знакомым посмотреть на инспекцию и продажу табака. Огромные вертикальные колонны из сушеных листьев, плотно упакованные и имеющие зеленоватый оттенок, стояли рядами под крышей широкого низкого здания, открытого со всех сторон, — это были табачные бочки без клепок. Инспектор, дородный человек с лицом в стиле Бурбонов, с белыми волосами, собранными сзади в узел, очень спокойно и быстро выполнял свою задачу по определению качества, после чего огромные груды были в очень короткое время и с удивительно малым шумом распроданы табачным торговцам. Табак на сумму три миллиона долларов ежегодно отправляется плантаторами в Ричмонд, а оттуда распределяется по разным странам, чьи купцы посещают этот рынок. При продаже он всегда гарантированно приносит наличные, что тем, кто ненавидит это зелье, понять немного трудно.

Затем я отправился на табачную фабрику, вид которой меня позабавил, хотя наркотические испарения заставили меня кашлять. В одной комнате чернокожий мужчина разбирал небольшие связки листьев, из которых состоит бочка табака, и тщательно отделял лист от листа; другие сортировали листья по качеству, а третьи укладывали листья слоями и сбрызгивали каждый слой экстрактом лакрицы. В другой комнате было около восьмидесяти негров, «мальчиков», как их называют, от двенадцати лет до зрелого возраста, которые получали таким образом подготовленные листья, сворачивали их в длинные ровные рулоны, а затем разрезали на куски длиной около четырех дюймов, которые затем пропускались через пресс и таким образом становились готовыми к продаже. Когда мы вошли в комнату, мы услышали ропот псалмопения, проходящий через черную ассамблею, который время от времени перерастал в очень сносную музыку.

«Стих подслащивает труд —»

говорится в строфе, которую доктор Джонсон так любил цитировать, и она действительно настолько хороша, что я перепишу ее целиком —

«Стих подслащивает труд, как бы груб ни был звук — Деревенская дева поет за работой своей, И, вращая головокружительное колесо, Не размышляет о печальных превратностях вещей».

Стих, по-видимому, может подсластить труд рабов на табачной фабрике.

«Мы поощряем их пение, насколько можем, — сказал брат владельца, сам усердный жеватель этого зелья, который сопровождал нас и вежливо объяснял процесс изготовления жевательного табака; — мы поощряем его, насколько можем, потому что мальчики лучше работают, когда поют. Иногда они поют весь день напролет с большим воодушевлением; в другое время вы не услышите ни одной ноты. Они должны петь исключительно по своей воле, нет смысла приказывать им делать это».

«Что примечательно, — продолжал он, — их мелодии — это все псалмы, а слова — из сборников гимнов; их вкус исключительно к духовной музыке; они не будут петь ничего другого. Почти все эти люди — члены церкви; у нас на фабрике нет и дюжины тех, кто ими не является. Большинство из них баптистского вероисповедания; немногие — методисты».

В течение дня я видел баптистскую церковь, в которой молятся эти люди, — низкое, простое, но просторное кирпичное здание, то самое, в котором мудрецы Виргинии, поколение великих людей, обсуждали положения конституции. У нее приход из двух тысяч семисот человек и лучший хор, как я слышал от кого-то, во всем Ричмонде. Рядом находится Монументальная церковь, воздвигнутая на месте Ричмондского театра после ужасного пожара, который принес траур во многие семьи.

Проходя через старую часть Мэйн-стрит, мне показали древний каменный коттедж грубой архитектуры и скромных размеров, который когда-то был лучшим отелем в Ричмонде. Здесь, как мне сказали, есть люди в Ричмонде, которые помнят, как обедали с генералом Вашингтоном, судьей Маршаллом и их современниками. Я не мог не сравнить его с дворцовым зданием, возведенным в Ричмонде за последние два-три года, под названием «Эксчейндж Отель», с его просторными гостиными, длинными обеденными залами, воздушными спальнями и обширными холлами и проходами, эхом отзывающимися на шаги занятых официантов и прибывающих и отбывающих гостей. «Эксчейндж Отель» — одно из лучших зданий для своей цели в Соединенных Штатах, и оно содержится чрезвычайно хорошо.

Я нанес визит в Капитолий, благородно расположенный на возвышенности, которая выходит на город и засажена деревьями. Статуя Вашингтона, выполненная Гудоном для штата Виргиния в 1788 году, находится здесь. Она в натуральную величину, изображает генерала Вашингтона в костюме его времени и в обычной стоячей позе. Она удовлетворяет любопытство, но не вызывает особого морального волнения. По сравнению со статуей работы Гриноу она представляет собой хороший пример разницы между работой простого скульптора — искусного, конечно, но все же простого скульптора — и работой человека гениального.

