«Письма Джорджа Борроу Британскому и иностранному библейскому обществу»

Мы начнем печатать через несколько дней, и я рассчитываю, что работа будет готова в течение десяти недель.

А теперь позвольте мне задать вам очень важный вопрос. Что делать с томами, когда работа выйдет из печати? Поскольку я уверен, что вы затруднитесь дать удовлетворительный ответ, позвольте мне предложить единственный план, который кажется осуществимым. Поверьте, когда я говорю, что это не результат минутных раздумий. Я много и часто размышлял об этом. Я размышлял об этом, когда во время шторма находился у мыса Финистерре, в головорезовских ущельях Сьерра-Морены и на равнинах Ла-Манчи, когда ехал верхом немного впереди контрабандиста. Вот он.

Как только работа будет напечатана и переплетена, я выеду из Мадрида в самые дикие части Испании, где Слово нужно больше всего и где его распространение кажется почти невозможным. Я проеду через всю Астурию и Галисию, вдоль всей линии Пиренеев, не забыв посетить каждую часть Бискайи. Чтобы осуществить это, мне нужны лошади и человек, который будет за ними ухаживать. Покупка лошадей будет гораздо экономичнее, чем их наем, так как аренда животного для поездки всего на тридцать лье обычно составляет почти его полную стоимость; покупка трех лошадей обойдется не более чем в 36 фунтов стерлингов, а слугу можно нанять за 9 пенсов в день с предоставлением питания.

Я возьму с собой 1200 экземпляров, которые обязуюсь распространить, за малую или большую плату, среди диких людей тех диких краев, которые намерен посетить. Что касается остальной части тиража, то ее необходимо реализовать, если возможно, иным способом — я бы сказал, обычным; часть нужно доверить книготорговцам, часть — колпортерам, а в Мадриде необходимо открыть склад. Такая работа — дело каждого, и ее выполнение можно поручить любому; это просто торговое дело. Я же хочу заниматься тем, что, как я прекрасно осознаю, никто другой не возьмется делать: а именно, сеять Слово в горах, среди долин и в самых отдаленных уголках худших и опаснейших частей Испании, где люди более свирепы, фанатичны и, одним словом, являются карлистами — в тех местах, где книжные магазины неизвестны и где нельзя прибегнуть к тем средствам распространения Библии, которые используются в более цивилизованных частях королевства.

Это план, который я покорнейше предлагаю на рассмотрение Комитета и вас лично. Я нисколько не удивлюсь, если он будет полностью отвергнут; но я хочу, чтобы было понятно: в таком случае я не смогу сделать ничего, кроме как довести работу до выхода из печати, так как уверен, что любой пыл и рвение, которые я сейчас испытываю к этому делу, немедленно покинут меня, и я не буду ни способен, ни желать исполнить что-либо, что могло бы быть предложено. Я не хочу браться за то, что не позволит мне полагаться исключительно на самого себя. Для меня было бы душераздирающе оставаться в Мадриде, расходуя деньги Общества, почти с полной уверенностью, что в конечном итоге книготорговцы и их корреспонденты сообщат мне, что работа не продается. Одним словом, чтобы быть уверенным, что хоть какие-то экземпляры попадут к людям, мне должно быть позволено самому доставить их людям; а какие люди больше нуждаются в христианском наставлении, чем жители упомянутых районов?

До возвращения контрабандиста в Кордову я купил одну из лошадей, которые привезли нас в Мадрид. Это чрезвычайно сильное, полезное животное, и, поскольку я видел, на что оно способно, я заплатил ему ту цену, которую он потребовал (около 11 фунтов 17 шиллингов). Она легко проходит двенадцать лье в день и несет на спине три центнера. Я присматриваю вторую, но, конечно, не буду совершать дальнейших покупок, пока не получу от вас известий. Признаюсь, я бы предпочел обзавестись мулами, но это очень дорогие существа. Во-первых, первоначальная стоимость сносного мула составляет 30 фунтов стерлингов; к тому же они потребляют огромное количество корма, по крайней мере два гарнца ячменя в сутки с соответствующим количеством соломы, а если их ограничивать в еде, от них нет никакого проку; уход, который они требуют, также очень обременителен, так как их нужно кормить каждые четыре часа днем и ночью; однако это благородные животные, и они очень популярны среди высшей знати.

Надеясь вскоре получить от вас известие, остаюсь, преподобный и дорогой сэр, искренне ваш,

Дж. Б.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 6 марта 1837 г.) Мадрид, ул. Сантьяго, № 16, 27 февраля 1837 г.

Преподобный и дорогой сэр, — Я получил ваше письмо от 27-го числа прошлого месяца, содержащее решение Комитета, а также ваше письмо от [17-го] числа прошлого месяца с моим счетом. Я был чрезвычайно опечален, узнав, что бедный мистер Тарн скончался, ибо он был достойнейшим человеком, и Библейское общество понесет тяжелую утрату в связи с его смертью; но я надеюсь и верю, что со временем найдется кто-то, достойный сменить его. Он, несомненно, сейчас в ином мире, получая награду за свою веру в этом; будем же молиться, чтобы мы были сочтены достойными присоединиться к нему там!

К тому времени, как эти строки дойдут до вас, четыре Евангелия уже выйдут из печати; ибо работа идет хорошо и успешно, и я почти не сомневаюсь, что в течение пяти недель она будет завершена. Я уже договорился о переплете с мистером Боррего, который собирается совместить переплетное дело с печатным; условия весьма разумные, учитывая текущие цены в стране, так как я должен платить всего три реала за том за телячий переплет, подобный тому, что был в экземпляре, вверенном мне. Я подсчитал, что расходы на каждую книгу, включая печать, бумагу и переплет, едва составят 15 реалов; и дешевле этого выпустить в Испании работу размером с Новый Завет, красиво и достойно, совершенно невозможно.

