«Письма Феликса Мендельсона-Бартольди из Италии и Швейцарии»

Швиц, 31 августа.

Вчера и сегодня я с благодарностью вспоминал счастливые знамения, под которыми я впервые познакомился с этой частью мира. Воспоминание о вашем глубоком восхищении этими чудесами, возвышающем вас над повседневной жизнью, немало способствовало пробуждению и оживлению моего собственного восприятия их. Я часто сегодня возвращался к вашему восторгу и глубокому впечатлению, которое он произвел на меня в то время. Итак, Риги, очевидно, расположена быть милостивой к нашей семье, и вследствие этого доброго чувства к нам, сегодня она даровала мне восход солнца, столь же блестящий и великолепный, как когда вы были здесь. Убывающая луна, живой альпийский рог, долго тянущийся розовый рассвет, который впервые прокрался над холодными, теневыми, заснеженными горами, белые облака на Цугском озере, ясные, острые пики, склоняющиеся друг к другу во всех направлениях, свет, который постепенно полз по высотам, беспокойные, дрожащие люди, завернутые в одеяла, монахи из Мариа-цум-Шнее — ничего не было упущено.

Я не мог оторваться от этого зрелища и оставался на вершине шесть часов подряд, глядя на горы. Я думал, что когда в следующий раз увижу их, может произойти много изменений, поэтому я хотел запечатлеть это зрелище неизгладимо в своей памяти. Люди приходили и уходили, и говорили об этих тревожных, беспокойных временах, о политике и о грандиозном горном хребте перед нами.

Так прошло утро, и наконец, в половине одиннадцатого, я был вынужден уйти; действительно, было самое время, так как я хотел добраться до Айнзидельна в тот же день, через Хакен. Однако по пути, на крутой тропе, ведущей к Ловерцу, мой верный старый зонтик, который также служил мне горным посохом, сломался вдребезги; это задержало меня, так что я предпочел остаться здесь, и завтра, надеюсь, буду совсем свежим для старта.

Валленштадт, 2 сентября.

(Год дождей и бурь.) Девиз медника — «Если не можешь спеть новую песню, то начни старую заново». Вот я снова посреди туманов и облаков, не в силах идти ни назад, ни вперед, и если удача особо благоволит нам, мы можем получить небольшое наводнение в придачу. Когда я переправлялся через озеро, лодочники предсказывали очень хорошую погоду, следовательно, дождь начался на полчаса позже и вряд ли скоро прекратится, ибо там груды тяжелых, мрачных облаков, какие можно увидеть только в горах. Если бы через три дня было вдвое хуже, я бы не заботился, но было бы действительно прискорбно, если бы Швейцария расставалась со мной в таком зловещем виде.

Я только что вернулся из церкви, где играл на органе три часа, далеко за сумерки: старик, калека, качал для меня мехи, и, кроме него, в церкви не было ни души. Единственными доступными регистрами были очень слабая квакающая флейта и дрожащий глубокий педальный диапазон в шестнадцать футов. Я умудрился импровизировать с этими материалами и в конце концов перешел к хоральной мелодии в ми миноре, не будучи в состоянии вспомнить, что это было. Я не мог избавиться от нее, когда внезапно мне пришло в голову, что это Литания, музыка которой была у меня в голове, потому что слова были у меня в сердце, так что тогда у меня было широкое поле и много пищи для импровизации. Наконец, чахоточный глубокий бас прозвучал совсем один в ми миноре, вот так:

[Слушать]

а затем вступила флейта, высоко в верхнем регистре, с хоралом в той же тональности, и так звуки органа постепенно замерли, а я был вынужден остановиться, поскольку в церкви стало совсем темно.

Тем временем снаружи бушевал страшный ураган с ветром и дождем, и не осталось ни следа от величественных высоких скалистых утесов; самая унылая погода! А потом я читал унылые газеты, и все вокруг окрасилось в серые тона. Скажи мне, Фанни, ты знаешь «Парижанку» Обера? Я считаю ее худшим из всего, что он когда-либо создал, возможно, потому, что тема была поистине возвышенной, да и по другим причинам тоже. Только Обер мог быть виновен в том, что сочинил для великой нации, находящейся в состоянии сильнейшего возбуждения, холодное, незначительное произведение, совершенно банальное и тривиальное. Рефрен вызывает у меня отвращение каждый раз, когда я о нем думаю, — это как если бы дети играли на барабане и пели под него, только еще более неприятно. Слова также ничего не стоят; мелкие антитезы и остроты здесь совершенно неуместны. А пустота музыки! Марш для акробатов, а в конце — жалкая имитация «Марсельезы». Такая музыка — не то, чего требует эта эпоха. Горе нам, если это действительно то, что подходит этой эпохе, — если все, что требуется, это лишь копия гимна «Марсельеза». То, что в последнем полно огня, духа и порыва, в первом — показное, холодное, расчетливое и искусственное. «Марсельеза» превосходит «Парижанку» так же, как все, порожденное подлинным энтузиазмом, должно превосходить то, что сделано ради цели, даже если эта цель — вызвать энтузиазм; она никогда не достигнет сердца, потому что не идет от сердца.

Кстати, я никогда не видел такого поразительного сходства между поэтом и музыкантом, как между Обером и Клауреном. Обер верно передает нота в ноту то, что другой пишет слово в слово — бахвальство, унизительную чувственность, педантизм, эпикурейство и пародии на иностранную национальность. Но почему Клаурена нужно вычеркнуть из современной литературы? Кому вредит, что он остается там, где есть? И разве ты читаешь то, что действительно хорошо, с меньшим интересом? Любой молодой поэт должен быть действительно дегенератом, если он не питает сердечной ненависти и презрения к такой дряни; но слишком уж верно, что людям он нравится; так что все в порядке, это лишь потеря самих людей. Напиши мне свое мнение о «Парижанке». Я иногда напеваю ее про себя ради забавы, когда иду; она заставляет человека шагать, как певчего в процессии.

Зарганс, 3 сентября, полдень.

Ужасная погода! Дождь шел всю ночь, и все утро тоже, а холод такой же сильный, как зимой; на соседних холмах лежит глубокий снег. В Аппенцелле снова было страшное наводнение, которое причинило величайший ущерб и разрушило все дороги. На Цюрихском озере из-за погоды совершается множество паломничеств и процессий. Мне пришлось ехать сюда сегодня утром, так как все пешеходные тропы были покрыты грязью и водой. Я останусь до завтра, когда рано утром проезжает дилижанс, и намерен отправиться на нем вверх по долине Рейна до Альтштеттена.

Завтра я, вероятно, достигну или пересеку границы Швейцарии, ибо моя увеселительная поездка теперь окончена. Наступила осень, и я не имею права жаловаться, если проведу несколько утомительных дней после стольких очаровательных, которые я никогда не забуду. Напротив, мне кажется, что мне это даже нравится; всегда есть чем заняться, даже в Заргансе (жалкая дыра) и в настоящий потоп, подобный сегодняшнему, — ибо, к счастью, в этой стране всегда можно найти орган; они, конечно, маленькие, а нижняя октава, как на клавиатуре, так и на педали, несовершенна, или, как я называю ее, покалечена; но все же это органы, и этого для меня достаточно.

