«Письма Абеляра и Элоизы»

ПИСЬМА Абеляра и Элоизы.

ПИСЬМА Абеляра и Элоизы. К которым предпослано ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ их Жизней, Любовных похождений и Несчастий. ПОКОЙНОГО ДЖОНА ХЬЮЗА, ЭСКВАЙРА. Вместе с ПОЭМОЙ ЭЛОИЗЫ К АБЕЛЯРУ. МИСТЕРА ПОУПА. И (к чему ныне добавлена) ПОЭМА АБЕЛЯРА К ЭЛОИЗЕ, МИССИС МАДАН. —————— ЛОНДОН: Напечатано для У. ОСБОРНА и Т. ГРИФФИНА в Холборне и Дж. МОЗЛИ в Гейнсборо. MDCCLXXXII.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Весьма удивительно, что «Письма Абеляра и Элоизы» не появились на английском языке раньше, поскольку всеми, кто читал их на других языках, общепризнано, что они написаны с величайшей страстью из всех подобных произведений, дошедших до нас. И несомненно, что «Письма монахини к кавалеру», которые так долго были известны и почитаемы среди нас, во всех отношениях уступают им. Какими бы ни были те, эти письма, как известно, являются подлинными документами, порожденными любовной связью, которая имела весьма необычайные последствия и наделала много шума в то время, когда она случилась, будучи связью между двумя наиболее выдающимися личностями того века.

Эти письма, будучи подлинно написанными самими лицами, чьи имена они носят, и которые оба были примечательны своим гением и ученостью, а также самой неистовой страстью друг к другу, повсюду полны сердечных чувств (которые невозможно имитировать в вымышленной истории) и таких штрихов самой Природы, которые гораздо более волнующи, чем все, что могло бы выйти из-под пера романиста или прийти в воображение любого, кто не испытывал подобных эмоций и страданий.

Изначально они были написаны на латыни и сохранились в Собрании сочинений Абеляра, напечатанном в Париже в 1616 году. С какой элегантностью и красотой слога они были написаны на том языке, станет достаточно ясно ученому Читателю даже по тем немногим цитатам, которые в некоторых местах помещены внизу страницы следующей истории. Но поскольку упомянутая здесь книга состоит главным образом из схоластического богословия и учености тех времен, а потому редко встречается где-либо, кроме публичных библиотек и рук некоторых ученых мужей, письма Абеляра и Элоизы гораздо более известны благодаря их переводу, или, скорее, парафразу на французском языке, впервые опубликованному в Гааге в 1693 году, который впоследствии выдержал несколько других, более полных изданий. Этот перевод весьма восхваляют, но кто был его автором, доподлинно неизвестно. Господин Бейль говорит, что ему сообщили, будто это сделала женщина; и, возможно, он подумал, что никто другой не смог бы так глубоко проникнуть в страсть и нежность подобных сочинений, к чему этот пол, по-видимому, имеет более естественную склонность, чем другой. Об этом можно судить по самим письмам, среди которых письма Элоизы наиболее волнующие, и Учитель, по-видимому, в этом отношении уступил своей Ученице.

В некоторых поздних французских изданиях к письмам было предпослано Историческое описание Абеляра и Элоизы; оно в основном извлечено из предисловия редактора сочинений Абеляра на латыни и из «Критического словаря» господина Бейля*, который собрал воедино, под различными статьями, все подробности, которые он смог собрать об этих двух знаменитых личностях; и хотя первое письмо Абеляра к Филинту, в котором он рассказывает свою собственную историю, может показаться сделавшим это описание отчасти излишним, Читателю все же будет приятно увидеть нить повествования цельной и доведенной до смерти тех лиц, чьи несчастья сделали их жизни столь примечательными.

* См. статьи: Абеляр, Элоиза, Фульк и Параклет.

Действительно невозможно остаться равнодушным к удивительным и многократным бедствиям и преследованиям, которые выпали на долю человека с таким блестящим гением, как Абеляр, когда мы видим, как прочувствованно они описаны его собственной рукой. Многие из них были следствием злобы тех, кто был его врагами из-за его превосходной учености и заслуг; однако великие невзгоды его жизни начались с его несчастного потворства преступной страсти и того, что он дал волю недозволенным удовольствиям. После этого он был постоянно вовлечен в скорбь и страдания и тщетно искал покоя и тишины в монашеской жизни. Письма между ним и его возлюбленной Элоизой были написаны спустя долгое время после их брака и разлуки, когда каждый из них уже посвятил себя религиозной жизни. Соответственно, мы находим в них удивительные смеси набожности и нежности, и остаточной слабости, и живую картину человеческой природы в ее противоречиях страсти и разума, ее немощах и ее страданиях.

СОДЕРЖАНИЕ.

The History of Abelard and Heloise

LETTERS.

I. Abelard to Philintus.

II. Heloise to Abelard.

III. Abelard to Heloise.

IV. Heloise to Abelard.

V. Heloise to Abelard.

VI. Abelard to Heloise.

VII. Eloisa to Abelard. A poem. by Mr. Pope.

VIII. Abelard to Eloisa. A poem. by Mrs. Madan.

История Абеляра и Элоизы

Пьер Абеляр родился в деревне Пале в Бретани. Он жил в двенадцатом веке, в правление Людовика Толстого и Людовика Юного. Его отца звали Беранже, он был дворянином из значительного и состоятельного рода. Он позаботился о том, чтобы дать своим детям либеральное и благочестивое воспитание, особенно своему старшему сыну Пьеру, которому он стремился дать все возможные улучшения, поскольку в нем проявилась необычайная живость ума в сочетании с мягкостью характера и все мыслимые предзнаменования великого человека.

Когда он достиг некоторых успехов в учении, он настолько пристрастился к своим книгам, что, дабы мирские дела не прерывали его успехов в них, он уступил свое право первородства младшим братьям и полностью посвятил себя изучению Философии и Богословия.

Из всех наук, которыми он занимался, больше всего его привлекала, и в ней он достиг наибольшего прогресса, Логика. Он обладал весьма тонким умом и непрестанно оттачивал его в спорах, движимый неуемным честолюбием овладеть своим оружием. Так что за короткое время он приобрел репутацию величайшего философа своего века; и всегда почитался основателем того, что мы называем Учением Схоластов.

Он завершил свое обучение в Париже, где ученость тогда находилась в процветающем состоянии. В этом городе он нашел того знаменитого профессора философии Гийома де Шампо и вскоре стал его любимым учеником; но это длилось недолго. Профессору было так трудно отвечать на тонкие возражения своего нового ученика, что он стал чувствовать себя с ним неловко. Школа вскоре раскололась на партии. Старшие ученики, снедаемые завистью к Абеляру, поддержали негодование своего учителя. Все это лишь послужило увеличению самомнения молодого человека, который теперь считал себя достаточно квалифицированным, чтобы открыть свою собственную школу. Для этой цели он выбрал выгодное место, а именно город Мелен, в десяти лье от Парижа, где в то время пребывал французский двор. Шампо делал все, что мог, чтобы помешать созданию этой школы; но поскольку некоторые из знатных придворных были его врагами, сопротивление, которое он оказал, лишь способствовало замыслу его соперника.