Через несколько дней я разошлю циркулярные письма всем основным книготорговцам Испании, уточняя характер, размер и качество работы и приглашая их подписаться по 15 реалов за экземпляр, что является себестоимостью; ибо если что-то и соблазнит их на подобную спекуляцию, так это надежда и перспектива получить очень хорошую прибыль. И все же они настолько близоруки и, как и все их соотечественники, настолько совершенно не знакомы с основами бизнеса, что весьма вероятно, что они, все до единого, не обратят внимания на это предложение, которое, однако, является единственным планом, который на данный момент кажется доступным для содействия всеобщему распространению Священного Писания.

Доктор Усос, джентльмен, который в настоящее время помогает мне в редактировании обсуждаемой работы, очень хочет стать членом и корреспондентом Библейского общества. Его письмо на эту тему я перевел и отправил перед своим последним визитом в Англию, но он так и не получил ответа. Позвольте мне сказать, что я крайне заинтересован в том, чтобы его просьба была удовлетворена и чтобы ему написали без промедления; и я должен, кроме того, попросить предоставить мне письменное или печатное разрешение на создание отделения Библейского общества в Мадриде и назначение доктора Усоса секретарем.

Та часть моего последнего письма, где я изложил свое желание совершить поездку по Астурии, Галисии и Бискайским провинциям, как только работа будет завершена, по-видимому, не была понята ясно. Я не намеревался посвятить себя исключительно «диким людям», но посетить деревни и города, а также отдаленные и уединенные долины. Я намеревался взять рекомендательные письма к некоторым из самых уважаемых людей Овьедо, Ла-Коруньи, Луго, Виго, Понтеведры, Барбастро, Бильбао и т. д. и основать склады Библий в этих городах; но по пути я намеревался посетить тайные и уединенные места среди суровых холмов и гор, и поговорить с людьми, на свой манер, о Христе, и объяснить им природу Его книги, и вложить эту книгу в руки тех, кого я сочту способными извлечь из нее пользу. Правда, такая поездка была бы сопряжена со значительной опасностью, и вполне возможно, что искателя приключений могла бы постичь участь святого Стефана; но заслуживает ли имени последователя Христа человек, который уклонился бы от опасности любого рода в деле Того, Кого он называет своим Учителем? «Тот, кто теряет жизнь ради Меня, спасет ее» — это слова, которые произнес Сам Господь, и слова, несомненно, полные утешения для каждого, кто занимается распространением Его Евангелия в диких и варварских землях.

Около двух недель назад я купил еще одну лошадь, ибо эти животные в настоящее время чрезвычайно дешевы. Вскоре будет издан королевский указ о реквизиции 5000 голов, и следствием этого является то, что огромное количество выставлено на продажу; ибо в силу этого указа лошади любого лица, не являющегося иностранцем, могут быть изъяты для нужд службы. Вероятно, что когда число будет набрано, цена на лошадей будет втрое выше, чем сейчас, что и побудило меня купить это животное, прежде чем оно мне точно понадобится. Это черный андалузский жеребец большого размера и силы, способный совершить путешествие в 100 лье за неделю, но он не объезжен, дик и яростен. Однако груз Библий, который я надеюсь вскоре взвалить ему на спину, несомненно, полностью укротит его, особенно когда он будет пробираться по каменистым холмам севера Испании. Я хотел купить мула, согласно моим инструкциям, но хотя я предлагал 30 фунтов стерлингов за жалкое животное, я не смог его получить; тогда как стоимость обеих лошадей, высоких, мощных, статных животных, едва достигла этой суммы.

Теперь я скажу несколько слов о положении в Испании, хотя то, что я сообщу, вероятно, поразит вас, так как в Англии вы находитесь в полном неведении относительно того, что здесь происходит. В тот момент, когда я пишу, Кабрера, «тигр-монах», находится в девяти лье от Мадрида с армией численностью почти десять тысяч человек; он разбил войска королевы в нескольких сражениях и опустошил Ла-Манчу огнем и мечом, сжигая несколько городов; отряды испуганных беглецов прибывают каждый час, принося вести о горе и бедствиях, и я лишь удивляюсь, что враг не появляется и, захватив Мадрид, который находится в его власти, не покончит с войной одним махом. Но правда в том, что карлистские генералы не хотят прекращения войны; ибо до тех пор, пока страна вовлечена в кровопролитие и анархию, они могут грабить и осуществлять ту беззаконную власть, столь дорогую людям со свирепыми и жестокими страстями. Кабрера — негодяй, чье единственное наслаждение состоит в причинении боли и пыток, а также в том, чтобы приносить горе и страдания своим ближним; он один из инструментов гнева Всевышнего, бич в руке Провидения, чтобы наказать землю, чье нечестие стало невыносимым. Ради избранных, а их есть немного даже в Испании, да будет угодно Господу сократить скорбь этих дней, иначе всякая плоть погибнет.

Остаюсь, дорогой сэр, искренне ваш,

Дж. Б.

P.S. — Прошу вас, дайте мне знать в ближайшее время, и передайте мой особый привет мистеру Джоуэтту и мистеру Брауну.

P.S. 2. — Я уже частично оплатил печать и бумагу, как вы могли заключить из моего тратты. Евангелие от святого Луки на языке романи почти готово к печати. Я намерен приложить словарь всех использованных слов с объяснением на испанском языке.

Перед отъездом из Англии я был уполномочен найти человека, способного перевести Священное Писание на баскский язык (испанский). Я знаком с джентльменом, который хорошо разбирается в этом диалекте, о котором я и сам имею некоторое представление. Возможно, было бы неразумно не нанять его для перевода Евангелия от Луки в качестве пробы его сил.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 25 марта 1837 г.) Мадрид, ул. Сантьяго, № 16, 3-й этаж. [16 марта 1837 г.].

Преподобный сэр, — Пишу несколько строк с целью сообщить вам, что Новый Завет на кастильском языке будет готов через несколько дней, вероятно, до того, как вы получите это послание, если оно дойдет до вас, в чем я сомневаюсь из-за ужасного и раздираемого противоречиями состояния Испании в настоящее время.