Я играл все утро и действительно начал практиковаться, ибо стыдно, что я не могу играть основные произведения Себастьяна Баха. Я намерен, если смогу, заниматься по часу каждый день в Мюнхене, так как после пары часов работы сегодня я, безусловно, добился значительного прогресса в игре ногами (nota bene, сидя). Ритц однажды сказал мне, что Шнайдер в Дрездене играл ему фугу ре мажор из «Хорошо темперированного клавира» на органе, исполняя бас на педали.

[Слушать]

До сих пор это казалось мне настолько невероятным, что я никак не мог это осознать. Это пришло мне на ум сегодня утром, когда я играл на органе, поэтому я немедленно попытался это сделать, и, по крайней мере, вижу, что это далеко не невозможно и что я этого добьюсь. Тема пошла довольно хорошо, поэтому я практиковал пассажи из фуги ре мажор для органа, из токкаты фа мажор и фуги соль минор, все из которых я знал наизусть. Если я найду в Мюнхене сносный орган, а не несовершенный, я обязательно покорю их и буду испытывать детский восторг от мысли, что играю такие пьесы на органе. Токката фа мажор с модуляцией в конце звучала так, будто церковь вот-вот рухнет; какой гигант был этот Кантор!

Помимо игры на органе, у меня есть много эскизов, которые нужно закончить в моем новом альбоме для рисования (один был полностью заполнен в Энгельберге), а потом я должен есть как шестьсот борцов. После обеда я снова практикуюсь на органе, и так проходит дождливый день в Заргансе. Он кажется красиво расположенным, с замком на холме, но я не могу сделать ни шагу за дверь.

Вечер. — Вчера в это время я еще планировал пешее путешествие и хотел во что бы то ни стало пройти весь Аппенцелль. Было странное чувство, когда я узнал, что все горные экскурсии, вероятно, окончены в этом году: высоты покрыты глубоким снегом, ибо так же, как здесь, в долине, шел дождь тридцать шесть часов, так же непрерывно шел снег на холмах выше. Стада были вынуждены спуститься в долину с Альп, где они должны были оставаться еще целый месяц, так что о каких-либо пешеходных тропах не может быть и речи. Вчера я еще был на холмах, но теперь они будут недоступны в течение шести месяцев. Мои пешие экскурсии окончены; они были удивительно прекрасны, и я никогда их не забуду.

Я намерен усердно работать над музыкой, и давно пора. Я играл на органе до сумерек и энергично топтал педаль, когда мы внезапно заметили, что глубокий до-диез в большом диапазоне продолжает мягко жужжать без остановки; все наши нажатия, встряхивания и удары по клавишам были бесполезны, поэтому нам пришлось залезть в орган среди больших труб. До-диез продолжал тихо гудеть — неисправность была в мехах; органист был в величайшем замешательстве, потому что завтра праздник; наконец я заткнул трубу своим платком, и жужжание прекратилось, но и до-диез тоже исчез. Я все равно играл этот пассаж непрерывно: —

[Слушать]

и это вышло очень хорошо.

Я сейчас собираюсь закончить свой эскиз ледника Рона, а затем день будет в моем распоряжении; что означает, что я собираюсь спать. Я напишу вам на следующей странице завтра вечером, где бы я ни был, ибо сегодня я понятия не имею, где буду. Спокойной ночи! Восемь бьет в фа миноре, и идет дождь и дует в фа-диез миноре или соль-диез миноре; короче говоря, во всех возможных диезных тональностях.

[Слушать]

Санкт-Галлен, 4-е.

Девиз — «Вы думаете, что я аббат Санкт-Галлена» (Гражданин). Мне так комфортно здесь, после того как я преодолел такие бури и штормы. В течение четырех часов, пока я пересекал горы от Альтштеттена до этого места, я вел настоящую битву со стихией; когда я говорю вам, что никогда не испытывал ничего подобного этому шторму и даже не представлял себе ничего подобного, это мало что значит; но старейшие жители кантона заявляют то же самое: большая мануфактура была разрушена, и несколько человек погибли. Завтра, в моем последнем письме из Швейцарии, я расскажу вам о том, как я снова был вынужден путешествовать пешком и прибыл сюда, пересекая Аппенцелль, который выглядел как Египет после семи казней. Сейчас звонят к обеду, и я намерен пировать как аббат.

Линдау, 5 сентября.

Напротив меня лежит Швейцария с ее темно-синими горами, пешими путешествиями, штормами и великолепными высотами и долинами. Здесь заканчивается большая часть моего путешествия, а также мой дневник.

Сегодня в полдень я пересек дикий серый Рейн на пароме выше Рейнека, и вот я уже в Баварии. Я, конечно, полностью отказался от своего запланированного пешего похода по Баварским горам; ибо было бы безумием пытаться сделать что-то подобное в этом году. Последние четыре дня дождь шел более или менее с непрерывной яростью; казалось, будто Провидение разгневано. Сегодня я проезжал через обширные фруктовые сады, которые были не под водой, а буквально затоплены грязью и глиной; все выглядит плачевно и удручающе; поэтому вы должны простить унылый стиль этого последнего листа. Я никогда ни в одном пейзаже не видел более унылого зрелища, чем дерн зеленых холмов, покрытый глубоким снегом; в то время как внизу фруктовые деревья со спелыми плодами стояли, отражаясь в воде. Скудный покров грязного снега, который лежал на еловых лесах и лугах, выглядел олицетворением всего мрачного. Один житель Зарганса сказал мне, что в 1811 году этот маленький городок был полностью сожжен и недавно с трудом отстроен заново; что они зависят главным образом от урожая своих виноградников, которые в этом году были уничтожены градом, и Альпы также были теперь больше недоступны; это наводит на серьезные размышления и тревожные мысли в отношении этого года.

Довольно странно, что если я вынужден идти пешком в такую погоду и подвергаться ей, я нисколько не раздражаюсь; напротив, я скорее радуюсь, бросая ей вызов. Когда я вчера прибыл на дилижансе в Альтштеттен в мороз, как в декабрьский день, я обнаружил, что нет проезжей дороги до Тургена, куда я, к несчастью, отправил свой плащ и рюкзак в последний погожий день. Мне нужно было получить их в тот же вечер, ибо холод был сильным, поэтому я долго не раздумывал, а отправился еще раз в последний раз пересечь горы и прибыл в кантон Аппенцелль.

Состояние лесов, холмов, лугов и маленьких мостиков не поддается описанию; поскольку было воскресенье и шло богослужение, мне не удалось найти проводника; ни одна живая душа не встретилась мне на всем пути, ибо все люди попрятались в свои дома, поэтому я пробирался совсем один к Тургену. Проходить через лес в такую погоду и по таким тропам внушает удивительное чувство независимости. Более того, я теперь в совершенстве владею швейцарским йодлем и криком, поэтому я громко кричал и йодлировал несколько мелодий во весь голос и прибыл в Турген в отличном настроении. Люди в трактире там были грубы и дерзки, поэтому я вежливо сказал: «Да пошли вы! Я пойду дальше»; и, достав свою карту, я обнаружил, что Санкт-Галлен — ближайшее удобное место и, по сути, единственный возможный маршрут. Мне не удалось убедить никого пойти со мной в такую ужасную погоду, поэтому я решил нести свои вещи сам, ругая все швейцарское радушие.