Вскоре я отправлюсь в Чарлстон, Южная Каролина.

Письмо X.

Путешествие из Ричмонда в Чарлстон.

Чарлстон, 6 марта 1843 г.

Я покинул Ричмонд во второй половине дня в холодный мартовский день на железнодорожном поезде до Петерсберга, куда мы прибыли уже после наступления темноты и, следовательно, не могли составить суждения о внешнем виде города. Здесь нас пересадили на другой поезд. Среди пассажиров был лектор по месмеризму с женой и молодая женщина, сопровождавшая их в качестве месмерического субъекта. Молодая женщина, привыкшая легко погружаться в сон, казалось, провела ночь очень комфортно; но супруга оператора, по-видимому, была сильно обеспокоена частым и капризным открыванием двери другими пассажирами, что впускало потоки ледяного воздуха снаружи, и упрекала нарушителей со здоровой резкостью.

Около двух часов ночи мы достигли Блейкли на Роаноке, где нас заставили выйти из вагонов и длинной процессией повели примерно на четверть мили вниз к реке. Негр шел перед нами, чтобы освещать путь, неся пылающий сосновый факел, который разбрасывал искры, как паровоз, а толпа негров следовала за нами, неся наш багаж. Мы спустились по крутой тропинке к Роаноку, где нашли маленький старый пароход, готовый для нас, и примерно через пятнадцать минут боролись с мутным и быстрым течением. Чуть более чем через час мы прошли две с половиной мили вверх по реке и высадились в месте под названием Уэлдон. Здесь мы сели в вагоны до Уилмингтона в Северной Каролине, и это были потрепанные экипажи, свидетельствующие о нашем прибытии в более мягкий климат тем, что были крайне неудобны для холодной погоды. Когда забрезжил рассвет, мы увидели себя посреди сосновых лесов Северной Каролины. Обширные участки ровного песка, заросшие длиннохвойной сосной, высоким, величественным деревом с редкими и густыми ветвями, заканчивающимися длинными кистями листьев, шумящими на сильном холодном ветру, простирались повсюду вокруг нас. На больших расстояниях друг от друга мы проезжали бревенчатые дома, а иногда и жилище с большими претензиями, с верандой, и кое-где поля, на которых в прошлом году был посажен хлопок или кукуруза, или фруктовый сад с несколькими маленькими замшелыми деревьями. Лужи у дорог были покрыты только что образовавшимся льдом, и негры, которые любят хороший огонь почти в любое время года и которые находят обильный запас лучшего топлива в этих лесах, разводили пылающие костры из смолистой древесины сосны везде, где они работали. Участки песчаной почвы, как мы заметили, перемежались болотами, заполненными кипарисами и зеленеющими по краям зарослями вечнозеленых растений, таких как болотный лавр, падуб, остролист и различные виды вечнозеленых лиан, которые неизвестны нашему северному климату и которые становились все более частыми по мере нашего продвижения.

Мы проезжали через обширные сосновые леса, которые были «подсочены», как это называется, для сбора скипидара. Каждое дерево было надрезано топором с одной из сторон, некоторые из них так высоко, как могла достать рука, вплоть до корней, и широкая рана была покрыта скипидаром, который, кажется, пропитывает каждое волокно длиннохвойной сосны. Иногда мы видели большие хлопья или корки скипидара светло-желтого цвета, которые упали и лежали рядом с деревом на земле. Сбор скипидара — это дело разрушения; он оголяет акр за акром этих благородных деревьев, и, если так пойдет и дальше, недалек тот день, когда длиннохвойная сосна почти исчезнет в этом регионе, который настолько бесплоден, что едва ли пригоден для производства чего-либо другого. Мы видели большие участки, покрытые стоячими стволами деревьев, уже убитых этим; и другие участки рядом с ними были недавно атакованы губителем. Мне говорят, что дерево, которое вырастает, когда длиннохвойная сосна уничтожена, — это ладанная сосна, или, как ее иногда называют, короткохвойная сосна, дерево очень низкого качества и мало ценимое.

Около половины третьего дня мы приехали в Уилмингтон, маленький городок, построенный на белых песках Кейп-Фир, где некоторые дома стоят там, где не может вырасти ни травинка, ни другое растение. Несколько вечнозеленых дубов местами приятно нависают над водой. Здесь мы сели на пароход до Чарлстона.