Работа была напечатана на лучшей бумаге, и я не жалел сил, по крайней мере со своей стороны, чтобы сделать ее как можно более точной, прочитав каждую корректурную гранку трижды. Я должен здесь взять на себя смелость заметить, что работа, выполненная в Лондоне, экземпляр которой был передан мне для печати, изобилует ошибками всякого рода и делает мало чести человеку, который ее редактировал; никакой систематический порядок не соблюдается ни в орфографии, ни в использовании ударений или заглавных букв, и целые предложения часто появляются в искалеченном и изуродованном виде, что делает их непонятными.

При окончательном расчете с мистером Боррего я пришлю регулярный отчет о своих расходах; он уже получил две трети своих денег, как вы могли догадаться по выставленным мною счетам. Я очень хочу, чтобы Комитет проголосовал за письмо с благодарностью мистеру Генри О’Ши за интерес, который он проявил к этому делу, и помощь, которую он оказал. Я напишу снова через несколько дней. Боюсь, что вы не получили мое последнее письмо.

Остаюсь, преподобный и дорогой сэр, ваш самый преданный,

Джордж Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 1 декабря 1837 г.) Мадрид, 27 апреля 1837 г.

Мой дорогой сэр, — Пожалуйста, передайте подателю сего нижеуказанные Библии; они предназначены для доктора Усоса, от которого я получил их стоимость.

Полная Библия на немецком языке.

Полная Библия на новогреческом языке.

То же на португальском языке.

Если возможно, я хотел бы получить Новый Завет на персидском языке для своего личного пользования.

Искренне ваш,

Джордж Борроу.

Баскский перевод Евангелия от Луки завершен и находится у меня; все расходы, связанные с ним, составляют 8 фунтов стерлингов и несколько шиллингов.

Преподобному А. Брэндрэму

(Endorsed: recd. May 13, 1837)

[Madrid, 29 April, 1837].

Преподобный и дорогой сэр, — Окажите мне любезность после прочтения прилагаемого письма и использования его по вашему усмотрению, запечатать его, оплатить почтовые расходы и отправить в Россию. Оно содержит все, что я могу сказать в настоящее время, и в равной степени предназначено как для вас, так и для человека, которому оно адресовано. Я покидаю Мадрид примерно через три дня, и я намерен часто писать во время своего путешествия; но если до вас дойдет мало писем, не удивляйтесь, а припишите это состоянию страны, которое действительно ужасно. Сначала я направляюсь в Саламанку через перевал Гвадаррама; оттуда в Бургос; затем в Астурию, Галисию и Бискайю, и вдоль всей цепи Пиренеев.

Несколько сотен наших книг были переданы книготорговцу в Мадриде, и я распорядился рекламировать их раз в неделю в главных журналах. Доктор Усос и другой друг сделают все, что смогут, в мое отсутствие.

Завтра я пришлю счет своих расходов; он был бы отправлен раньше, но я не мог получить свой отчет от мистера О’Ши.

Остаюсь, преподобный и дорогой сэр, ваш самый преданный,

Дж. Борроу.

P.S. — Мой лучший привет мистеру Джоуэтту, мистеру Брауну и всем моим друзьям.

Мистеру Джону Хасфельдту

Madrid, 29 April, 1837.

Я получил ваше письмо в январе прошлого года несколько недель назад, и я искренне надеюсь, что мое письмо от февраля дошло до вас. Основная причина, по которой я взялся за перо в настоящее время, — это долгое и полное приключений путешествие, в которое я собираюсь отправиться и которое, боюсь, исключит возможность писать вам в течение нескольких месяцев. Через несколько дней я покидаю Мадрид, так как намерен посетить горные районы Испании, особенно Галисию и Баскские провинции, с целью реализации части тиража Нового Завета на испанском языке, недавно завершенного в Мадриде под моим руководством. Я намеревался отправиться в путь раньше, но состояние погоды было таково, что я счел более благоразумным отложить свой отъезд; в течение последних двух месяцев дули непрекращающиеся яростные и холодные ветры, под чьим пагубным влиянием, казалось, склонилась вся животная и растительная природа. Я сам в течение двух недель был повержен, телом и духом, сильным приступом «la grippe», или, как это называется по-английски, «инфлюэнцы». Однако по благословению Всевышнего я полностью выздоровел и пребываю в отличном настроении, но множество менее удачливых погибло, особенно бедняков.

Я ожидаю, что мое путешествие продлится около пяти месяцев, после чего, если я буду пощажен и не стану жертвой болезни, карлистов, бандитов или диких зверей, я вернусь в Мадрид с целью довести до печати мой собственный перевод Евангелия от святого Луки на язык испанских цыган, а также то же Евангелие на кантабрийском или баскском языке, выполненное домашним врачом маркиза де Сальватьерра. Что мне суждено делать впоследствии, я не знаю; но я хотел бы посетить Китай, совершив сухопутное путешествие либо через Россию, либо через Константинополь [и] Армению до Индийского залива; так как я придерживаюсь мнения, что с Божьего позволения я мог бы посеять по пути семена, которые со временем могли бы принести хороший урожай.