Вскоре после этого, однако, пришла обратная сторона медали, что случается нередко. Я пошел к крестьянину, который принес мой багаж сюда, и нашел его в его красивом, недавно построенном деревянном доме, и таким образом у меня была возможность увидеть подлинный и настоящий швейцарский интерьер, именно таким, каким мы его себе представляем. Он и вся его семья сидели вокруг стола, в доме было чисто и тепло, и горела печь. Старик встал, пожал мне руку и настоял, чтобы я присел; затем он послал по всей округе, чтобы попытаться найти мне повозку или человека, который понесет мои вещи, но так как никто не хотел ни ехать, ни идти, он в конце концов отправил со мной своего сына. Он попросил всего два бацена за то, чтобы нести мой рюкзак в течение двух часов. Очень красивая светловолосая дочь сидела за столом и шила, мать читала толстую книгу, а сам старик изучал газеты; это была очаровательная картина.

Когда я наконец отправился в путь, погода словно говорила: «Если ты бросаешь мне вызов, я тоже могу бросить его тебе», ибо шторм разразился с удвоенной силой, и невидимая рука, казалось, время от времени хватала мой зонт, тряся его и сминая, а мои пальцы были так онемели, что я едва мог держать его крепко; тропы были так отчаянно скользкими, что мой проводник упал, растянувшись во весь рост передо мной в грязи; но что нам до этого? Мы йодлировали и ругали погоду сколько душе угодно, и наконец мы прошли женский монастырь, который приветствовали серенадой, и вскоре после этого достигли Санкт-Галлена.

Наше путешествие было счастливо завершено, и вчера я приехал сюда, а ночью встретил замечательный орган, на котором мог играть «Schmücke dich, O liebe Seele!» сколько душе угодно.

Сегодня я направляюсь в Мемминген, завтра в Аугсбург; послезавтра, если Богу будет угодно, в Мюнхен; и таким образом, теперь я могу сказать, что я был в Швейцарии. Возможно, я немного утомил вас всеми тривиальными событиями, которые я описал. Это мрачные времена, но нам не обязательно быть такими; и когда я посылал вам свой дневник, это было главным образом для того, чтобы показать вам, что я думал о вас, когда был доволен и счастлив, и был с вами душой. Потертый, промокший пешеход прощается с вами, а городской джентльмен с визитными карточками, тонким бельем и черным сюртуком напишет вам в следующий раз. Прощайте.

Феликс.

Бюргерское письмо из Мюнхена.

Мюнхен, 6 октября 1831 года.

Это восхитительное чувство — проснуться утром и знать, что тебе предстоит партитура грандиозного аллегро со всеми видами инструментов, различными гобоями и трубами, в то время как ясная погода дает надежду на бодрящую долгую прогулку во второй половине дня.

Я наслаждаюсь этими удовольствиями уже целую неделю, поэтому благоприятное впечатление, которое Мюнхен произвел на меня во время моего первого визита, теперь значительно усилилось. Я едва ли знаю место, где я чувствую себя так комфортно и по-домашнему, как здесь. Действительно очень приятно быть окруженным веселыми лицами, и самому быть таким же, и знать каждого человека, которого встречаешь на улицах.

Я сейчас готовлюсь к своему концерту, так что у меня полно дел; знакомые каждую минуту прерывают меня в работе, прекрасная погода искушает меня выйти, а переписчики, в свою очередь, заставляют меня оставаться дома; все это составляет самую приятную и захватывающую жизнь. Я был вынужден отложить свой концерт из-за октябрьского фестиваля, который начинается в следующее воскресенье и длится всю неделю. Каждый вечер в театре будет представление и бал, так что об оркестре или концертном зале не может быть и речи. Однако в понедельник вечером, 17-го, в половине седьмого, думайте обо мне — ибо тогда мы начинаем с тридцатью скрипками и двумя комплектами духовых инструментов.

Первая часть начинается с симфонии до минор, вторая — со «Сна в летнюю ночь». Первая часть завершается моим новым концертом соль минор, а в конце второй я неохотно согласился импровизировать. Поверьте мне, я делаю это очень неохотно, но люди настаивают на этом. Берман решил снова играть; Брейтинг, мадемуазель Виаль, Лёле, Байер и Пеллегрини — певцы, которые должны исполнить пьесу вместе. Место проведения — большой зал Одеон, а выступление — в пользу бедных Мюнхена. Магистраты приглашают оркестр, а бургомистры — певцов. Каждое утро я занят написанием, исправлением и партитурой до часа дня, когда иду в кофейню Шайделя на Кауфингер-гассе, где я знаю каждое лицо наизусть и нахожу одних и тех же людей каждый день в одном и том же положении; двое играют в шахматы, трое наблюдают, пятеро читают газеты, шестеро обедают, а я — седьмой. После обеда Берман обычно приходит за мной, и мы договариваемся о концерте, или после прогулки мы едим сыр и пьем пиво, а затем я возвращаюсь домой и снова принимаюсь за работу.

В этот раз я отклонил все приглашения на вечер; но есть так много приятных домов, куда я могу прийти без приглашения, что свет в моей комнате на первом этаже редко виден до восьми часов. Вы должны знать, что я живу на уровне улицы, в комнате, которая когда-то была магазином, так что если я отпираю ставни своей стеклянной двери, один шаг переносит меня на середину улицы, и любой проходящий мимо может просунуть голову в окно и сказать «доброе утро». Рядом со мной живет грек, который учится играть на фортепиано, и он поистине отвратителен; но, чтобы компенсировать это, дочь моего домовладельца, которая носит круглую серебряную шапочку и очень стройна, выглядит еще красивее.

У меня в комнатах музыка в четыре часа дня, три раза в неделю: Берман, Брейтинг, Штаудахер, молодой Пёйсль и другие приходят регулярно, и у нас музыкальный пикник. Таким образом, я знакомлюсь с операми, которые, совершенно непростительно, я еще не слышал и не видел; такими как «Лодойска», «Фаниска», «Медея»; а также «Прециоза», «Абу Хассан» и т. д. Театр одалживает нам партитуры.

В прошлую среду у нас было отличное веселье; было проиграно несколько пари, и было решено, что мы должны насладиться их плодами все вместе; и после различных предложений мы наконец решили устроить музыкальный вечер в моей комнате и пригласить всех сановников; так что был составлен список примерно из тридцати человек; несколько человек также пришли без приглашения, которых нам представили общие друзья. Была острая нехватка места; сначала мы предложили разместить несколько человек на моей кровати, но было удивительно, какое количество терпеливых овец умудрилось втиснуться в мою маленькую комнату. Все мероприятие было очень оживленным и успешным. Э—— присутствовал, такой же слащавый, как всегда, томящийся во всей славе поэтического энтузиазма и серых чулках; короче говоря, утомительный до невозможности.