Репутация этого нового профессора сделала удивительный прогресс и затмила репутацию Шампо. Эти успехи настолько вскружили голову Абеляру, что он перенес свою школу в Корбей, чтобы еще теснее связать своего врага в более частых диспутах. Но его чрезмерное усердие в учебе привело его к долгой и опасной болезни, которая вынудила его вернуться к своему родному воздуху.

После того как он провел два года в своей стране, он предпринял вторую попытку в Париже, где обнаружил, что его старый антагонист Шампо уступил свою кафедру другому и удалился в монастырь Регулярных каноников, среди которых он продолжал свои лекции. Абеляр атаковал его с такой яростью, что быстро вынудил его отречься от своих догматов. После чего бедный монах стал столь презираем, а его антагонист в столь великом почете, что никто не ходил на лекции Шампо, и сам человек, который сменил его на профессорской кафедре, записался к Абеляру и стал его учеником.

Он едва успел утвердиться на своей кафедре, как обнаружил, что подвергается больше, чем когда-либо, ударам самой жестокой зависти. Все те, кто был хоть как-то настроен против него, старались причинить ему зло. На его место был поставлен другой профессор, который считал своим долгом подчиниться Абеляру; короче говоря, против него было поднято столько врагов, что он был вынужден отступить из Парижа в Мелен и там возобновил свои лекции по логике. Но это длилось недолго; ибо, услышав, что Шампо со всей своей пехотой удалился в деревенскую местность, он пришел и расположился на горе Святой Женевьевы, где основал новую школу, своего рода батарею против того, кого Шампо оставил преподавать в Париже.

Шампо, узнав, что его заместитель таким образом осажден в своей школе, снова привел Регулярных каноников к их монастырю. Но это, вместо того чтобы помочь его другу, заставило всех его учеников покинуть его. Этим бедный философ был настолько уязвлен, что последовал примеру своего покровителя Шампо и тоже стал монахом.

Спор теперь лежал всецело между Абеляром и Шампо, которые возобновили его с большой горячностью с обеих сторон; но старший не одержал верх. Пока он продолжался, Абеляр был вынужден навестить своего отца и мать, которые, по обычаю тех времен, решили оставить мир и удалиться в монастыри, чтобы более серьезно посвятить себя заботе о своем спасении.

Присутствовав при принятии своих родителей в их соответствующие монастыри и получив их благословение, он вернулся в Париж, где за время его отсутствия его соперник был возведен в сан епископа Шалонского. И теперь, будучи в состоянии оставить свою школу без всяких подозрений в бегстве от врага, он решил полностью посвятить себя Богословию.

С этой целью он переехал в Лан, где некий Ансельм читал лекции по богословию с хорошей репутацией. Но Абеляр был настолько мало удовлетворен способностями старика, который, как он говорит, имел весьма скудный ум и большую беглость речи без смысла, что принял решение в будущем не слушать никакого иного учителя, кроме Священного Писания. Хорошее решение! если человек берет Дух Божий себе в проводники и больше заботится о том, чтобы отличить истину от лжи, чем утвердиться в тех принципах, к которым его собственная фантазия или склад ума, или предрассудки его рождения и воспитания незаметно привели его.

Абеляр, вместе со Священным Писанием, читал древних отцов и учителей церкви, на что он тратил целые дни и ночи, и преуспел настолько хорошо, что вместо возвращения к лекциям Ансельма он взял на себя ту же работу и начал толковать пророка Иезекииля некоторым из своих соучеников. Он исполнял эту роль столь приятно и столь простым методом, что вскоре собрал толпу слушателей.

Ревнивый Ансельм не мог этого вынести; он быстро нашел средства добиться того, чтобы лектор замолчал. После этого Абеляр снова переехал в Париж, где продолжил свое публичное толкование Иезекииля и вскоре приобрел ту же репутацию в богословии, которую ранее завоевал в философии. Его красноречие и ученость привлекли к нему невероятное количество учеников со всех сторон; так что, если бы он заботился о накоплении денег, он мог бы легко разбогатеть за короткое время. И счастлив был бы он, если бы среди всех врагов, на которых его обрекала его ученость, он уберег свое сердце от чар любви. Но увы! величайшие доктора не всегда самые мудрые люди, как видно из примеров в каждом веке; но ни один из них не является более примечательным, чем пример этого ученого мужа, чью историю я сейчас собираюсь вам рассказать.

Абеляр, помимо своих необычайных заслуг как ученого, обладал всеми достоинствами джентльмена. Он обладал величием души, которое ничто не могло поколебать; его страсти были тонкими, суждение твердым, а вкус изысканным. Он был грациозной особой и держался с видом человека благородного происхождения. Его манера общения была приятной, любезной, легкой и джентльменской. Казалось, будто Природа предназначила его для более возвышенного занятия, чем преподавание наук. Он смотрел на богатство и величие с презрением и не имел более высокого честолюбия, чем прославить свое имя среди ученых мужей и слыть величайшим доктором своего века: но он имел человеческую слабость, и вся его философия не могла уберечь его от нападок любви. Некоторое время, правда, он довольно хорошо защищался от этой страсти, когда искушение было лишь слабым; но при более близком знакомстве с такими приятными объектами он обнаружил, что разум подводит его: все же, из уважения к своей мудрости, он подумал о том, чтобы сгладить дело, и решил сначала, что любовь и философия должны жить вместе в одной груди. Он намеревался лишь дать волю своему сердцу для первой, и то лишь на короткое время; никогда не задумываясь о том, что любовь — великий разрушитель проектов; и что когда она однажды получила долю в сердце, ей легко завладеть всем.

Ему было сейчас двадцать семь или двадцать восемь лет, когда он считал себя совершенно счастливым во всех отношениях, за исключением того, что ему не хватало любовницы. Поэтому он задумался о выборе, но таком, который мог бы наиболее соответствовать его представлениям и замыслу приятно проводить те часы, которые он не занимал своей учебой. У него на примете было несколько дам, которым, как он говорит в одном из своих Писем, он мог бы легко себя рекомендовать. Ибо вы должны понимать, что помимо упомянутых ранее качеств, у него была склонность к поэзии, и он сочинял множество маленьких легких песенок, которые пел со всем преимуществом галантного вида и приятного голоса. Но хотя он был создан для любовника, он не был чрезмерно поспешен в определении своего выбора. Он не был такого нрава, чтобы его радовали распутные или дерзкие; он презирал легкие удовольствия и стремился столкнуться с трудностями и препятствиями, чтобы победить с большей славой. Короче говоря, он еще не видел ту женщину, которую ему предстояло полюбить.