Разговор об этих делах напоминает мне, что в своем следующем письме (написанном на вашем обычном изысканном датском языке) вы могли бы прислать мне полезную информацию относительно того, что можно было бы сделать в России. Как вы думаете, можно ли получить разрешение на печать Нового Завета на русском языке и будет ли российская иерархия склонна оказывать какое-либо серьезное противодействие? Я хотел бы, чтобы вы поговорили на эту тему с Гречем, которому вы, как обычно, передадите мой самый сердечный привет. Я полагаю, вы знакомы с миссис Биллер, но если нет, вы оказали бы мне огромную услугу, навестив ее и спросив ее мнение, так как она лучше, чем, возможно, кто-либо в России, знает, какой курс следует избрать, если рискнуть предпринять такую попытку. Возможно, в то же время вы спросите ее о том, что стало с моим переводом на русский язык второй и третьей гомилий, которые я оставил у нее, и получено ли разрешение на печать. Если нет, я хотел бы, чтобы были предприняты энергичные шаги в этом направлении, и, поскольку вы человек энергичный, а у нее, возможно, слишком много важных дел, я прошу вас взяться за это дело, но во всяком случае следовать ее совету; прошу передать ей также мой привет. Перевод был исправлен тем несчастным человеком Никановым, который, хотя и жил и умер пьяницей, был отличным знатоком русского языка; поэтому я думаю, что никаких возражений относительно стиля быть не может, хотя, конечно, оригинал очень прост и незатейлив, будучи адаптированным для самого обычного понимания. Я не приношу извинений за то, что доставляю вам столько хлопот, так как прекрасно осознаю, что вы всегда с готовностью готовы выполнить все, что я могу счесть услугой, оказанной мне лично.

Испания в настоящее время, к сожалению, находится в более раздираемом и охваченном судорогами состоянии, чем в любой предыдущий период, и перспективы крайне мрачны. Войска королевы в последнее время потерпели тяжелые поражения в баскских провинциях и Валенсии, и вскоре ожидается, что карлистская экспедиция из 18 000 человек, чья цель — опустошить Кастилию и перенести войну к воротам Мадрида, перейдет через Эбро. Из того, что я видел и слышал о деморализованном состоянии сил кристинос, я полагаю, что они не встретят эффективного сопротивления и что Кристина с дочерью будут вынуждены бежать из столицы в Кадис или какой-нибудь укрепленный пограничный город. Тем не менее, такова природа испанского народа, что невозможно сказать, является ли либеральное дело (как его называют) безнадежным или нет, так как ни одна, ни другая сторона не знает, как воспользоваться преимуществом. Дважды дон Карлос мог бы дойти до Мадрида и захватить корону; и не раз его армия была во власти кристинос; однако дело все еще не решено и, возможно, будет оставаться таковым еще долгие годы. Страна, как вы можете себе представить, находится в самом расстроенном состоянии; грабежи и убийства совершаются безнаказанно, а дороги находятся в таком небезопасном состоянии, что почти всякое сообщение между городами прекратилось; и все же я отправляюсь в путь без малейшего страха, уповая на Бога; ибо если Он со мной, кто устоит против меня?

У меня есть слуга, человек, который был солдатом пятнадцать лет, который поедет со мной с целью ухаживать за лошадьми и помогать мне в моих трудах. Его поведение в поездке — единственное, чего я жду с беспокойством; ибо хотя у него есть некоторые хорошие черты, во многих отношениях более отвратительного малого никогда не существовало. Он чрезмерно склонен к выпивке и настолько сварлив, что почти постоянно вовлечен в какую-нибудь ссору. Как и большинство его соотечественников, он носит чрезвычайно длинный нож, который часто вынимает и размахивает им перед лицами тех, кому не посчастливилось пробудить его гнев. Всего несколько дней назад я вырвал из его рук горничную дома, которую он, несомненно, убил бы, и все из-за того, что она слишком сильно поджарила селедку, которую он дал ей приготовить. Вы, возможно, удивляетесь, что я держу человека такого описания, но, каким бы плохим он ни был, это лучший слуга, которого я могу найти; он очень честен, добродетель, которая редко встречается у испанского слуги, и я не боюсь, что он сбежит с лошадьми во время путешествия, предварительно, возможно, проломив мне голову в какой-нибудь одинокой посаде. Он, кроме того, знает каждую дорогу, проселок, реку и гору в Испании и поэтому является очень подходящим оруженосцем для странствующего рыцаря, подобного мне. По прибытии в Бискайю я, возможно, найму одного из неиспорченных баскских крестьян, который никогда не покидал своих родных гор и совершенно не знает испанского языка, ибо мне говорят, что они чрезвычайно верны и трудолюбивы. Лучшим слугой, который у меня когда-либо был, был татарин Махмуд в Санкт-Петербурге, и я часто жалел, что не взял его с собой, покидая Россию; но я тогда не знал, что собираюсь посетить эту несчастную страну, где доброту любого рода так трудно найти.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 23 мая 1837 г.) Мадрид, 10 мая 1837 г.

Преподобный и дорогой сэр, — Направляю вам давно обещанный отчет о моих личных расходах, который, надеюсь, окажется верным. Завтра я отправляюсь в Саламанку, где должен был бы уже находиться, если бы не проступок моего слуги, которого я был вынужден уволить. Я испытал большие трудности в поиске другого; мой нынешний — грек, который раньше прислуживал мистеру О’Ши; надеюсь, он окажется хорошим. Мистер О’Ши дал мне общее рекомендательное письмо к своим корреспондентам в различных частях Испании. Вы получите мою тратту через несколько дней. Я напишу из Саламанки и других мест, подробно описывая все свои действия и приключения. Надеюсь, вы получили мое последнее письмо.

Остаюсь и т. д.,

Джордж Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 21 июня 1837 г.) Саламанка, 7 июня 1837 г.

Преподобный и дорогой сэр, — Я прибыл в Саламанку около двух недель назад, в целости и сохранности и в сносном здравии. Я отложу на несколько дней сообщение подробностей моего путешествия, хотя они и не лишены интереса, так как в настоящее время у меня есть информация, которую я считаю более важной и которая, надеюсь, доставит такое же удовлетворение вам и нашим друзьям на родине, какое испытываю я сам, сообщая ее.

За несколько дней до моего отъезда из Мадрида я был очень нездоров. Из-за состояния погоды — ибо долгое время преобладали яростные и холодные ветры — я подхватил сильную простуду, которая переросла в резкий неприятный кашель, который многие средства, которые я последовательно пробовал, не могли унять. Я приготовился к отъезду в определенный день, но из-за состояния здоровья опасался, что буду вынужден отложить поездку на некоторое время. В последний день моего пребывания в Мадриде, чувствуя, что едва могу стоять, я был готов пойти на несколько отчаянный эксперимент и по совету цирюльника, который посетил меня, решил пустить кровь. Поздно вечером того же дня он облегчил меня на шестнадцать унций крови и, получив плату, ушел, пожелав мне приятного путешествия и уверяя меня своей репутацией, что к полудню следующего дня я буду полностью здоров.