Сначала я сыграл свой старый квартет си минор; затем Брейтинг спел «Аделаиду»; господин С—— сыграл вариации на скрипке (не сделав себе чести); Берман исполнил первый квартет Бетховена (фа мажор), который он переложил для двух кларнетов, корно ди бассетто и фагота; последовала ария из «Эврианты», которую яростно вызывали на бис, а в финале я импровизировал — пытался изо всех сил отказаться — но они подняли такой страшный шум, что я был вынужден подчиниться, хотя у меня в голове не было ничего, кроме винных бокалов, скамеек, холодного жаркого и ветчины.

Дамы Корнелиус были по соседству с моим домовладельцем и его семьей, чтобы слушать меня; Шауроты наносили визит на втором этаже с той же целью, и даже в холле, и на улице стояли люди; в дополнение ко всему этому, жара в переполненной комнате, оглушительный шум, веселая публика; и когда наконец пришло время есть и пить, шум достиг своего апогея; мы братались с бокалами в руках и произносили тосты; более официальные гости с их серьезными лицами сидели посреди веселой толпы, по-видимому, вполне довольные, и мы не расходились до половины второго ночи.

Следующий вечер составил поразительный контраст. Меня вызвали играть перед Королевой и Двором; там все было пристойно, вежливо, отполировано, и каждый раз, когда вы двигали локтем, вы толкали какое-нибудь Превосходительство; самые гладкие и комплиментарные фразы циркулировали в комнате, а я, ротюрье, стоял посреди них, с моим гражданским сердцем и моей ноющей головой! Мне, однако, удалось справиться довольно хорошо, и в конце мне было приказано импровизировать на Королевские темы, что я и сделал, и был весьма похвален; что мне понравилось больше всего, так это то, что когда я закончил свою импровизацию, Королева сказала мне, что удивительна та сила, которой я обладаю, чтобы увлечь свою аудиторию, ибо во время такой музыки никто не может думать ни о чем другом; на что я попросил прощения за то, что увлек Ее Величество и т. д.

Вот, видите, в каком режиме я провожу свое время в Мюнхене. Я забыл, однако, сказать, что каждый день в двенадцать часов я даю маленькой мадемуазель Л—— часовой урок двойного контрапункта, четырехголосной композиции и т. д., что заставляет меня осознать больше, чем когда-либо, глупость и путаницу большинства учителей и книг по этому предмету; ибо ничто не может быть яснее, чем все это, когда правильно объяснено.

Она одно из самых милых созданий, которых я когда-либо видел. Представьте себе маленькую, хрупкую на вид, бледную девушку с благородными, но не красивыми чертами лица, настолько своеобразными и интересными, что трудно отвести от нее взгляд; в то время как все ее жесты и каждое слово полны гениальности. У нее есть дар сочинять песни и петь их так, как я никогда раньше не слышал, доставляя мне самое чистое музыкальное наслаждение, которое я когда-либо испытывал. Когда она садится за фортепиано и начинает одну из песен, звуки совершенно уникальны; музыка странно плавает туда-сюда, и каждая нота выражает самое глубокое и утонченное чувство. Когда она поет первую ноту своими нежными тонами, все присутствующие погружаются в тихое и задумчивое настроение, и каждый по-своему глубоко тронут.

Если бы вы только могли слышать ее голос! Такой невинный, такой бессознательно прекрасный, исходящий из самой глубины ее души, и все же такой спокойный! В прошлом году гений был весь там; она не написала ни одной песни, которая не содержала бы какой-то яркой вспышки таланта, и тогда М—— и я воспевали ее хвалу музыкальному миру; все же никто, казалось, не питал к нам большого доверия; но с того времени она добилась самого замечательного прогресса. Те, кто не тронут ее нынешним пением, не могут иметь никаких чувств вообще; но, к несчастью, сейчас вошло в моду просить молодую девушку спеть свои песни, и тогда огни убирают от фортепиано, чтобы общество могло насладиться жалобными напевами.

Это создает неприятный контраст, и неоднократно, когда я должен был играть что-то после нее, я был совершенно не в состоянии и отказывался делать это. Вероятно, она может однажды быть испорчена всей этой похвалой, потому что у нее нет никого, кто мог бы понять или направить ее; и, как ни странно, она до сих пор совершенно лишена всякого музыкального образования; она знает очень мало и едва может отличить хорошую музыку от плохой; на самом деле, за исключением своих собственных пьес, она считает все остальное, что слышит, удивительно прекрасным. Если бы она в конце концов стала довольна, так сказать, самой собой, с ней было бы покончено. Я, со своей стороны, сделал все, что мог, и умолял ее родителей и ее саму самым настоятельным образом избегать общества и не позволять такому божественному гению быть растраченным. Дай Бог, чтобы я был успешен! Я, возможно, дорогие сестры, скоро пришлю вам некоторые из ее песен, которые она переписала для меня, в знак ее благодарности за то, что я учу ее тому, что она уже знает от природы; и потому что я действительно привел ее к хорошей и солидной музыке.

Я также играю на органе каждый день по часу, но, к сожалению, не могу практиковаться должным образом, так как педали не хватает пяти верхних нот, поэтому я не могу играть на нем ни одного пассажа Себастьяна Баха; но регистры удивительно красивы, с помощью которых можно варьировать хоралы; поэтому я с восторгом останавливаюсь на небесном, жидком тоне инструмента. Более того, Фанни, я здесь обнаружил особые регистры, которые следует использовать в «Schmücke dich, O liebe Seele» Себастьяна Баха. Они кажутся созданными для этой мелодии и звучат так трогательно, что дрожь неизменно охватывает меня, когда я начинаю играть ее. Для текучих партий у меня есть флейтовый регистр восьми футов, а также очень мягкий четырехфутовый, который постоянно плавает над хоралом. Вы слышали этот эффект в Берлине; но есть клавиатура для хорала только с язычковыми регистрами, поэтому я использую мягкий гобой и мягкий кларнет (четыре фута) и виолу; они дают хорал в приглушенных и трогательных тонах, как далекие человеческие голоса, поющие из глубины сердца.

В воскресенье, понедельник и вторник, к тому времени, когда вы получите это письмо, я буду на «Терезиенвизе» с восемьюдесятью тысячами других людей; так что думайте обо мне там, и прощайте.

Феликс.

Мюнхен, 18 октября 1831 года.

Дорогой отец,

Пожалуйста, простите меня за то, что я так долго не писал вам. Последние несколько дней перед моим концертом прошли в такой суете и путанице, что у меня действительно не было ни минуты досуга; к тому же я предпочел написать вам после того, как мой концерт закончился, чтобы я мог рассказать вам все о нем, отсюда и долгий интервал между этим и моим предыдущим письмом.