Недалеко от места, где Абеляр читал свои лекции, жил некий доктор Фульбер, каноник церкви Нотр-Дам. У этого каноника в доме была племянница по имени Элоиза, которую он воспитывал с большой заботой и привязанностью. Некоторые писатели говорят*, что она была внебрачной дочерью этого доброго человека; но что, дабы предотвратить публичный скандал, он объявил ее своей племянницей по сестре, которая на смертном одре поручила ему ее воспитание. Но хотя в те времена, как и впоследствии, было хорошо известно, что племянница церковника иногда является более близкой родственницей ему, все же о рождении и происхождении этой девицы мы не имеем ничего вполне достоверного. Есть основания полагать, из одного ее письма к Абеляру, что она происходила из небогатой семьи; ибо она признает, что большая честь была оказана ее стороне этим союзом, и что он женился гораздо ниже своего положения. Так что то, что говорит Франсуа д'Амбуаз, будто она была из имени и рода Монморанси, не имеет под собой никаких оснований. Очень вероятно, что она была действительно и по-настоящему племянницей Фульбера, как он и утверждал. Кем бы она ни была по рождению, она была весьма привлекательной женщиной; и если она не была совершенной красавицей, то казалась таковой, по крайней мере, в глазах Абеляра. Ее фигура была хорошо сложена, черты лица правильные, глаза сверкающие, губы алые и хорошо очерченные, цвет лица оживленный, вид изящный, а облик милый и приятный. Она обладала удивительной быстротой ума, невероятной памятью и значительной долей учености в сочетании со смирением; и все эти достоинства сопровождались чем-то столь грациозным и волнующим, что тем, кто проводил с ней время, было невозможно не влюбиться в нее.

* Папир. Маффо. Анналы, кн. 3. Иоанн, каноник парижский, имел Элоизу, внебрачную дочь, выдающегося ума и красоты.

Как только Абеляр увидел ее и поговорил с ней, чары ее ума и красоты произвели такое впечатление на его сердце, что он тотчас же воспылал к ней самой яростной страстью и решил сделать своим единственным стремлением завоевать ее привязанность. И теперь тот, кто ранее оставил свое наследство, чтобы заниматься своими исследованиями, отложил все другие дела, чтобы предаться своей новой страсти.

Тщетно Философия и Разум взывали к нему вернуться; он был глух к их призыву и не думал ни о чем, кроме того, как наслаждаться видом и обществом своей дорогой Элоизы. И вскоре ему представилась самая удачная возможность в мире. Фульбер, который питал самую невообразимую привязанность к своей племяннице, обнаружив, что она обладает хорошей долей природного ума и особым даром к учению, счел себя обязанным совершенствовать таланты, которыми Природа так щедро одарила ее. Он уже отдал ее учить несколько языков, которые она быстро стала понимать так хорошо, что слава о ней начала распространяться, и об уме и учености Элоизы повсюду говорили. И хотя ее дядя сам по себе не был великим ученым, он был весьма счастлив, что его племянница должна получить все возможные улучшения. Поэтому он был готов, чтобы у нее были учителя, которые наставляли бы ее в том, что она желала изучать: но он любил свои деньги, и это удерживало его от того, чтобы обеспечить ее образование так хорошо, как она того желала.

Абеляр, который знал склонности Элоизы и нрав ее дяди, счел это возможностью, благоприятной для своего замысла. Он был уже хорошо знаком с Фульбером, будучи его собратом-каноником в той же церкви; и он заметил, как тот дорожит его дружбой и за какую честь почитает быть близким с человеком его репутации. Поэтому однажды в доверительной беседе он сказал ему, что ищет дом, где можно было бы поселиться; и если вы могли бы найти место для меня, сказал он, в вашем, я предоставляю вам назвать условия.

Добрый человек, немедленно сообразив, что таким образом он обеспечит способного учителя для своей племянницы, который, вместо того чтобы брать с него деньги, предложил хорошо платить ему за постой, принял его предложение с невообразимой радостью, осыпал его тысячей любезностей и попросил впредь считать его человеком, жаждущим самой тесной дружбы с ним.

Какая невыразимая радость это была для влюбленного Абеляра! осознавать, что он собирается жить с той, которая была единственным объектом его желаний! что у него будет возможность видеть ее и разговаривать с ней каждый день, и открыться ей в своей страсти! Однако он скрыл свою радость в настоящее время, чтобы не вызвать подозрений в своих намерениях. Мы говорили вам ранее, как щедра была Природа к нашему любовнику, сделав его особу во всех отношениях столь приятной; так что он льстил себя надеждой, что почти невозможно*, чтобы какая-либо женщина отвергла его ухаживания. Возможно, он ошибался: у этого пола разнообразие нравов. Однако, рассматривая его как философа, который до сих пор жил в строгом целомудрии†, он, безусловно, хорошо рассуждал в делах любви; когда он пришел к выводу, что Элоиза будет для него более легкой добычей, чем другие, потому что ее ученость давала ему возможность наладить переписку письмами, в которых он мог бы раскрыть свою страсть с большей свободой, чем осмелился бы использовать в разговоре.

* Ибо я был тогда столь известного имени, и в расцвете молодости и красоты, что какую бы женщину я ни удостоил своей любви, я не боялся отказа. 1 Письмо Абеляра, стр. 10.

† Я начал давать волю похоти, хотя прежде жил в строжайшем воздержании. Там же.

Некоторое время спустя после того, как каноник принял Абеляра в свой дом, когда они однажды беседовали о вещах, несколько превосходящих способности Фульбера, последний незаметно перевел разговор на хорошие качества своей племянницы; он сообщил Абеляру о превосходстве ее ума и о том, насколько сильную склонность она имеет к совершенствованию в учении; и при этом настоятельно просил его взять на себя труд обучать ее. Абеляр притворился удивленным предложением такого рода. Он сказал ему, что ученость не является подобающим делом для женщин; что подобные склонности у них имеют больше от причуды или любопытства, чем от твердого желания знаний; и вряд ли могут пройти, среди ученых или невежд, не навлекая на них обвинения в тщеславии и жеманстве. Фульбер ответил, что это очень верно в отношении женщин с обычными способностями; но он надеялся, когда он поговорит со своей племянницей и обнаружит, какой прогресс она уже сделала и какие у нее способности к учению, он будет другого мнения. Абеляр заверил его, что готов сделать все, что в его силах, для ее совершенствования, и если она не похожа на других женщин, которые ненавидят учиться чему-либо, кроме своего шитья, он не пожалеет сил, чтобы Элоиза оправдала надежды, которые ее дядя возложил на нее.

Каноник был в восторге от любезности молодого доктора; он выразил ему благодарность и заявил, что не может оказать ему более приемлемой услуги, чем помочь его племяннице в ее стремлениях учиться; поэтому он еще раз умолял его выделить часть своего времени, которое он не занимал публично, для этой цели: и (как если бы он знал его задуманную интригу и был готов способствовать ей) он полностью вверил ее его попечению и умолял его обращаться с ней с властью учителя; не только бранить ее, но даже наказывать ее всякий раз, когда она будет виновна в какой-либо небрежности или непослушании его приказам.