Через несколько минут после его ухода, пока я сидел один, размышляя о путешествии, которое собирался предпринять, и о шатком состоянии своего здоровья, я услышал громкий стук в уличную дверь дома, на третьем этаже которого я был размещен, не очень комфортно. Через минуту или две мистер Саузерн из британского посольства вошел в мою комнату. После короткого разговора он сообщил мне, что мистер Вильерс просил его навестить меня, чтобы сообщить о решении, к которому он, мистер Вильерс, пришел. Опасаясь, что в одиночку и без посторонней помощи я испытаю значительные трудности в распространении Евангелия Божьего в Испании в сколько-нибудь значительных масштабах, он был полон решимости приложить все свои силы и влияние, чтобы способствовать моим взглядам, которые он сам считал, если их правильно реализовать, чрезвычайно хорошо рассчитанными на то, чтобы благотворно повлиять на политическое и моральное состояние страны. С этой целью он намеревался закупить очень значительное количество экземпляров Нового Завета и немедленно разослать их различным британским консулам, обосновавшимся в разных частях Испании, со строгими и категорическими приказами использовать все средства, которые их официальное положение может им предоставить, для распространения обсуждаемых книг и обеспечения того, чтобы на них обратили внимание. Им было, кроме того, поручено оказывать мне самому, всякий раз, когда я появлюсь в их соответствующих округах, всю защиту, поощрение и помощь, в которых я буду нуждаться, как другу мистера Вильерса и человеку, в успехе предприятия которого он сам принимает самый теплый интерес.

Я едва мог поверить своим ушам, получив эту информацию; ибо хотя я давно знал, что мистер Вильерс всегда готов помочь мне, он часто давал мне достаточно доказательств, я никак не мог ожидать, что он выступит в столь благородной и, по меньшей мере, учитывая его высокое дипломатическое положение, столь смелой и решительной манере. Я полагаю, что это первый случай, когда британский посол сделал дело Библейского общества национальным или вообще поддержал его прямо или косвенно. Что делает случай с мистером Вильерсом более примечательным, так это то, что по моему первому прибытию в Мадрид я обнаружил, что он отнюдь не был расположен к Обществу. Святой Дух, вероятно, просветил его разум в этом вопросе. Честь ему: я надеюсь, что благодаря ему наше учреждение вскоре будет иметь много агентов в Испании с гораздо большими силами и возможностями, чем я сам когда-либо могу рассчитывать иметь, которые рассеют семена Евангелия и сделают из бесплодной и жаждущей пустыни зеленое и улыбающееся поле.

Следующий день подтвердил предсказание цирюльника. Я в значительной степени избавился от кашля и лихорадки, хотя из-за большой потери крови был очень слаб. Ровно в двенадцать часов я и мой человек выехали из ворот Святого Винсента, направив свой путь к высоким горам, которые отделяют Старую Кастилию от Новой. В ту ночь мы остановились в Гвадарраме, большой деревне у их подножия, удаленной от Мадрида примерно на двадцать пять миль. Путешествие до Саламанки заняло четыре дня, и по пути я распространил пять экземпляров Нового Завета.

С момента моего прибытия в Саламанку я принимаю меры, чтобы Слово Божье стало широко известно в этом месте, столь знаменитом во многих отношениях. Главный книготорговец города, Бланко, человек большого богатства и респектабельности, согласился стать нашим агентом здесь, и я передал в его магазин определенное количество Новых Заветов. Он является владельцем небольшой типографии, где публикуется официальный бюллетень города. Для этого бюллетеня я подготовил объявление о работе, в котором, среди прочего, сказал, что Новый Завет — единственный путь к спасению. Я также рассказал о Библейском обществе и о больших денежных жертвах, которые оно приносит с целью провозглашения Христа распятого и распространения Его учения. Этот шаг, возможно, будет сочтен некоторыми слишком смелым, но я не знаю, могу ли я предпринять что-либо более рассчитанное на то, чтобы привлечь внимание людей — что является немаловажным моментом. Я также распорядился напечатать множество таких же объявлений в виде листовок, которые я приказываю расклеивать в различных частях города. У меня есть большая надежда, что благодаря им будет продано значительное количество Новых Заветов. Я повторю этот эксперимент в Вальядолиде, Леоне, Сантьяго-де-Компостела и всех главных городах, которые намерен посетить в своих странствиях, и я также буду распространять их, пока еду верхом. Дети Испании таким образом узнают, что такая работа, как Новый Завет, существует — факт, о котором не знают и пять из ста в настоящее время, несмотря на их столь часто повторяемые хвастовства своей католичностью и христианством.

Я везу с собой Евангелие от святого Луки на кантабрийском или баскском языке. Я намерен напечатать эту маленькую книгу либо в Сан-Себастьяне, либо в Памплоне; так как было бы неразумно не воспользоваться столь благоприятной возможностью для ее распространения, которую предоставит мне мой визит в провинции, где говорят на этом языке. Я изучил его с большим вниманием и нахожу его очень верной версией. Единственное возражение, которое можно выдвинуть против него, заключается в том, что испанские слова часто используются для выражения идей, для которых есть эквиваленты в баскском; но этот язык, как на нем говорят в настоящее время в Испании, очень испорчен, и работа, написанная полностью на баскском языке словаря Ларраменди, была бы понятна очень немногим. Я читал из него отрывки жителям Гипускоа, которые заверили меня, что им не составило труда понять его и что он написан в разговорном стиле их провинции.

Дж. Б.

Преподобному А. Брэндрэму

(Endorsed: recd. July 25, 1837)

Astorga, 5th July, 1837.