Я пишу вам сегодня в частности потому, что прошло так много времени с тех пор, как я получил от вас хоть строчку; я очень прошу вас написать мне в ближайшее время, хотя бы для того, чтобы сказать, что вы здоровы, и прислать мне свои добрые пожелания. Вы знаете, что это всегда делает меня радостным и счастливым; поэтому извините, что я адресую это письмо со всеми мелкими деталями моего концерта вам. Моя мать и сестры желали их услышать, но я стремился сказать, как сильно я надеюсь на несколько строк от вас. Пожалуйста, дайте мне их получить. Прошло много времени с тех пор, как вы писали мне!

Мой концерт состоялся вчера и был гораздо более блестящим и успешным, чем я ожидал. Все прошло хорошо и с большим воодушевлением. Оркестр играл восхитительно, и выручка в пользу бедных будет большой. Через несколько дней после моего предыдущего письма я посетил генеральную репетицию, где собрался весь оркестр, и в дополнение к официальному приглашению, которое получил оркестр, я был вынужден пригласить их устно вежливой речью в театре. Это для меня было самой трудной частью всего концерта; все же я не возражал против этого, ибо я действительно хотел узнать ощущения человека, который дает концерт, и эта церемония является его частью. Поэтому я расположился у суфлерской будки и очень любезно обратился к исполнителям, которые сняли шляпы, и когда моя речь была закончена, раздался общий ропот согласия. На следующий день было более семидесяти подписей под циркуляром. Сразу после этого я имел удовольствие обнаружить, что хористы прислали ко мне одного из своих лидеров, чтобы спросить, не сочинил ли я какой-нибудь хор, который я хотел бы, чтобы они спели, и в этом случае они все были бы счастливы спеть его бесплатно. Хотя я решил не давать более трех пьес своего сочинения, все же предложение было очень приятным, и сердечное сочувствие особенно порадовало меня, ибо даже полковые музыканты, которых я должен был нанять для английских рожков и труб, категорически отказались принять хоть один крейцер, и у нас было более восьмидесяти исполнителей в оркестре.

Затем последовали все утомительные мелкие приготовления по поводу рекламы, билетов, предварительных репетиций и т. д., и в дополнение ко всему этому была неделя октябрьского фестиваля. В Мюнхене дни и часы всегда пролетают так быстро, что когда они проходят, кажется, будто их никогда и не было, и это особенно верно во время этого октябрьского фестиваля. Каждый день около трех часов дня вы отправляетесь на просторную зеленую «Терезиенвизе», которая кишит людьми, и невозможно уйти до вечера, ибо каждый находит бесконечное количество знакомых и что-то, о чем можно поговорить или на что посмотреть; жирный бык, стрельба по мишеням, скачки или красивые девушки в золотых и серебряных шапочках и т. д. Любое дело, которым вы заняты, можно завершить там, ибо весь город собран на лугу, и только когда начинает подниматься туман, толпа рассеивается и возвращается к «Фрауэн-Тюрме». Люди находятся в постоянном движении, бегая во всех направлениях, в то время как снежные горы вдалеке выглядят ясными и спокойными, каждый день обещая яркое завтра и выполняя это обещание; и, что в конце концов является главным, видны только беззаботные счастливые лица, за исключением, возможно, нескольких депутатов, пьющих кофе на открытом воздухе и обсуждающих плачевное состояние народа, — в то время как сами люди стоят вокруг них, выглядя как можно более счастливыми. В первый день Король сам раздает призы, снимая шляпу перед каждым победителем и пожимая руку крестьянам или хватая их за руки и тряся их; теперь я думаю, что все это очень правильно, так как здесь, по крайней мере внешне, общество кажется более смешанным, но проникает ли это глубоко в сердце, мы можем обсудить вместе в будущем. Я придерживаюсь своего первого мнения; во всяком случае, хорошо, что абсурдные ограничения этикета не должны слишком строго соблюдаться внешне, и поэтому это всегда что-то приобретенное.

Моя первая репетиция состоялась рано в субботу. У нас было около тридцати двух скрипок, шесть контрабасов и двойные комплекты духовых инструментов и т. д.: но, Бог знает почему, репетиция прошла плохо; я был вынужден репетировать свою симфонию до минор в одиночку в течение двух часов. Мой концерт прошел совсем не удовлетворительно. У нас было время только один раз проиграть «Сон в летнюю ночь», и даже тогда так поспешно, что я хотел снять его с афиш; но Берман не хотел об этом слышать и заверил меня, что в следующий раз они сделают это лучше. Поэтому я был вынужден ждать с немалым беспокойством следующей репетиции: тем временем, к счастью, в воскресенье вечером был большой бал, который был очень приятным, поэтому я пришел в себя и прибыл на следующее утро на генеральную репетицию в отличном настроении и с полной уверенностью. Я сразу начал с увертюры; мы играли ее снова и снова, пока наконец она не пошла хорошо, и мы сделали то же самое с моим концертом, так что вся репетиция была вполне удовлетворительной.

По пути на концерт вечером, когда я услышал грохот карет, я начал испытывать настоящее удовольствие от всего этого дела. Двор прибыл в половине седьмого. Я взял свою маленькую английскую палочку и продирижировал своей симфонией. Оркестр играл великолепно, с той степенью огня и энтузиазма, которой я никогда не слышал под своим руководством; они все врывались на форте, а скерцо было очень легким и деликатным; это, казалось, чрезвычайно понравилось публике, и Король всегда первым аплодировал. Затем мой толстый друг Брейтинг спел арию в ля-бемоль мажоре из «Эврианты», и публика кричала «Da capo!» и была в хорошем настроении, и проявила хороший вкус. Брейтинг был в восторге, поэтому он пел с душой и совершенно прекрасно. Затем последовал мой концерт; меня встретили долгими и громкими аплодисментами; оркестр аккомпанировал мне хорошо, и композиция также имела свои достоинства и доставила большое удовлетворение аудитории; они хотели вызвать меня снова, чтобы дать мне еще один раунд аплодисментов, согласно преобладающей здесь моде, но я был скромен и не хотел появляться. Между частями Король поймал меня и высоко похвалил, задавая всякие вопросы, и спрашивал, не родственник ли я Бартольди в Риме, в чей дом он имел обыкновение ходить, потому что это была колыбель современного искусства и т. д.

Вторая часть началась со «Сна в летнюю ночь», который прошел восхитительно и произвел большое впечатление; затем играл Берман, а после этого у нас был финал ля мажор из «Лодойски». Я, однако, не слышал ни того, ни другого, так как отдыхал и остывал в прихожей. Когда я появился, чтобы импровизировать, меня снова восторженно встретили. Король дал мне тему «Non più andrai», на которую я должен был импровизировать. Мое прежнее мнение теперь полностью подтвердилось, что импровизировать на публике — это абсурд. Я редко чувствовал себя таким дураком, как когда занимал место за фортепиано, чтобы представить публике плоды своего вдохновения; но аудитория была вполне довольна, и их аплодисментам не было конца. Они снова вызвали меня вперед, и Королева сказала все, что было вежливо; но я был раздражен, ибо был далек от того, чтобы быть довольным собой, и я решил никогда больше не импровизировать на публике — это и злоупотребление, и абсурд.