Фульбер в этом проявил простодушие без примера, но привязанность, которую он питал к своей племяннице, была столь слепой, а Абеляр настолько хорошо утвердил свою репутацию мудреца, что дядя никогда ни на йоту не сомневался в том, чтобы доверить их друг другу, и думал, что имеет всю безопасность в мире для их добродетели. Абеляр, можете быть уверены, воспользовался свободой, которая была ему дана. Он видел свое прекрасное создание каждый час, он задавал ей уроки каждый день и был чрезвычайно доволен, видя, какой прогресс она делает. Элоиза, со своей стороны, была настолько увлечена своим учителем, что ей не нравилось ничего так сильно, как то, что она узнавала от него; и учитель был очарован той быстротой схватывания, с которой его ученица усваивала самые трудные уроки. Но он не собирался останавливаться на этом. Он так хорошо умел вкрасться в привязанность этой молодой особы, он давал ей столь ясные намеки на то, что было у него на сердце, и говорил столь приятно о страсти, которую он питал к ней, что имел удовлетворение видеть, что его хорошо понимают. Нетрудно влюбить в себя девушку восемнадцати лет; и Абеляр, обладая таким умом и приятным нравом, должен был сделать больший прогресс в ее привязанностях, чем она в уроках, которые он ей преподавал; так что за короткое время она так сильно влюбилась в него, что не могла ни в чем ему отказать.

У Фульбера был загородный дом в Корбее, куда любовники часто удалялись под предлогом того, чтобы более усердно заниматься своими исследованиями: там они свободно общались и полностью предавались удовольствию взаимной страсти. Они воспользовались тем уединением, которого требуют учеба и созерцание, не подвергая себя осуждению тех, кто наблюдал за этим.

В этом уединении Абеляр признается, что больше времени уделялось нежным ласкам, чем лекциям по философии. Иногда он притворялся, что использует строгость учителя; чтобы лучше обмануть тех, кто мог быть шпионами за ними, он обрушивался на Элоизу и упрекал ее за небрежность. Но как отличались его угрозы от тех, что внушены гневом!

Никогда двое любовников не давали большего простора своим наслаждениям, чем эти двое в течение пяти или шести месяцев; они жили во всех нежностях, которые могли войти в сердца молодых начинающих. Это собственный рассказ Абеляра об этом деле. Он сравнивает себя с теми, кого долго держали в голодном состоянии, а затем привели на пир. Серьезный и прилежный человек превосходит распутника в своих наслаждениях женщиной, которую он любит и которой он страстно любим.

Абеляр, будучи таким образом очарован ласками своей любовницы, пренебрег всеми своими серьезными и важными делами. Его выступления на публике были жалкими. Его ученики заметили это и вскоре догадались о причине. Его голова была занята ничем иным, как любовными стихами. Его школа была ему в тягость, и он проводил в ней как можно меньше времени. Что касается его лекций, то это были обычно старые, поданные снова: ночь была полностью потеряна для его занятий; а его досуг был занят написанием песен, которые распространялись и пелись в разных провинциях Франции много лет спустя. Короче говоря, наши любовники, которые, по их собственному мнению, были самой счастливой парой в мире, так мало соблюдали осторожность, что об их любовных похождениях повсюду говорили, и весь мир ясно видел, что науки не всегда были предметом их разговоров. Только честный Фульбер, у которого под носом все это делалось, был последним человеком, который что-либо об этом слышал; ему не хватало глаз, чтобы видеть то, что было видно всему миру; и если кто-нибудь пытался рассказать ему об этом, он был настолько предубежден в пользу своей племянницы и ее учителя, что не верил ничему против них.

Но в конце концов ему ежедневно делалось столько открытий, что он не мог не поверить хоть чему-то; поэтому он решил разлучить их и тем самым предотвратить дурные последствия их слишком большой близости. Однако он счел лучшим уличить их самому, прежде чем предпринимать что-то еще; и поэтому следил за ними так пристально, что однажды получил возможность получить наглядное подтверждение того, что слухи, которые он слышал, были правдой. Короче говоря, он застал их вместе. И хотя он был от природы вспыльчив, он проявил такую умеренность в этом случае, что оставил их в мрачных опасениях чего-то худшего, что должно последовать. Результат был таков, что они должны быть разлучены.

Кто может выразить мучение, которое наши любовники чувствовали при этой разлуке! Однако она послужила лишь к тому, чтобы еще крепче соединить их сердца; они лишь с большим нетерпением стремились увидеть друг друга. Трудности увеличивали их желания и толкали их на любые попытки, не заботясь о том, какими могут быть последствия. Абеляр, обнаружив, что невозможно жить без своей дорогой Элоизы, попытался наладить переписку с ней через ее служанку Агатону, которая была красивой смуглой девушкой, хорошо сложенной и достаточно привлекательной, чтобы понравиться человеку, который не был занят иначе. Но каким удивлением было для нашего Доктора обнаружить, что эта девушка отказывается от его денег и в награду за услуги, которые она должна была оказать ему с его любовницей, потребовала не меньшую награду, чем его сердце, и сразу же сделала ему прямое признание в любви! Абеляр, который мог любить только Элоизу, резко отвернулся от нее, не ответив ни слова. Но отвергнутая женщина — опасное существо. Агатона хорошо знала, как отомстить за нанесенное ей оскорбление, и не преминула сообщить Фульберу о предложениях Абеляра к ней, не сказав ни слова о том, как она была обижена. Фульбер подумал, что пора быть начеку. Он поблагодарил служанку за ее заботу и принял меры вместе с ней, как удержать Абеляра от посещения его племянницы.

Доктор был теперь в большем замешательстве, чем когда-либо: у него не осталось иного пути, как обратиться к учителю пения Элоизы; и золото, от которого отказалась служанка, склонило его. Таким образом Абеляр передал письмо Элоизе, в котором сообщил ей, что намерен прийти и увидеть ее ночью, и что путь, который он придумал, — через садовую стену по веревочной лестнице. Этот проект удался и свел их вместе. После первых восторгов этого короткого свидания Элоиза, которая обнаружила в себе некоторые более чем обычные симптомы, сообщила об этом своему любовнику. Она уже сообщала ему об этом письмом; и теперь, имея эту возможность посоветоваться об этом, они договорились, что она отправится к его сестре в Бретань, в чьем доме она могла бы тайно разрешиться от бремени. Но прежде чем они расстались, он попытался утешить ее и успокоить в этом бедствии, дав ей заверения в браке. Когда Элоиза услышала это предложение, она категорически отвергла его и привела такие причины* для своего отказа, которые оставили Абеляра в величайшем изумлении.

* См. письмо Абеляра к Филинту и первое письмо Элоизы к Абеляру.