Преподобный и дорогой сэр, — Пользуюсь настоящей возможностью, чтобы дать отчет о том, что произошло со мной с тех пор, как я в последний раз писал вам из Саламанки, которую вскоре после этого покинул. К тому времени мои объявления были расклеены во всех частях города, и было продано несколько Новых Заветов; я сам имел удовольствие видеть, как три экземпляра были проданы менее чем за четверть часа, что я оставался в магазине. Из Саламанки я направился в Вальядолид, удаленный примерно на двадцать пять лье, где применил те же средства, что и в Саламанке, для распространения Слова Божьего. Я должен здесь заметить, что Вальядолид — это место, где литература любого рода находится в самом плачевном состоянии, и книжная торговля там ведется лишь в связи с другими делами, так как сама по себе она совершенно недостаточна, чтобы обеспечить средства к существованию тем, кто ею занимается. Тем не менее, в течение пяти дней, что я там оставался, мои труды были настолько успешны, что было реализовано двадцать экземпляров, и открылась хорошая перспектива, что будет востребовано гораздо больше. Перед отъездом я дал распоряжение, чтобы объявления обновлялись каждую неделю, так как злонамеренные люди, вероятно, из партии карлистов или папистов, испортили или сорвали большое количество тех, что были расклеены. От продолжения этого курса я ожидаю, что произойдет много и всякого добра, так как люди этих краев будут иметь постоянные возможности узнать, что книга, содержащая живое слово, существует и находится в пределах их досягаемости, что может побудить их приобрести ее и изучать даже ради спасения.

Покинув Вальядолид, я направил свой путь в Леон по дороге на Паленсию; большая часть пути была бесплодной и до крайности неинтересной, состоящей из широких пыльных равнин, скудно засеянных ячменем, но не оживленных ни деревьями, ни водами. Люди невежественны и грубы, хотя и хвастаются тем, что они старокастильцы, что, однако, не соответствует действительности, так как эти пустынные и темные регионы принадлежат к тому, что когда-то было королевством Леон. Их негостеприимство настолько велико, что мне отказывали в стакане воды в их деревнях, хотя я просил ее во имя Бога; хотя впоследствии я получал ее, заплатив за нее, ибо их сердца всегда можно открыть ключом интереса, хотя они и недоступны для любого благородного и великодушного чувства. Я ужасно страдал во время этой поездки, как и мой человек и лошади, ибо жара была самой свирепой, которую я когда-либо знал, и напоминала дыхание самума или воздух из устья печи. Леон красиво расположен в улыбающейся цветущей местности, изобилующей травой и деревьями, и орошаемой множеством ручьев, которые берут свое начало в могучей цепи гор по соседству, которые пересекают большую часть Испании и связаны с Пиренеями; но, к сожалению, он чрезвычайно нездоров, ибо летняя жара вызывает вредные испарения от вод, которые порождают всевозможные расстройства, особенно лихорадки и перемежающиеся лихорадки. Это Февершем Испании.

Имя, которому злой рок дал лихорадку [лат.].

Я едва пробыл в Леоне три дня, как был схвачен лихорадкой, перед которой, как я думал, уступит даже сила моего телосложения; ибо она изнурила меня почти до скелета, и когда она отступила, в конце примерно недели, оставила меня в столь плачевном состоянии слабости, что я едва был способен на малейшее усилие. Я, однако, предварительно убедил книготорговца взять на себя продажу Заветов и опубликовал свои объявления как обычно, хотя и без очень горячей надежды на успех, так как Леон — это место, где жители, за очень немногими исключениями, являются яростными карлистами и невежественными и ослепленными последователями старой Папской церкви. Это, кроме того, епископская кафедра, которую когда-то занимал главный советник дона Карлоса, чей свирепый и фанатичный дух до сих пор, кажется, пронизывает это место. Едва появились объявления, как духовенство пришло в движение; они ходили из дома в дом, проклиная и осуждая на страдания всякого, кто купит или прочтет «проклятые книги», которые были посланы в страну еретиками с целью извратить невинные умы населения. Они сделали больше: они начали процесс против книготорговца в церковном суде. К счастью, этот суд в настоящее время не обладает большой властью, и книготорговец, который является смелым и решительным человеком, бросил им вызов и дошел до того, что приклеил объявление к воротам самого собора. Несмотря на крик, поднятый против работы, в Леоне было продано несколько экземпляров, два были куплены бывшими монахами, и такое же количество — приходскими священниками из соседних деревень. Я полагаю, что общее количество реализованных за время моего пребывания экземпляров составило пятнадцать, так что мой визит в этот темный уголок не был совсем напрасным, так как семена Евангелия были посеяны, хотя и скудно. Но осязаемость тьмы, которая окутывает Леон, поистине прискорбна, и невежество людей настолько велико, что печатные амулеты и заклинания против сатаны и его воинства и против всякого рода несчастий публично продаются в магазинах и пользуются большим спросом; таковы результаты папизма, заблуждения, которое больше, чем любое другое, стремилось принизить и огрубить человеческий разум.