Так что это отчет о моем концерте 17-го числа, который теперь среди вещей прошлого. Присутствовало одиннадцать сотен человек, так что бедные могут быть вполне довольны: но довольно об этом. Прощайте! Пусть всякое счастье сопутствует вам всем!

Феликс.

Париж, 19 декабря 1831 года.

Дорогой отец,

Примите мою сердечную благодарность за ваше письмо от 7-го числа. Хотя я не совсем понимаю ваш смысл по некоторым пунктам, а также могу не соглашаться с вами, все же я не сомневаюсь, что все уладится, когда мы обсудим вещи вместе, особенно если вы позволите мне, как вы всегда до сих пор делали, выразить свое мнение прямо. Я имею в виду главным образом ваше предложение, чтобы я приобрел либретто для оперы у какого-нибудь французского поэта, а затем перевел его и сочинил музыку для мюнхенской сцены.

Прежде всего, я должен сказать вам, как искренне я сожалею, что вы только сейчас сообщили мне свои взгляды на этот предмет. Я поехал в Дюссельдорф, как вы знаете, специально чтобы посоветоваться с Иммерманом по этому вопросу. Я нашел его готовым и желающим; он принял предложение, пообещав прислать мне поэму к концу мая самое позднее, поэтому я сам не вижу, как возможно для меня теперь отступить; на самом деле я этого не хочу, так как питаю к нему полное доверие. Я нисколько не понимаю, на что вы намекаете в своем последнем письме об Иммермане и его неспособности написать оперу. Хотя я отнюдь не согласен с вами в этом мнении, все же было бы моим долгом ничего не решать без вашего прямого одобрения, и я мог бы уладить дело письмом отсюда, однако я полагал, что действую вполне к вашему удовлетворению, когда сделал ему свое предложение. В дополнение к этому, некоторые новые стихи, которые он прочитал мне, убедили меня больше, чем когда-либо, что он истинный поэт, и предполагая, что у меня был равный выбор в достоинствах, я всегда решил бы скорее в пользу немецкого, чем французского либретто; и наконец, он остановился на теме, которая давно была в моих мыслях, и которую, если я не ошибаюсь, моя мать хотела видеть превращенной в оперу, — я имею в виду «Бурю» Шекспира. Я был поэтому особенно доволен этим, так что я вдвойне буду сожалеть, если вы не одобрите то, что я сделал. В любом случае, однако, я умоляю, чтобы вы не были ни недовольны мной, ни недоверчивы в отношении работы, ни перестали проявлять к ней интерес.

Из того, что я знаю об Иммермане, я чувствую уверенность, что могу ожидать первоклассное либретто. То, на что я намекал о его уединенной жизни, относилось лишь к его внутренним чувствам и восприятиям; ибо в других отношениях он хорошо знаком с тем, что происходит в мире. Он знает, что нравится людям и что им дать; но прежде всего он подлинный художник, что является главным; но я уверен, что мне не нужно говорить, что я не буду сочинять музыку для каких-либо слов, которые я не считаю действительно хорошими или которые не вдохновляют меня, и для этой цели существенно, чтобы я имел ваше одобрение. Я намерен глубоко поразмыслить над поэмой, прежде чем начну музыку. Драматический интерес или (в лучшем смысле) театральную часть я, конечно, немедленно сообщу вам, и, короче говоря, посмотрю на дело в том серьезном свете, которого оно заслуживает. Первый шаг, однако, сделан, и я не могу сказать вам, как глубоко я буду сожалеть, если вы не будете довольны.

Есть, однако, одна вещь, которая утешает меня, и это то, что если бы я полагался на свое собственное суждение, я бы снова поступил точно так же, как поступил сейчас, хотя у меня была возможность познакомиться с большим количеством французской поэзии и увидеть ее в самом благоприятном свете. Пожалуйста, простите меня за то, что я говорю точно то, что думаю. Сочинять для перевода французского либретто кажется мне по разным причинам непрактичным, и у меня есть идея, что вы выступаете за это больше из-за успеха, которым оно, вероятно, будет пользоваться, чем из-за его собственных внутренних достоинств. Более того, я хорошо помню, как сильно вам не понравилась тема «Немой из Портичи», немой, которая тоже сбилась с пути, и «Вильгельма Телля», которого автор, кажется, почти намеренно сделал утомительным.

Успех, однако, которым они пользуются по всей Германии, конечно, не зависит от того, является ли сама работа хорошей или драматичной, ибо «Телль» не является ни тем, ни другим, а от того, что они приходят из Парижа и понравились там. Конечно, есть один верный путь к славе в Германии — через Париж и Лондон; все же это не единственный путь; это доказано не только всеми произведениями Вебера, но и произведениями Шпора, чей «Фауст» здесь считается классической музыкой и который будет представлен в большом Оперном театре в Лондоне в следующем сезоне. Кроме того, я никак не мог пойти этим путем, так как моя большая опера была заказана для Мюнхена, и я принял заказ. Я решил поэтому сделать попытку в Германии и оставаться и работать там, пока могу продолжать это делать, и все же содержать себя, ибо это я считаю своим первым долгом. Если я обнаружу, что не могу этого сделать, тогда я должен оставить это для Лондона или Парижа, где легче преуспеть. Я действительно вижу, где я был бы лучше вознагражден и более почитаем, и жил бы веселее и в достатке, чем в Германии, где человек должен пробиваться вперед, и трудиться, и не знать покоя, — все же, если я могу преуспеть там, я предпочитаю последнее.

Ни одно из новых либретто здесь, по моему мнению, не имело бы никакого успеха, если бы было представлено впервые на немецкой сцене. Одной из отличительных характеристик их всех является именно такая природа, которой я решительно противостоял бы, хотя вкус сегодняшнего дня может требовать этого, и я вполне признаю, что в целом может быть более благоразумно идти по течению, чем бороться против него. Я имею в виду аморальность. В «Роберте-дьяволе» монахини приходят одна за другой, чтобы соблазнить героя пьесы, пока наконец аббатисе не удается это сделать: тот же герой переносится магией в покои той, которую он любит, и отбрасывает ее от себя в позе, которой публика здесь аплодирует, и, вероятно, вся Германия сделает то же самое; она затем умоляет его о милосердии в грандиозной арии. В другой опере молодая девушка снимает с себя одежду и поет песню о том, что завтра в это время она выйдет замуж; все это производит эффект, но у меня нет музыки для таких вещей. Я считаю это низким, поэтому если нынешняя эпоха требует этого стиля и считает его незаменимым, тогда я буду писать оратории.

Другая веская причина, почему это оказалось бы непрактичным, заключается в том, что ни один французский поэт не взялся бы предоставить мне поэму. Действительно, нелегкое дело получить ее от них для этой сцены, ибо все лучшие авторы перегружены заказами. В то же время я думаю, что вполне возможно, что мне могло бы повезти получить ее; все же никому из них не пришло бы в голову написать либретто для немецкого театра. Во-первых, было бы гораздо более осуществимо дать оперу здесь, и бесконечно более рационально тоже; во-вторых, они отказались бы писать для любой другой сцены, кроме французской; на самом деле они не могли бы осознать никакую другую. Прежде всего, было бы невозможно получить для них сумму, эквивалентную тому, что они получают здесь от театров, и что они получают как свою долю от авторских отчислений.