Действительно, отказ такого рода — вещь настолько необычайная, что, возможно, другого примера этому не найти в истории. Поэтому я убеждаю себя, что не оскорблю своего читателя, если сделаю несколько замечаний по этому поводу. Часто случается, что страсть любви подавляет или пересиливает упреки совести; но необычно, чтобы она гасила чувствительность к чести. Я не говорю о людях низкого происхождения и без образования; но что касается других, всех молодых женщин, я полагаю, которые вступают в любовные интриги, они льстят себя одной из этих надежд: либо они надеются, что не забеременеют, либо скроют это от мира, либо выйдут замуж. Что касается тех, кто решает уничтожить плод своих любовных похождений, то лишь немногие настолько лишены всех естественных привязанностей, чтобы быть способными на эту величайшую степень варварства. Однако это ясно показывает, что если Любовь иногда тиранствует, то это такой тиран, который оставляет чести владение ее правами. Но Элоиза имела столь сильную страсть, что ее совсем не заботила ее честь или репутация. Она была вне себя от радости, обнаружив, что беременна, и все же она делала все возможное, чтобы не выйти замуж. Никогда еще не было такого странного примера, как эти две вещи, взятые вместе. Первое было весьма необычайным; и сколько молодых женщин в мире предпочли бы выйти замуж за неприятного мужа, чем жить в состоянии позора? Они знают, что лекарство достаточно плохое и дорого им обойдется; но что значит это, пока имя мужа скрывает изъяны, нанесенные их чести? Но что касается Элоизы, она не была столь щепетильна в этом вопросе. Избыток страсти, никогда ранее не слыханный, заставил ее предпочесть быть любовницей Абеляра, а не его женой. Мы увидим в ходе этой истории, насколько тверда она была в этом решении, какими аргументами она поддерживала его и как настойчиво она убеждала своего кавалера быть того же мнения.

Абеляр, который не хотел терять времени, чтобы его дорогая Элоиза не попала в руки дяди, переодел ее в монашеское платье и отправил с величайшей поспешностью, надеясь, что после того, как она разрешится от бремени, у него будет больше досуга убедить ее к браку, с помощью которого они могли бы укрыться от позора, который иначе пал бы на них, как только дело станет публично известным.

Как только Элоиза отправилась в путь, Абеляр решил нанести визит Фульберу, чтобы успокоить его, если возможно, и предотвратить дурные последствия его справедливого негодования.

Известие о том, что Элоиза тайно удалилась, вскоре наделало много шума в округе; и, достигнув ушей Фульбера, наполнило его горем и меланхолией. Помимо того, что он питал очень нежную привязанность к своей племяннице и не мог жить без нее, он испытывал крайнее негодование из-за оскорбления, которое Абеляр нанес ему, злоупотребив свободой, которую он ему предоставил. Это воспламенило его такой непримиримой яростью, которая в конце концов тяжело обрушилась на наших бедных любовников и имела весьма ужасные последствия.

Когда Фульбер увидел Абеляра и услышал от него причину, по которой Элоиза удалилась, никогда человек не был в такой ярости. Он предался крайним проявлениям ярости, отчаяния и жажды мести. Все оскорбления, упреки и угрозы, которые только можно было придумать, были обрушены на Абеляра; который был, бедняга, очень пассивен и готов принести канонику все удовлетворение, на какое был способен. Он дал ему волю говорить все, что ему угодно; и когда увидел, что тот утомил себя восклицаниями, он взял слово и чистосердечно признался в своем преступлении. Затем он прибег ко всем мольбам, покорности и обещаниям, какие только мог придумать; и умолял его принять во внимание силу Любви и то, какие поражения этот тиран наносил величайшим людям: что причиной нынешних несчастий была самая яростная страсть, какая когда-либо была; что эта страсть продолжается до сих пор; и что он готов дать и ему, и его племяннице все удовлетворение, которое требует такого рода обида. Женитесь ли вы тогда на ней? сказал Фульбер, прерывая его. Да, ответил Абеляр, если вы пожелаете, и она согласится. Если я пожелаю! сказал каноник, немного помолчав; если она согласится! И вы сомневаетесь в том или другом? После этого он собирался предложить ему свои доводы, в своей поспешной манере, почему они должны пожениться: Но Абеляр умолял его подавить свою страсть на время и выслушать, что он может предложить: а именно, что их брак может некоторое время сохраняться в тайне. Нет, говорит каноник, бесчестье, которое вы нанесли моей племяннице, публично, и возмещение, которое вы ей сделаете, будет таким же. Но Абеляр сказал ему, что, поскольку они должны стать одной семьей, он надеется, что он будет считать его интересы своими собственными. Наконец, после множества просьб, Фульбер, казалось, согласился, чтобы было так, как желал Абеляр; что он женится на Элоизе после того, как она разрешится от бремени, и что тем временем дело будет сохраняться в тайне.

Абеляр, дав своим ученикам каникулы, вернулся в Бретань, чтобы навестить свою будущую супругу и сообщить ей о том, что произошло. Она нисколько не была обеспокоена недовольством своего дяди; но то, что тревожило ее, было решение, которое, как она видела, принял ее любовник — жениться на ней. Она пыталась отговорить его от этого всеми аргументами, какие только могла придумать. Она начала с того, что представила ему, какой вред он наносит самому себе, думая о браке: что, поскольку она никогда не любила его иначе как ради него самого, она предпочитала его славу, репутацию и интересы своим собственным. Я знаю, мой дядя, сказала она, никогда не успокоится ничем, что мы можем сделать, и какую честь я получу, будучи вашей женой, когда в то же время я наверняка погублю вашу репутацию? Какое проклятие я не могу справедливо опасаться, если ограблю мир столь выдающегося человека, как вы? Какой вред я нанесу Церкви? как сильно я расстрою ученых? и какой позор и унижение будет для вас, кого Природа приспособила для общественного блага, посвятить себя полностью жене? Помните, что говорит Святой Павел: «Ты освободился от жены? не ищи жены». Если ни этот великий человек, ни отцы церкви не могут заставить вас изменить ваше решение, рассмотрите хотя бы, что говорят об этом ваши философы. Сократ доказал многими аргументами, что мудрый человек не должен жениться. Туллий прогнал свою жену Теренцию; и когда Гирций предложил ему свою сестру в жены, он сказал ему, что просит извинить его, потому что никогда не мог заставить себя разделить свои мысли между своими книгами и женой. Короче говоря, сказала она, как может изучение богословия и философии сочетаться с криками детей, песнями нянек и всей суетой семьи? Какое странное зрелище будет видеть служанок и ученых, столы и колыбели, книги и прялки, перья и веретена, вперемешку? Те, кто богат, никогда не беспокоятся о заботах и расходах по ведению хозяйства; но у вас, ученых, все совсем иначе*.

* Элоиза отговаривала меня от брака. Брак не сочетается с философией и т.д. Соч. Абеляра, стр. 14.