Я могу упомянуть здесь мошенничество, которое иногда практикуется в отношении тех, кто едет этим маршрутом в Чарлстон. В Нью-Йорке и других местах распространяются объявления, информирующие публику о том, что стоимость проезда из Балтимора в Чарлстон по железной дороге через Вашингтон и Ричмонд составляет всего двадцать два доллара. Я воспользовался железной дорогой, платя от места к месту по мере продвижения, и обнаружил, что это ложь; с меня потребовали заплатить на семь или восемь долларов больше. В ходе моего путешествия мне сказали, что для защиты от этого навязывания мне следовало купить в Балтиморе «сквозной билет», как это называется; то есть заплатить заранее за все расстояние; но объявление не информировало меня, что это необходимо. Неудивительно, что «трюки с путешественниками» стали пословицей, ибо они — многострадальная раса, более или менее обкрадываемая в каждой части мира.

На следующее утро, в восемь часов, мы обнаружили, что входим в гавань Чарлстона; остров Салливана с фортом Молтри, дышащим воспоминаниями о революции, справа от нас; остров Джеймс слева; впереди — величественные жилища города, а вокруг, на стороне суши, горизонт ограничен видимым поясом вечнозеленых растений — живой дуб, болотный дуб, пальметто, сосна, а вокруг жилищ — магнолия и дикий апельсин, придающие сцене летний вид. Город Чарлстон производит на гостя с севера самое приятное впечатление. Он сразу понимает, что находится в другом климате. Просторные дома окружены широкими верандами, часто по веранде на каждом этаже, ради тени и прохлады, и каждый дом обычно стоит отдельно в саду, засаженном деревьями и кустарниками, многие из которых сохраняют свою зелень в течение зимы. Мы видели уже распускающиеся ранние цветы; персиковые и сливовые деревья были в полном цвету; а дикий апельсин, как они называют вишневый лавр, только начинал выпускать свои цветы. Здания — некоторые со оштукатуренными стенами, некоторые из большого темно-красного кирпича, а некоторые из дерева — не поддерживаются свежими красками, как наши, а им позволяют стать выветренными от влажного климата, как в европейских городах. Улицы широкие и тихие, местами немощеные, но нигде, как у нас, не оскорбляющие ни зрение, ни обоняние. Общественных зданий много для размера города, и в целом они хорошо построены, с достаточным пространством вокруг них, чтобы придать им благородный вид, и всеми преимуществами, которые они могли бы получить от своей архитектуры. Жители, судя по тому, что я видел, а видел я немного, признаюсь, не кажутся незаслуживающими той характеристики, которую им дали, — обладания самыми отполированными и приятными манерами из всех американских городов.

Вскоре я могу написать вам снова из внутренних районов Южной Каролины.

Письмо XI.

Внутренние районы Южной Каролины. Лущение кукурузы.

Округ Барнуэлл, Южная Каролина, 29 марта 1843 г.

С тех пор как я писал в последний раз, я провел три недели во внутренних районах Южной Каролины; посетил Колумбию, столицу штата, красивый город; бродил по значительной части округа Барнуэлл и части соседнего округа Оринджберг; наслаждался гостеприимством плантаторов — очень приятных и умных людей; был на охоте на енота; присутствовал на лущении кукурузы; слушал негритянские баллады, негритянские шутки и банджо; видел негритянские танцы; видел по крайней мере двух аллигаторов и съел бушели гомини.