Я знаю, вы простите меня за то, что я высказал вам свое мнение без оговорок. Вы всегда позволяли мне делать это в разговоре, поэтому я надеюсь, что вы не истолкуете неправильно то, что я написал, и я прошу вас исправить мои взгляды, сообщив свои собственные. — Ваш

Феликс.

Париж, 20 декабря 1831 года.

Дорогая Ребекка,

Я ходил вчера в Палату депутатов, и я должен теперь рассказать вам об этом; но что вам до Палаты депутатов? Это политическая песня, и вы предпочли бы услышать, сочинил ли я какие-нибудь песни о любви, или свадебные песни, или песни для венчания; но это печальная жалость, что здесь сочиняются только политические песни. Я верю, что никогда в жизни не проводил трех таких немузыкальных недель, как эти. Я чувствую, как будто никогда не смогу снова думать о сочинении; все это происходит из-за «золотой середины»; но еще хуже быть с музыкантами, ибо они не спорят о политике, а сетуют на нее. Один потерял свое место, другой свой титул, третий свои деньги, и они говорят, что все это происходит из-за «середины».

Вчера я видел «Золотую середину» в светло-сером пальто и с благородным видом, на первом месте на министерской скамье. Его резко атаковал г-н Моген, у которого очень длинный нос. Конечно, вам до этого нет дела, но что с того? Мне нужно с вами поболтать. В Италии я был ленив, в Швейцарии — диким студентом, в Мюнхене — потребителем сыра и пива, а здесь, в Париже, я должен говорить о политике. Я собирался сочинить несколько симфоний и написать песни для некоторых дам во Франкфурте, Дюссельдорфе и Берлине, но пока что нет никакой возможности. Париж навязывает себя, а поскольку прежде всего я должен увидеть Париж, я занят тем, что смотрю на него, и безмолвствую.

Более того, я замерзаю — еще один недостаток. Мне никак не удается согреть свою комнату, а другую, более теплую квартиру я получу не раньше Нового года. Как можно писать музыку в темной конуре на первом этаже, выходящей окнами в маленький сырой сад, где у меня ноги леденеют? Стоит лютый холод, а такой итальянец, как я, особенно восприимчив. В этот самый момент человек под моим окном поет политическую песню под гитару.

Я веду безрассудную жизнь — ухожу утром, днем и ночью: сегодня у Байо, завтра иду к друзьям Биго, на следующий день — к Валентену, в понедельник — к Фульду, во вторник — к Хиллеру, в среду — к Жерару; на прошлой неделе было то же самое. До полудня я мчусь в Лувр и любуюсь Рафаэлями и моим любимым Тицианом; человеку не помешало бы еще с десяток глаз, чтобы смотреть на такую картину.

Вчера я был в Палате пэров, которые были заняты вынесением суждения о своих собственных наследственных правах, и видел парик г-на Паскье. Накануне я нанес два музыкальных визита: ворчливому Керубини и любезному Герцу. Перед домом висит большая вывеска: «Manufacture de Pianos, par Henri Herz, Marchand de Modes et de Nouveautés». Я подумал, что это одно заведение, не заметив, что это объявление двух разных фирм, поэтому зашел в нижнюю дверь и оказался в окружении марли, кружев и отделки; так что, слегка смутившись, я спросил, где же пианино. Наверху ждали несколько хорошеньких учениц Герца с прилежными лицами. Я сел у камина и прочитал ваш интересный рассказ о дне рождения нашего дорогого отца и так далее. Вскоре пришел Герц и принял своих учениц. Мы были очень сердечны, вспоминали старые времена и осыпали друг друга великими похвалами. На его пианино начертано: «Médaille d'or. Exposition de 1827». Это было весьма внушительно.

Оттуда я отправился к Эрару, где опробовал его инструменты и заметил на них крупную надпись: «Médaille d'or. Exposition de 1827». Мое уважение, казалось, уменьшилось. Вернувшись домой, я открыл свой собственный инструмент работы Плейеля и, конечно же, увидел там те же крупные буквы: «Médaille d'or. Exposition de 1827». Это дело похоже на титул «Hofrath» (придворный советник), но это характерно. Утверждают, что палаты собираются обсудить следующее предложение: «Tous les Français du sexe masculin ont dès leur naissance le droit de porter l'ordre de la Légion d'Honneur» (Все французы мужского пола с рождения имеют право носить орден Почетного легиона), а разрешение появляться без ордена можно получить только за особые заслуги. На улице едва ли встретишь человека без кусочка цветной ленточки, так что это больше не является знаком отличия.

Кстати, стоит ли мне заказать литографию в полный рост? Отвечайте что хотите, я не собираюсь этого делать. Однажды днем в Берлине, когда я стоял под липами (unter den Linden) перед магазином Шенка, разглядывая литографии Г. и В., я дал себе торжественный обет, не слышимый никем, что никогда не позволю себя вывешивать, пока не стану великим человеком. В Мюнхене искушение было сильным; там меня хотели облачить в плащ карбонария, на фоне грозового неба, с моим факсимиле внизу, но я счастливо отделался, придерживаясь своих принципов. Здесь меня снова искушают, ибо сходство очень поразительное, но я держу свой обет; и если, в конце концов, я так и не стану великим человеком, то потомство, хотя и будет лишено портрета, зато избавится от одной нелепости.

Сейчас 24-е число, и вчера мы провели очень приятный вечер у Байо. Он играет прекрасно и собрал очень музыкальное общество из внимательных дам и восторженных джентльменов, и я редко получал такое удовольствие в каком-либо кругу или удостаивался таких почестей. Для меня было величайшим наслаждением услышать мой квартет ми-бемоль мажор (посвященный Б. П.) в исполнении квартета Байо в Париже, и они исполнили его с огнем и воодушевлением. Они начали с квинтета Боккерини, старомодного «парика», но под ним скрывался очень милый старый джентльмен. Затем общество попросило сонату Баха; мы выбрали ля мажор; старые знакомые звуки вновь пробудили во мне воспоминания о временах, когда Байо играл ее с мадам Биго. Мы подгоняли друг друга, дело стало оживленным и так увлекло и нас, и нашу аудиторию, что мы тут же начали играть ту, что в ми мажоре, а в следующий раз намерены представить остальные четыре.

Затем настала моя очередь играть соло. Я был в настроении импровизировать успешно и чувствовал, что у меня это получается. Гости, теперь уже в более серьезном настроении, я взял три темы из предыдущих сонат и разработал их к полному своему удовлетворению; это, по-видимому, доставило огромное удовольствие присутствующим, ибо они кричали и аплодировали как сумасшедшие. Затем Байо исполнил мой квартет; его манера общения со мной очень любезна, и я был вдвойне доволен, так как он поначалу довольно холоден и редко делает шаги навстречу кому-либо. Он кажется довольно подавленным потерей своей должности. Я видел множество старых знакомых лиц, они расспрашивали обо всех вас и вспоминали много анекдотов того прежнего периода.