Тот, кто хочет получить состояние, должен заботиться о делах мира и, следовательно, отвлекается от изучения богословия и философии. Понаблюдайте за поведением мудрых язычников в этом вопросе, которые предпочитали одинокую жизнь браку, и устыдитесь, что вы не можете сравниться с ними. Будьте более осторожны в поддержании характера и достоинства философа. Разве вы не знаете, что нет такого действия в жизни, которое влекло бы за собой столь верное и долгое раскаяние, и притом столь бесполезное? Вы представляете себе наслаждения, которые будете иметь, будучи связанным со мной узами, которые ничто, кроме смерти, не может разорвать: но знайте, что нет такой вещи, как сладкие цепи; и есть в тысячу раз больше славы, чести и удовольствия в том, чтобы оставаться верным союзу, который установила одна лишь любовь, который поддерживается взаимным уважением и заслугами и который обязан своим продолжением ничему иному, как удовлетворению видеть друг друга свободными. Должны ли законы и обычаи, которые изобрел грубый и плотский мир, удерживать нас вместе более верно, чем узы взаимной привязанности? Поверьте мне на слово, вы будете видеть меня слишком часто, когда будете видеть меня каждый день: вы не будете ценить мою любовь и благосклонность, когда они будут причитаться вам и не будут стоить вам никаких забот. Возможно, вы не думаете обо всем этом сейчас; но вы не будете думать ни о чем другом, когда будет слишком поздно. Я не обращаю внимания на то, что скажет мир, видя человека в ваших обстоятельствах, который завел себе жену, и тем самым выбросил свою репутацию, свое состояние и свой покой. Короче говоря, продолжала она, положение любовницы в сто раз более приятно для меня, чем положение жены. Обычай, правда, придал достоинство этому последнему имени, и мы обманываемся им; но Небо мне свидетель, я предпочла бы быть любовницей Абеляра, чем законной женой Императора всего мира. Я совершенно уверена, что всегда буду предпочитать вашу выгоду и удовлетворение своей собственной чести, и всей репутации, богатству и наслаждениям, которые мог бы принести самый блестящий брак. Так рассуждала Элоиза и добавила еще множество причин, которые я воздерживаюсь пересказывать, чтобы не утомить своего читателя. Достаточно ему знать, что они главным образом основаны на ее предпочтении любви браку, а свободы — необходимости.

Мы могли бы поэтому предположить, что Элоиза боялась, как бы брак не стал могилой любви. Граф де Бюффи, который слывет переводчиком некоторых ее писем, делает это ее смыслом, хотя и облеченным в деликатный язык. Но если мы рассмотрим те, которые она писала Абеляру после их разлуки, и выражения, которые она использует, чтобы напомнить ему, что он был обязан страстью, которую она питала к нему, ничему иному, как самой любви, мы должны признать, что у нее были более утонченные понятия и что никогда женщина не была столь бескорыстной. Она любила Абеляра, это правда; но она заявляла, что не его пол она больше всего ценила в нем.

Некоторые авторы* придерживаются мнения, что не избыток любви заставил Абеляра настаивать на браке с Элоизой, а только чтобы успокоить свою совесть: но как кто-либо может рассказать его причины для брака лучше, чем он сам? Другие говорят†, что если Элоиза действительно так настойчиво противилась замыслу Абеляра жениться на ней, то не потому, что она лучше думала о сожительстве, чем о супружеской жизни, а потому, что ее привязанность и уважение к своему любовнику, побуждая ее искать его чести и выгоды во всем, заставляли ее бояться, что, выйдя за него замуж, она встанет между ним и епископством, которое его ум и ученость вполне заслуживали. Но нет ничего подобного в ее письмах, ни в длинном описании, которое Абеляр оставил нам об аргументах, которые его любовница использовала, чтобы отговорить его от брака. Это ошибки многих авторов, которые вкладывают в уста лиц такие слова, которые наиболее соответствуют их собственным идеям. Часто бывает выгоднее, чтобы женщина оставила своего любовника свободным для церковных санов, чем делала его неспособным к ним через брак: но справедливо ли поэтому предполагать, что Элоиза имела какие-либо такие мотивы? Существует, правда, известная история о человеке, который владел пребендой и отказался от нее ради жены. На следующий день после свадьбы он сказал своей невесте: Дорогая, подумай, как страстно я любил тебя, раз я потерял свое место, чтобы жениться на тебе. Ты сделала очень глупую вещь, сказала она; ты мог бы сохранить его и иметь меня, несмотря на это.

* Словарь Морери

† Франсуа д'Амбуаз.

Но вернемся к нашим любовникам. Современный автор, который хорошо понимал человеческую природу, утверждал: «Что женщины благодаря благосклонности, которую они оказывают мужчинам, становятся более привязанными к ним; но, напротив, мужчины становятся более равнодушными*». Это не всегда верно, Абеляр не стал меньше влюблен в Элоизу после того, как она дала ему величайшие доказательства своей любви; и их близость была настолько далека от того, чтобы умерить его пламя, что кажется, все красноречие Элоизы не могло убедить Абеляра, что он поступает неправильно, думая жениться на ней. Он восхищался умом, страстью и изобретательностью своей любовницы, но в этих вещах он не уступал ей. Он так хорошо умел представить ей необходимость брака, разговор, который он имел об этом с Фульбером, его ярость, если они откажутся от него, и насколько опасно это может быть для них обоих, что в конце концов она согласилась сделать все, что ему угодно: но все же с невообразимым нежеланием, которое показывало, что она уступила не по какой иной причине, кроме страха огорчить его.

* М. де ла Брюйер.

Абеляр хотел быть рядом со своей любовницей, пока она не разрешится от бремени, что вскоре и произошло, и у нее родился мальчик. Как только Элоиза смогла выходить, Абеляр отвез ее в Париж, где они поженились самым тайным образом, каким только можно было, не имея другой компании, кроме Фульбера и двух или трех близких друзей. Однако о свадьбе вскоре стало известно. Известие о ней уже шепталось повсюду; люди вскоре начали говорить об этом более открыто, пока, наконец, не упомянули об этом супружеской паре.