Я едва поднялся с постели, куда меня бросила лихорадка, как обнаружил, что мой слуга встревожился; он сообщил мне, что видел нескольких солдат в форме дона Карлоса, стучавшихся в дверь посады, и что они наводили справки обо мне. Это был действительно примечательный факт, связанный с Леоном, что более пятидесяти этих молодчиков, которые по разным причинам покинули ряды претендента, разгуливали по улицам, одетые в его ливрею, и с той уверенностью, которую могла дать им уверенность в защите местных властей, если бы кто-либо пожелал прервать их. Он, кроме того, сообщил мне, что человек, в чьем доме мы жили, был известным алькавете, или шпионом разбойников в окрестностях, и что если мы не уедем быстро и неожиданно, нас наверняка ограбят на дороге. Я не придал большого значения этим намекам, но мое желание покинуть Леон было велико, так как я был убежден, что пока я буду продолжать оставаться там, я не смогу восстановить свое здоровье и бодрость. Соответственно, в три часа утра четвертого числа (вчера) мы отправились в путь, взяв курс на Луго, главный город в провинции Галисия. Мы едва проехали пол-лье, как нас настигла гроза огромной силы. Мы были в то время посреди своего рода леса, который простирается на некоторое расстояние в том направлении. Деревья были пригнуты к земле или вырваны с корнем ветром, в то время как земля была изрыта молниями, которые вспыхивали повсюду и почти ослепляли нас. Лошадь, на которой я ехал, а это был горячий андалузский жеребец, пришла в ярость и подпрыгивала в воздухе, как одержимая; из-за моего состояния слабости мне стоило величайшего труда удержаться в седле и избежать падения, которое могло бы стать фатальным. За штормом последовал огромный ливень, который превратил ручьи в потоки и затопил окрестности, причинив большой ущерб посевам кукурузы. Проехав около пяти лье, мы начали въезжать в горный район, который окружает Асторгу; дорога была каменистой и очень тяжелой для бедных лошадей, которые сильно страдали, в то время как жара была удушающей. С величайшим трудом мы добрались до Асторги, покрытые грязью и пылью, а наши языки прилипали к нёбу от жажды. Мы были вынуждены поселиться в жалкой лачуге, полной свиней, паразитов и нищеты, и из этого места я пишу, ибо сегодня утром я почувствовал, что не в состоянии продолжать свой путь, будучи истощенным болезнью, усталостью и отсутствием пищи, ибо почти ничего невозможно достать. Но я воздаю Богу благодарность и славу за то, что мне позволено претерпеть эти кресты и скорби ради Его Слова. Я бы не променял свое нынешнее положение, каким бы незавидным его ни считали некоторые, на трон.

Прошу прощения за стиль и почерк этого письма, оба неизбежно плохи. Надеюсь, через несколько дней я доберусь до Луго, где мне будет спокойнее.

Джордж Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Endorsed: recd. 12th August 1837)

Corunna, 20th July [1837].

Преподобный и дорогой сэр, — Мое последнее письмо было датировано из Асторги, и я сообщал, что страдаю от остатков лихорадки, которая поразила меня в Леоне; через день или два, однако, я достаточно оправился, чтобы сесть на лошадь и продолжить свой путь в Луго. Я пришлю регулярный отчет об этой поездке со следующей почтой, из которого те, кто на родине интересуется библейскими делами в Испании, могут получить некоторое представление об этой очень странной стране и людях. Я благополучно прибыл в Луго, но очень устал, ибо путь туда лежал через самые дикие горы и пустыни. Господь соблаговолил поддержать мои скромные усилия в Луго; я привез туда тридцать Заветов, все из которых были реализованы за один день, причем сам епископ города купил два экземпляра, в то время как несколько священников и монахов, вместо того чтобы следовать примеру своих собратьев в Леоне, преследуя работу, отзывались о ней хорошо и рекомендовали ее чтение. Я был очень опечален тем, что мой запас этих святых книг исчерпан, ибо на них был большой спрос; и если бы я мог обеспечить их, можно было бы продать вчетверо больше [в течение] четырех дней, что я оставался в Луго.

На полпути между Луго и Ла-Коруньей я едва не попал в руки разбойников. Двое молодчиков внезапно преградили мне путь, направив на меня карабины; вероятно, они собирались разрядить их в меня, но испугались шума лошади моего слуги, который ехал немного позади. Это происшествие случилось у моста Кастельянос — места, печально известного грабежами и убийствами и прекрасно для них подходящего, поскольку оно расположено на дне глубокой лощины, окруженной дикими пустынными холмами. Всего за четверть часа до этого я проезжал мимо трех жутких голов, насаженных на шесты у дороги; это были головы атамана бандитов [и двоих его людей], которых схватили и казнили около двух месяцев назад. Их главным логовом были окрестности моста, о котором я уже упоминал, и они имели обыкновение сбрасывать тела убитых в глубокую черную воду, быстро текущую под ним. Эти три головы навсегда останутся в моей памяти, особенно голова атамана, которая была насажена на шест выше двух других; длинные волосы развевались на ветру, а почерневшие искаженные черты лица скалились на солнце. Те молодчики, которых я встретил, сами были из его шайки.

У меня в Ла-Корунье есть склад из пятисот экземпляров Завета, из которого я намерен снабжать главные города Галисии. Я, как обычно, опубликовал свои объявления, и работа идет с терпимым успехом — в среднем семь-восемь экземпляров в день. Возможно, кто-то скажет, что это мелочи, не стоящие упоминания; но пусть эти люди задумаются о том, что еще несколько месяцев назад само существование Евангелия было почти неизвестно в Испании и что неизбежно должно быть трудной задачей убедить такой народ, как испанцы, которые читают очень мало и в целом считают деньги, потраченные на любые книги, выброшенными на ветер, купить такую работу, как Новый Завет, не сулящую им особого развлечения и о которой, хотя она и является основой всей истинной религии, им никогда не говорили как о полезном руководстве к спасению.

Будем надеяться, что нынешнее время — это рассвет лучших и более просвещенных дней, и хотя сделано немного, все же это больше, чем ничего, что Заветы продаются в несчастной, погруженной во тьму Испании, от Мадрида до самой северной части Галисии, на расстоянии почти четырехсот миль.