Всякий, кто приезжает по железной дороге в этот округ, на расстояние семидесяти миль или более, если бы он судил только по тому, что видит в пути, мог бы естественно принять Южную Каролину за обширный сосновый лес, с кое-где расчистками, сделанными каким-нибудь предприимчивым поселенцем, и удивлялся бы, где производится хлопок, который одевает так много миллионов человеческих существ. Железная дорога идет по участку бесплодного песка, заросшего соснами; проходя местами вдоль края болота или пересекая поток желтой воды. Одинокий бревенчатый дом под этими старыми деревьями — зрелище, радующее глаз; и только две или три плантации, собственно говоря, встречаются на всем пути. Культивируемые и более продуктивные земли лежат в стороне от этого тракта, возле ручьев, и перемежаются более частыми прудами и болотами. Здесь вы найдете плантации, включающие несколько тысяч акров, значительная часть которых всегда находится в лесу; хлопковые и кукурузные поля огромных размеров и негритянская деревня на каждой плантации, на почтительном расстоянии от жилища владельца. Вечнозеленые деревья семейства дубовых и другие, о которых я упоминал в своем последнем письме, обычно сажают вокруг особняков. Некоторые из них окружены мрачными расчистками, полными стоячих стволов мертвых сосен; другие приятно расположены на краю леса, пересеченного извилистыми тропинками. Прогулка или поездка — поездка на легком галопе, как следует — в этих сосновых лесах в прекрасный мартовский день, когда погода обладает всем духом наших мартовских дней без их суровости, — одно из самых восхитительных развлечений в мире. Тропинки проложены по белому песку, который, когда по нему не часто ходят, очень тверд под ногами; со всех сторон вы окружены благородными стволами деревьев, возвышающимися на огромную высоту, с вершин которых, далеко над вами, ветер извлекает глубокие и величественные гармонии; и часто ваш путь пролегает рядом с болотом, зеленеющим магнолиями, где желтый жасмин, сейчас в цвету, наполняет воздух ароматом, а бамбуковая лиана, вечнозеленое вьющееся растение, переплетается с различными другими растениями, которые никогда не сбрасывают свои листья зимой. Эти леса изобилуют дичью, которую, поверьте мне, я предпочел бы спугнуть, чем подстрелить, — стаи горлиц, кролики, поднимающиеся и удирающие перед вами; стаи перепелов, куропаток, как их здесь называют, щебечущих почти под ногами вашей лошади; дикие утки, плавающие в прудах, и дикие индейки, которых часто подстреливают опытные охотники.

Но вы должны услышать о лущении кукурузы. То, на котором я присутствовал, было устроено специально для того, чтобы я мог стать свидетелем юмора каролинских негров. Огромный костер из соснового сухостоя был разведен возле кукурузного амбара. Сосновый сухостой — это древесина длиннохвойной сосны, и так называется не потому, что она легкая, ибо это почти самая тяжелая древесина в мире, а потому, что она дает больше света, чем любое другое топливо. При расчистке земли сосны окольцовывают и оставляют стоять; внешняя часть древесины гниет и опадает; внутренняя часть, пропитанная скипидаром, остается стоять годами и составляет запас топлива плантатора. Когда требуется запас, один из этих мертвых стволов срубается топором. Изобилие соснового сухостоя — одна из гордостей Южной Каролины. Где бы вы ни были, если вам вдруг стало зябко, вы можете развести огонь экспромтом; кусочек сухостоя и уголек дают вам яркое пламя и сильный жар в одно мгновение. Негры разводят из него костры на полях, где работают; и, когда утра влажные и зябкие, в загонах, где они доят коров. На плантации, где я провел морозную ночь, я видел костры в небольшом загоне и услышал от хозяйки дома, что она приказала их развести, чтобы согреть скот.

Костер из сухостоя был разведен, и негры стали подходить с соседних плантаций, напевая по пути. Надсмотрщик плантации, цветной человек, вынес корзины с кукурузой в початках и сложил их в кучу; и негры начали срывать шелуху с початков, напевая с большим весельем во время работы, сохраняя такт музыке и время от времени вставляя шутку и экстравагантный взрыв смеха. Песни были в основном комического характера; но одна из них была положена на удивительно дикий и жалобный мотив, который некоторым из наших музыкантов стоило бы записать нотами. Вот эти слова:

Джонни, спускайся в лощину. О, лощина! Джонни, спускайся в лощину. О, лощина! Торговец неграми схватил меня. О, лощина! Спекулянт купил меня. О, лощина! Я продан за серебряные доллары. О, лощина! Парни, идите ловите пони. О, лощина! Приведите его за угол. О, лощина! Я уезжаю в Джорджию. О, лощина! Парни, прощайте навсегда! О, лощина!

Песня «Дженни ушла» также была исполнена, и другая, называемая песней обезьяны, вероятно, африканского происхождения, в которой главный певец изображал обезьяну со всякими странными жестикуляциями, а другие негры принимали участие в припеве: «Дэн, дэн, кто этот франт?». Одна из песен, обычно исполняемых в таких случаях, представляет различных лесных животных как принадлежащих к какой-либо профессии или ремеслу. Например —

Черепаха — лодочник —

Черепаха — это террапин, и очень искусный лодочник, надо сказать.

Черепаха — лодочник. Джон Джон Кроу. Красная птица — солдат. Джон Джон Кроу. Пересмешник — адвокат. Джон Джон Кроу. Аллигатор — пильщик. Джон Джон Кроу.