Фульбер, который был менее озабочен тем, чтобы сдержать свое слово, чем тем, чтобы скрыть позор своей семьи, позаботился о том, чтобы распространить это повсюду. Но Элоиза, которая любила Абеляра в тысячу раз больше, чем себя, и всегда ценила честь своего дорогого Доктора выше своей собственной, отрицала это с самыми торжественными заверениями и делала все, что могла, чтобы заставить мир поверить ей. Она постоянно утверждала, что слухи об этом — чистая клевета; что Абеляр никогда не предлагал ничего подобного; и если бы он предложил, она бы никогда не согласилась на это. Короче говоря, она отрицала это так постоянно и с такой искренностью, что ей в основном верили. Многие люди думали и смело утверждали, что враги Доктора распространили эту историю специально, чтобы умалить его характер. Этот слух дошел до ушей Фульбера, который, зная, что Элоиза была единственным автором этого, пришел в такую ярость на нее, что после тысячи упреков и угроз он перешел к варварскому обращению с ней. Но Абеляр, который не стал любить ее меньше от того, что она стала его женой, не мог видеть этого много дней с терпением. Поэтому он решил устроить дела так, чтобы избавить ее от этого состояния преследования. С этой целью они посоветовались вместе, какой курс следует предпринять; и договорились, что для освобождения их обоих, ее — от власти и дурного настроения ее дяди, а его — от преследующих слухов, которые ходили о нем, Элоиза должна удалиться в монастырь, где она примет одеяние монахини, все, кроме вуали, чтобы она могла легко выйти снова, когда у них будет более благоприятная возможность. Этот замысел был предложен, одобрен и исполнен почти в одно и то же время. Таким образом они эффективно положили конец всем слухам о браке. Но каноник был слишком опасным человеком, чтобы быть допущенным к этому совещанию; он никогда не согласился бы на их предложение; и не мог слышать об этом без величайшей ярости. Именно тогда он зачал новое желание мести, которое преследовал до тех пор, пока не исполнил его самым жестоким образом, какой только можно вообразить. Это уединение Элоизы причинило ему тем более чувствительное огорчение, что она была настолько далека от того, чтобы скрыть свою собственную репутацию, что завершила его позор. Он рассматривал это как происки Абеляра и новый пример его вероломного обращения с ним. И это размышление подтолкнуло его к изучению того, как отомстить им обоим одним ударом; который, целясь в корень зла, навсегда лишит их возможности вредить снова.

Пока этот замысел приводился в исполнение, влюбленные, не склонные ломать голову над тем, что может произойти, проводили время самым приятным образом, какой только можно представить. Абеляр не мог долго жить без свиданий со своей дорогой супругой. Он часто навещал ее в монастыре Аржантёй, куда она удалилась. Монахини этой обители вели весьма свободный образ жизни: решетки и приемные были достаточно открыты. Что же касается Элоизы, то она обладала столь выдающимися достоинствами, что добрые сестры очень привязались к ней и были чрезвычайно рады иметь столь любезную спутницу. И поскольку они были не в неведении относительно ходивших повсюду слухов о том, что она замужем за знаменитым Абеляром (хотя она отрицала это до последнего), самые проницательные из них, наблюдая за частыми визитами доктора, легко догадывались, что у нее были причины скрываться, а потому отнеслись к ее положению с пониманием и выразили глубокое сострадание к ее несчастьям.

Некоторые из них, кого Элоиза любила больше остальных и кому доверяла, немало помогали ей в тайных свиданиях с Абеляром, предоставляя ему возможность проникнуть в монастырь. Влюбленный доктор наилучшим образом пользовался всем. Одежда, которую носила Элоиза, место, где он должен был ее видеть, время и часы, подходящие для визита, уловки, к которым приходилось прибегать, чтобы облегчить его проникновение и незамеченным провести его в покои Элоизы, трудности, с которыми они сталкивались, причины, по которым они не хотели раскрывать, кто они такие, и страх быть застигнутыми вместе — все это придавало их любви оттенок новизны и добавляло к их законным объятиям всю прелесть украденных наслаждений.

Эти излишества имели тогда свое очарование, но в конечном итоге привели к роковым последствиям. Разъяренный каноник, упорствуя в своем намерении отомстить Абеляру, несмотря на его брак с племянницей, нашел способ подкупить слугу несчастного доктора, который впустил в покои своего господина наемных убийц, подосланных Фульбером. Они схватили его во сне и жестоко лишили мужского достоинства, но не жизни. Слуга и его сообщники бежали. Несчастный Абеляр поднял такой страшный крик, что люди в доме и соседи, встревожившись, поспешили к нему и оказали столь быструю помощь, что он вскоре был вне опасности умереть.

Известие об этом происшествии наделало много шума, и его необычность вызвала любопытство множества людей, которые на следующий день пришли, словно в процессии, чтобы увидеть его, оплакать и утешить. Его ученики громко сетовали на его несчастье, а женщины отличились в этом случае особыми знаками нежности. И весьма вероятно, что среди великого множества дам, жалевших Абеляра, были и те, с кем он был весьма близок: ибо его философия не делала его настолько щепетильным, чтобы считать всякую мелкую неверность преступлением, если она не умаляла его неизменной любви к Элоизе.

Этот поступок Фульбера был слишком трагичен, чтобы остаться безнаказанным: предатель-слуга и один из убийц были схвачены и приговорены к лишению глаз и к тому, чтобы претерпеть то же, что они причинили Абеляру. Но Фульбер, отрицая свою причастность к этому делу, избежал наказания, лишившись лишь своих бенефициев. Этот приговор не удовлетворил Абеляра; он тщетно жаловался епископу и каноникам; и если бы он подал жалобу в Рим, куда однажды намеревался перенести это дело, весьма вероятно, что он не добился бы большего успеха. Там требуется слишком много денег, чтобы выиграть дело. Некий Фульк, приор Дейля и близкий друг Абеляра, писал ему по поводу его несчастья: «Если вы обратитесь к Папе, не имея огромной суммы денег, это будет бесполезно: ничто не может удовлетворить бесконечную алчность и роскошь римлян. Я сомневаюсь, что у вас достаточно средств для такого предприятия; и если вы попытаетесь, то, возможно, не останется ничего, кроме досады от того, что вы выбросили столько денег. Те, кто едет в Рим без больших сумм, чтобы их расточать, вернутся такими же, как уехали, если не считать расходов на дорогу*». Но поскольку я заговорил о письмах Фулька, которые слишком необычны, чтобы обойти их молчанием, я предложу читателю некоторые размышления, которые могут вознаградить его за беспокойство от нового отступления.

* Это письмо сохранилось на латыни в сочинениях Абеляра.

Этот друг Абеляра указывает ему на многие преимущества, которые можно извлечь из его несчастья. Он говорит ему, что его необычайные таланты, тонкость ума, красноречие и ученость привлекли со всех сторон невероятное число слушателей и наполнили его чрезмерным тщеславием: он мягко намекает на другое обстоятельство, которое немало способствовало его гордыне, а именно, что женщины постоянно следовали за ним и гордились тем, что завлекали его в свои сети. Это несчастье, следовательно, излечит его от гордыни и избавит от тех женских сетей, которые довели его до нищеты, хотя его профессия приносила ему большой доход; и теперь он никогда не будет разорять себя своими галантными похождениями.

Сама Элоиза в некоторых местах своих «Писем» говорит, что не было ни девицы, ни замужней женщины†, которая в отсутствие Абеляра не строила бы на него планов, а в его присутствии не воспламенялась бы любовью: сами королевы и дамы высшего света завидовали тем удовольствиям, которые она с ним разделяла. Но мы не должны понимать эти слова Элоизы буквально; ибо, поскольку она любила Абеляра до безумия, она воображала, что и все остальные испытывают то же самое. К тому же, слухи, несомненно, добавили к истине. Совершенно невероятно, чтобы человек здравого смысла, как Абеляр, который, по всем признакам, страстно любил свою жену, не мог удержаться в каких-то рамках и расточал бы все свои деньги на любовниц, вплоть до того, что не оставлял себе средств на самое необходимое. Фульк признается, что говорит лишь по слухам, и в этом, без сомнения, свою роль сыграли зависть и ревность.