Когда я два года назад проезжал через Лувен со своим «Liederspiel» в голове и поврежденным коленом, я ухватился за медную ручку насоса, чтобы не упасть; и когда я вернулся в этом году в той же жалкой дилижансе, управляемой точно таким же кучером с большой косой, «Liederspiel», мое колено и Италия — все это было делом прошлого; и все же ручка насоса все еще висела там, такая же чистая и ярко натертая, как всегда, пережив 1830 год и все революционные бури, оставаясь совершенно неизменной. Это сентиментально; мой отец не должен этого читать, ибо это старая история о прошлом и настоящем, которую мы так горячо обсуждали однажды прекрасным вечером и которая здесь, в толпе, приходит мне на ум на каждом шагу. Я думал об этом в Мадлен, и когда ходил к тете Ж., и в отеле «де Пренс», и в галерее, которую отец показал мне пятнадцать лет назад, и когда видел цветные вывески, которые в то время произвели на меня огромное впечатление, а теперь стали коричневыми и обшарпанными.

Более того, сегодня канун Рождества, но я не чувствую особого интереса ни к нему, ни к новогодней ночи. Дай Бог, чтобы следующий год выглядел совсем иначе, и тогда я не пойду в театр в сочельник, как собираюсь сделать сегодня вечером, чтобы впервые услышать Лаблаша и Россини. Как мало меня это волнует! Я бы гораздо больше предпочел сегодня «Полишинелей» и яблоки, и мне кажется очень сомнительным, что оркестр сыграет такую же красивую симфонию, как моя «Детская симфония». Однако я должен довольствоваться этим. Сейчас я модулирую в минорный лад, грех, в котором часто упрекают «немецкую школу», и поскольку я заявляю, что не принадлежу к последней, французы говорят, что я космополит. Упаси меня небо быть чем-то подобным!

А теперь прощайте; тысяча комплиментов от Бертена де Во, Жиро де л'Эна, Дюпона де л'Эра, Траси, Саси, Пасси и других добрых друзей. Я намеревался рассказать вам в этом письме, как Сальверт атаковал министров и как в это время на Пон-Нёф произошел небольшой бунт; как я сидел в Палатах вместе с Франком, посреди сен-симонистов; как остроумен был Дюпен; но на сегодня достаточно. Пусть вы все будете здоровы и счастливы в этот вечер и думаете обо мне!

Феликс.

Париж, 28 декабря 1831 г.

Дорогая госпожа Фанни,

Последние три месяца я собирался написать вам музыкальное письмо, но моя медлительность мстит мне, ибо, хотя я здесь уже две недели, я не знаю, смогу ли я это сделать. Я представал здесь во всех возможных обличьях: любознательного, восхищенного путешественника, щеголя, француза, а вчера даже как пэр Франции, но еще не как музыкант. В самом деле, мало шансов на последнее, ибо положение музыки здесь весьма плачевное.

Концерты в Консерватории, которые были моей главной целью, вероятно, вообще не состоятся, потому что Комиссия Министерства пожелала дать поручение Комиссии общества, чтобы лишить Комиссию профессоров их доли прибыли; на что Комиссия Консерватории ответила Комиссии Министерства, что они могут идти и быть повешенными (отстраненными), и тогда они не согласятся на это. Газеты делают по этому поводу весьма суровые замечания, но вам не нужно их читать, так как эти газеты запрещены в Берлине; но вы многого не теряете. Комическая опера обанкротилась, и поэтому с тех пор, как я приехал, там перерыв; в Гранд-Опера дают только маленькие оперы, которые меня забавляют, хотя ни провоцируют, ни волнуют меня. «Армида» была последней большой оперой, но ее давали в трех актах, и это было два года назад. «Институт» Шорона закрыт, «Королевская капелла» погасла, как свеча; ни одной мессы нельзя услышать по воскресеньям во всем Париже, если она не сопровождается серпентами. Малибран должна появиться здесь на следующей неделе в последний раз. Тем лучше, скажете вы: уединитесь в себе и напишите музыку для «Ach Gott vom Himmel», или симфонию, или новый скрипичный квартет, о котором вы упоминали в своем письме ко мне от 28-го числа, или любую другую серьезную композицию; но это еще более невозможно, ибо то, что здесь происходит, глубоко интересно и манит вас наружу, предлагая пищу для размышлений и памяти и поглощая каждое мгновение времени. Соответственно, вчера я был в Палате пэров и вместе с ними подсчитывал голоса, предназначенные для отмены очень древней привилегии; сразу после этого я поспешил в «Комеди Франсез», где Марс должна была появиться впервые за последний год; (она очаровательна сверх всякого воображения; голос, равного которому мы никогда не услышим, заставляющий вас плакать и при этом чувствовать удовольствие от этого). Сегодня я должен снова увидеть Тальони, которая вместе с Марс составляет двух Граций (если я найду третью в своих путешествиях, я намерен жениться на ней), а затем я собираюсь в классический салон Жерара. Недавно я ходил слушать Лаблаша и Рубини, после того как услышал, как Одилон Барро ссорится с Министерством. Утром осмотрев картины в Лувре, я отправился к Байо; так какой же шанс жить в уединении? Внешний мир слишком заманчив.

Однако бывают моменты, когда мои мысли обращаются внутрь — например, в тот памятный вечер, когда Лаблаш пел так прекрасно, или в Рождество, когда не было ни колоколов, ни празднеств, или когда пришло письмо Поля из Лондона, приглашающее меня навестить его следующей весной; весна эта должна быть проведена в Англии. Тогда я чувствую, что все, что меня сейчас интересует, лишь поверхностно: что я не политик, не танцор, не актер и не светский человек, а музыкант — поэтому я набираюсь мужества и сейчас пишу профессиональное письмо своей дорогой сестре.

Моя совесть уязвлена, особенно когда я читаю о вашей новой музыке, которую вы так тщательно дирижировали на дне рождения отца, и я упрекал себя за то, что не сказал вам ни слова о вашей предыдущей композиции; но я не могу оставить вас в покое, коллега! Какого черта вы решили написать свои валторны соль так высоко? Вы когда-нибудь слышали, чтобы валторна соль брала высокое соль без визга? Я только спрашиваю вас! И в конце этого вступления, когда вступают духовые инструменты, разве не следующая нота

[Listen]

смотрит вам в лицо, и разве эти низкие гобои не рычат, заглушая все пасторальное чувство и все цветение? Разве вы не знаете, что вам следует получить разрешение, чтобы оправдать написание низкого си для гобоев, и что это разрешено только в особых случаях, таких как ведьмы или какое-то великое горе? Разве композитор явно, в арии ля мажор, не перегрузил голос слишком большим количеством других партий, так что тонкое намерение и прекрасная мелодия этой в остальном очаровательной пьесы, со всеми ее красотами, совершенно скрыты и затмеваются?