Спина аллигатора снабжена зубчатым гребнем, похожим на край пилы, что объясняет последнюю строку.

Когда работа вечером была закончена, негры разошлись по просторной кухне. Один из них занял место музыканта, насвистывая и отбивая такт двумя палками по полу. Несколько мужчин вышли вперед и исполнили различные танцы, прыгая, гарцуя и барабаня пятками и носками по полу с удивительной ловкостью и упорством, хотя все они выполнили свои ежедневные задачи и работали весь вечер, а некоторые прошли от четырех до семи миль, чтобы присутствовать на лущении кукурузы. От танцев перешли к шуточному военному параду, своего рода бурлеску на наши ополченские учения, в котором слова команды и эволюции были чрезвычайно смешными. Командиру стало необходимо произнести речь, и, признавшись в своей неспособности к публичным выступлениям, он призвал огромного черного человека по имени Тоби обратиться к компании вместо него. Тоби, человек мощного телосложения, шести футов ростом, лицо которого было украшено бородой модного покроя, до сих пор стоял, прислонившись к стене, глядя на веселье с видом превосходства. Он согласился, вышел вперед, потребовал кусочек бумаги, чтобы держать его в руке, и начал распекать солдат. Было очевидно, что Тоби в свое время наслушался предвыборных речей. Он говорил о «большинстве Южной Каролины», «интересах штата», «чести старого округа Барнуэлл», и эти фразы он связывал различными междометиями и звуками, из которых мы не могли ничего понять. Наконец он начал запинаться, когда капитан с удивительным присутствием духа пришел ему на помощь, прервал и закончил речь ура от компании. Тоби был признан всеми зрителями, черными и белыми, произнесшим отличную речь.

Чернокожие этого региона — веселая, беспечная, грязная раса, не перетруждающаяся и во многих отношениях пользующаяся снисходительным обращением. Конечно, желание хозяина состоит в том, чтобы его рабы были трудолюбивы; с другой стороны, решимость раба — вести как можно более легкую жизнь. У хозяина на его стороне власть наказания; у раба на его стороне — непреодолимая склонность и тысяча уловок, изученных долгой практикой. Результат — компромисс, в котором каждая сторона уступает что-то, и добродушное, хотя и несовершенное и небрежное послушание с одной стороны покупается хорошим обращением с другой. Мне говорили плантаторы, что раб, привезенный из Африки, гораздо более полезен, хотя и более горяч и опасен, чем раб, рожденный в этой стране и с раннего возраста приученный к своему положению.

Я с нетерпением ждал прихода весны с тех пор, как приехал в этот штат, но погода здесь все еще то, что жители называют зимой. Сезон, как мне сказали, более чем на три недели позже обычного. Поля индийской кукурузы, которые были посажены в начале марта, должны быть пересажены, ибо семена погибли в земле, а посадка хлопка откладывается до хорошей погоды. Персиковые и сливовые деревья стоят в цвету неделями, а лесные деревья, которые в это время обычно в полной листве, так же голы, как в декабре. Скот умирает на полях из-за нехватки пастбищ.

Таким образом, я получил образец зимнего климата Южной Каролины. Если он никогда не бывает более суровым или штормовым, чем я уже испытал, он должен быть приятным. Однако к обычаю сидеть с открытыми дверями мне поначалу было немного трудно привыкнуть. Дверь в Южной Каролине, за исключением, пожалуй, внешней двери дома, не сделана для того, чтобы закрываться. Это просто своего рода хлопушка, декоративное дополнение к проему, через который вы входите в комнату, своего рода подвижный экран, сделанный для того, чтобы качаться туда-сюда, но никогда не закрепляться защелкой, если только для какой-то цели строгой приватности. Дверь — это вентилятор для комнаты; окна не поднимаются, кроме как в теплую погоду, но дверь держится открытой во все сезоны. В холодные дни у вас перед глазами пылает яркий огонь из сосновых дров, а за спиной — сквозняк холодного воздуха. Причина, приводимая для этой практики, заключается в том, что свежий воздух полезен и что закрытые комнаты вызывают простуды и чахотку.

Письмо XII.

Саванна.

Пиколата, Восточная Флорида, 7 апреля 1843 г.