† Какая замужняя женщина, какая дева не желала его в отсутствие и не воспламенялась в присутствии? Какая королева или знатная дама не завидовала моим радостям или моему ложу?

Фульк говорит ему, кроме того, что ампутация части тела, которой он так дурно пользовался, подавит в то же время множество беспокойных страстей и даст ему свободу размышлять о себе, вместо того чтобы быть гонимым своими страстями: его размышления больше не будут прерываться порывами плоти, и поэтому он будет более успешен в раскрытии тайн природы. Он считает большим преимуществом для него то, что он больше не будет грозой мужей и теперь может остановиться где угодно, не вызывая подозрений. И не забывает сообщить ему, что он может беседовать с самыми прекрасными женщинами, не опасаясь тех искушений, которые иногда одолевают даже саму старость при виде таких объектов. И, наконец, он будет иметь счастье быть свободным от иллюзий сна; каковое освобождение, по его словам, является особым благословением.

Не без основания Фульк считает все это весьма необычными преимуществами в жизни церковнослужителя. Легко заметить, что для человека, посвятившего себя воздержанию, нет ничего счастливее, чем быть нечувствительным к красоте и любви, ибо те, кто не может сохранить свое целомудрие иначе как постоянной борьбой, весьма несчастны. Жизнь таких людей беспокойна, их состояние всегда сомнительно. Они слишком сильно ощущают тяготы своей войны; и если они выходят победителями в схватке, то часто с множеством ран. Даже те из них, кто в уединенной жизни находится на наибольшем расстоянии от искушений, постоянно борясь со своими склонностями, воздвигая барьеры против вторжений плоти, находятся в жалком состоянии. Их укрепления часто бывают прорваны, а совесть наполнена скорбью и тревогой. Какого прогресса мог бы достичь человек на путях добродетели, если бы ему не приходилось сражаться с врагом за каждый дюйм земли? Если бы несчастье Абеляра действительно сделало его таким, каким предполагал Фульк, мы увидели бы, как он в своих «Письмах» выражает свои мотивы утешения с большей грацией. Но хотя теперь он был в состоянии, не позволяющем удовлетворить страсть, от которой он так много страдал, он все же не был нечувствителен при виде тех объектов, которые некогда доставляли ему столько удовольствия. Поэтому это рассуждение Фулька, далеко не утешая Абеляра в его скорби, кажется, способно произвести обратный эффект; и удивительно, если Абеляр не воспринял его так, не счел, что тот скорее оскорбил его, и, следовательно, не возмутился.

Что касается снов, святой Августин информирует нас о преимуществе, которое, как говорит Фульк своему другу, он получил. Святой Августин молит о благодати Божьей, чтобы избавить его от этого рода слабости, и говорит, что он дает согласие на те вещи во сне, которые он должен был бы ненавидеть наяву, и чрезвычайно сокрушается о столь великой и упорной слабости.

Но продолжим письмо этого сердобольного друга; оно имеет слишком близкое отношение к этому, чтобы оставить какую-либо его часть без внимания. Супружеские обязанности (продолжает Фульк) и заботы о семье теперь не будут мешать вашему усердию в угождении Богу. И какое счастье — не иметь возможности грешить! И затем он приводит примеры Оригена и других мучеников, которые радуются теперь на небесах тому, что были на земле в том состоянии, о котором сокрушается Абеляр; как будто невозможность совершить грех может уберечь кого-либо от желания его совершить. Но один из величайших мотивов утешения, и тот, на котором он настаивает больше всего, заключается в том, что его несчастье неисправимо. Это действительно верно по факту, но следствие его рассуждения не столь достоверно; «Не скорбите, — говорит он, — потому что ваше несчастье таково, что его никогда нельзя исправить».

Следует признать, что общие темы утешения имеют две стороны и поэтому могут рассматриваться весьма по-разному, даже так, что кажутся аргументами для скорби. Например, можно было бы весьма справедливо утверждать, что мать не должна слишком поддаваться горю из-за потери сына, потому что ее слезы бесполезны; и хотя бы она убила себя от горя, она никогда не сможет этим вернуть сына к жизни. И все же именно это, что все, что она может сделать, бесполезно, является главной причиной ее горя; она могла бы перенести это терпеливо, если бы могла хоть как-то возместить свою потерю. Когда Солон оплакивал смерть своего сына, и какой-то друг в качестве утешения сказал ему, что его слезы бессмысленны, он ответил: «Именно поэтому я и плачу».

Но Фульк рассуждает гораздо лучше впоследствии; он говорит, что Абеляр пострадал не при совершении дурного поступка, а мирно спя в своей постели; то есть он не был пойман на каком-либо явном деянии, подобном тем, что стоили другим такой же потери. Это, безусловно, гораздо лучший довод, чем предыдущий, хотя следует признать, что Абеляр навлек на себя это несчастье преступлением, столь же тяжким, как прелюбодеяние; однако вина была искуплена, и он сделал все возможное для возмещения, и когда его калечили, он не помышлял ни о каком зле для кого-либо.

Друг Абеляра использует в своем письме и другие утешительные доводы и представляет ему, весьма трогательным образом, то участие, которое епископ, каноники и все церковнослужители Парижа приняли в его позоре, а также скорбь, охватившую жителей, и особенно женщин, по этому случаю. Но в этом пункте утешения как же получается, что он не упоминает Элоизу? Это не должно казаться странным: она была наиболее пострадавшей, и поэтому, вне всякого сомнения, ее скорби были ему достаточно известны; и не было бы новостью сообщать мужу, что его жена находится в крайнем огорчении из-за него. Ибо, как мы отмечали ранее, хотя она была в монастыре, она не отреклась от своего мужа, и те частые визиты, которые он ей наносил, не были посвящены чтению гомилий. Но закончим наши размышления о любопытном письме Фулька. Фульк, посоветовав Абеляру не думать о том, чтобы переносить дело в суд Папы, уверяя его, что для получения какого-либо удовлетворения при том дворе требуются слишком большие расходы, заключает все этим последним мотивом утешения: что воображаемое счастье, которое он потерял, всегда сопровождалось множеством досад; но если он пребудет в духе смирения, то, без сомнения, в последний день получит ту справедливость, в которой ему отказали сейчас. Весьма жаль, что у нас нет ответа Абеляра на это деликатное письмо, тогда дело выглядело бы как один из диалогов Иова с его друзьями. У Абеляра обычно нашлось бы что ответить, а Фульк часто был бы лишь жалким утешителем. Однако несомненно, что это письмо имело некоторый вес для Абеляра; ибо мы видим впоследствии, что он никогда не помышлял о путешествии в Рим. Решив терпеливо переносить свою беду, он предоставил Богу мстить за жестокое и постыдное насилие, которому он подвергся.