Когда я высадился в этом месте несколько часов назад, я шагнул в самый разгар лета. Вчера утром, когда я покидал Саванну, люди жаловались, что зима еще не кончилась. Температура, которая в это время года обычно теплая и приятная, продолжала оставаться тем, что они называли зябкой, хотя я находил ее достаточно приятной, а эффектные деревья, называемые «Гордостью Индии», которые посажены по всему городу и обычно цветут в это время года, были все еще безлистными. Здесь я нахожу все зеленым, свежим и ароматным, деревья и кустарники в полной листве, а дикие розы в цвету. Темные воды Сент-Джонса, одного из самых благородных потоков страны, по глубине и ширине подобного Святому Лаврентию, осушающего почти всю протяженность полуострова, текут под моим окном. На противоположном берегу — леса высоких деревьев, яркие в новой зелени сезона. Охотник, который промышлял в них весь день, только что прибыл на каноэ, принеся с собой оленя, которого он убил. Я только что вернулся с прогулки с моим хозяином через «хэммок», он искал своих коров, а я, безуспешно, заросли апельсиновых деревьев. Он немного флорист и собирал для меня по пути некоторые лесные растения, которые были в цвету. «У нас здесь цветы, — сказал он, — каждый месяц в году».

Я использовал слово «хэммок», которое здесь, во Флориде, имеет особое значение. Хэммок — это место, покрытое ростом деревьев, которые требуют более богатой почвы, чем сосна, таких как дуб, шелковица, камедь, гикори и т. д. Большая часть Восточной Флориды состоит из сосновых пустошей — песчаной равнины, производящей длиннохвойную сосну и карликовую пальметто, низкое растение с веерообразными листьями и корнями колоссальных размеров. Хэммок — это своего рода оазис, зеленеющий и роскошный остров посреди этих бесплодных песков, которые составляют около девяти десятых почвы Восточной Флориды. В хэммоках растут дикий лайм, местный апельсин, как кислый, так и горько-сладкий, и различные лозы и гигантские лианы страны. Хэммоки выбираются для плантаций; здесь культивируется тростник и сажаются рощи сладкого апельсина. Но я скажу больше о Флориде позже, когда увижу ее больше. А пока позвольте мне рассказать о моем путешествии сюда.

Я покинул Чарлстон 30 марта на одном из пароходов, которые курсируют между этим городом и Саванной. Эти пароходы — одни из самых лучших, что плавают, — тихие, удобные, чистые, свежие, как будто только что построенные, и снабженные вежливыми и расторопными официантами. Мы проходили вдоль узких и извилистых каналов, которые отделяют широкие острова Южной Каролины от материка — острова, славящиеся культурой риса и особенно превосходным хлопком с длинными волокнами, называемым «морским островным хлопком». Нашими попутчиками были в основном плантаторы этих островов и их семьи, люди с удивительно вежливыми, откровенными и приятными манерами. Берега по обе стороны мало что могли показать нам живописного. Обширные болота, колышущиеся грубой болотной травой, иногда тростниковые заросли, иногда сосновая роща или группа пальметто с капустными листьями; кое-где приятный берег, окаймленный живыми дубами, струящимися мхом, и на широких интервалах отдаленное жилище плантатора — вот элементы пейзажа. На следующее утро рано мы поднимались по реке Саванна, и город был в поле зрения, стоя среди своих деревьев на высоком берегу потока.

Саванна красиво спланирована; ее широкие улицы густо засажены «Гордостью Индии», а частые открытые площади затенены деревьями различных видов. Оглторп, кажется, понимал, как должен быть построен город в теплом климате, и жители этого места любят напоминать незнакомцу, что первоначальный план основателя никогда не нарушался. Город, так очаровательно утопающий в зелени, напомнил мне Нью-Хейвен, хотя разнообразие деревьев здесь больше. В своих прогулках по городу я прошел мимо большого оштукатуренного здания тускло-желтого цвета с широкими арочными окнами и величественным портиком, по обе стороны которого стояла жестко выглядящая пальметто, как будто охраняя. Мрачный вид здания заставил меня спросить, что это такое, и мне ответили, что это «старый банк Соединенных Штатов». Это было здание, в котором Саваннское отделение этого банка вело дела, и теперь оно закрыто до тех пор, пока не придет время, когда этот великий институт будет возрожден. Тем временем мне было больно видеть, что существует так мало почтения к его памяти и так мало благодарности за его преимущества, что мальчишки начали разбивать окна, так что тем, кто заботится о здании, пришлось закрыть их досками. В другой части города мне показали африканскую церковь, аккуратное, просторное деревянное здание, огороженное и содержащееся в отличном порядке, с верандой, простирающейся вдоль всего фасада. Это одно из четырех мест поклонения для чернокожих города, и оно было построено негритянскими рабочими из материалов, купленных на пожертвования белых.