Примерно через две недели я отправлюсь в Сантьяго, где намерен провести несколько дней; затем, вернувшись в Ла-Корунью, я посещу Ферроль, откуда, возможно, направлюсь в Овьедо в Астурии, либо вдоль морского побережья, либо горным путем, в последнем случае мне пришлось бы снова посетить Луго. Вся Галисия кишит разбойниками и мятежниками, так что почти всякое передвижение прекратилось, а дорога в Сантьяго настолько плоха, что никому не разрешается ездить по ней иначе как в компании с еженедельной почтой, которую сопровождает сильный военный эскорт. Это вызывает у меня некоторое беспокойство, так как жеребец, на котором я еду, настолько злобен и яростен, что опасно сталкивать его с другими лошадьми, на которых он, за исключением своего спутника, неизменно нападает, втягивая меня во всякого рода неприятности. Один старый кастильский крестьянин, чьего пони он покалечил, однажды сказал мне: «Сеньор кавалер, если вы хоть немного дорожите собой, избавьтесь от этого зверя, который способен стать погибелью целого королевства». Но он — доблестное создание, которое редко устает, и он пронес меня слишком далеко, чтобы я мог думать о том, чтобы расстаться с ним.

С момента моего прибытия в Ла-Корунью я получил известие от своего агента в Вальядолиде, что сорок экземпляров, которые я передал ему, проданы и что он просит прислать еще. Соответственно, я заказал отправить ему из Мадрида еще пятьдесят. С момента моего отъезда из столицы я сам реализовал шестьдесят пять, не считая тех, что были проданы в Луго и других местах с помощью объявлений, на которые я главным образом и полагаюсь, так как они говорят всегда, присутствую я или нет.

Я хочу, чтобы было четко понято: за все время моего путешествия я не раздал ни одной книги, неизменно получая за них деньги, а именно от 10 до 12 реалов. Враги Библейского общества заявляли в нескольких публикациях, что у него нет иного способа сбыта Библий и Заветов, которые оно издает на многих иностранных языках, кроме как рассылать их по разным странам и там раздавать бесплатно или продавать с аукциона, где их покупают как макулатуру (см. в частности «Письма» Уайзмана). Мое поведение в этом вопросе было главным образом продиктовано желанием, по крайней мере в случае с Испанией, прямо опровергнуть это утверждение, и этого курса я буду придерживаться, пока не получу прямых указаний оставить его. В заключение повторю, что через несколько дней вы получите мой журнал, который окажется интереснее, чем эта поспешная каракуля.

Остаюсь и т. д.,

Дж. Борроу.

Преподобному Эндрю Брэндрэму

(Помета: получено 23 августа 1837 г.) Путешествие из Асторги в Луго

Прежде чем перейти к рассказу о том, что случилось со мной в этом путешествии, пожалуй, не помешает сказать несколько слов об Асторге и ее окрестностях. Это обнесенный стеной город с населением около пяти-шести тысяч человек, с собором и колледжем, который, впрочем, в настоящее время заброшен. Он расположен на границе и может быть назван столицей участка земли под названием страна марагатов, которая занимает около трех квадратных лье и имеет своей северо-западной границей гору под названием Тельено, самую высокую из цепи холмов, которые берут свое начало у устья реки Миньо и соединены с огромным хребтом, составляющим границу Астурии и Гипускоа. Земля здесь неблагодарная и бесплодная, скупо вознаграждающая труд земледельца, по большей части каменистая, с легкой примесью красноватой кирпичной почвы. Марагаты — это, пожалуй, самая своеобразная каста, которую можно встретить среди пестрого населения Испании. У них свои особые обычаи и одежда, и они никогда не вступают в браки с испанцами. Их название — ключ к их происхождению, так как оно означает «мавританские готы», и по сей день их наряд мало чем отличается от одежды мавров Варварии, поскольку состоит из длинной узкой куртки, закрепленной на талии широким поясом; свободных коротких брюк, заканчивающихся у колена, а также сапог и гетр. Головы у них выбриты, оставлена лишь небольшая кайма волос в нижней части. Если бы они носили тюрбан или баррет, их едва ли можно было бы отличить от мавров по одежде, но вместо этого они носят сомбреро или широкую широкополую шляпу Испании. Почти нет сомнений, что они — остаток тех готов, которые встали на сторону мавров при их вторжении в Испанию и которые приняли их религию, обычаи и манеру одеваться, которые, за исключением первого, до сих пор в значительной степени сохраняются. Однако очевидно, что их кровь ни в какое время не смешивалась с кровью диких детей пустыни, ибо едва ли даже среди холмов Норвегии вы найдете фигуры и лица, более существенно готические, чем у марагатов. Это сильные, атлетичные люди, но увальни и тяжеловесные, и их черты лица, хотя по большей части и правильные, пусты и лишены выражения. Они медлительны и просты в речи, и те красноречивые и образные выпады, столь обычные в разговоре других испанцев, редко или никогда не срываются с их уст; более того, у них грубое, густое произношение, и когда вы слышите, как они говорят, вы почти представляете, что это какой-то немецкий или английский крестьянин пытается выразить себя на языке полуострова. Они по своей природе флегматичны, и очень трудно вызвать их гнев; но они опасны и отчаянны, когда их однажды разозлят, и человек, который хорошо их знал, сказал мне, что предпочел бы встретиться с десятью валенсийцами, людьми, печально известными своей свирепостью и кровожадностью, чем столкнуться с одним разгневанным марагатом, каким бы вялым и глупым он ни был в других случаях.

Мужчины почти никогда не занимаются земледелием, которое они оставляют женщинам, пашущим каменистые поля и собирающим скудный урожай. Их мужья и сыновья заняты совсем иначе, ибо они — нация аррьеро, или погонщиков, и почти считают позором следовать какой-либо другой профессии. На каждой дороге Испании, особенно к северу от гор, разделяющих две Кастилии, можно увидеть банды из пяти-шести этих людей, бездельничающих или спящих под палящим солнцем на своих гигантских и тяжело нагруженных мулах, гордости Испании, но дорого купленной ценой вырождения и деградации некогда благородной породы лошадей. Одним словом, почти вся торговля почти половины Испании проходит через руки марагатов, чья верность своему делу такова, что никто, привыкший нанимать их, не колеблясь доверил бы им перевозку тонны сокровищ от Бискайского моря до Мадрида, хорошо зная, что не их вина, если она не будет доставлена в целости и сохранности до последнего грана, и что смелы должны быть воры, которые попытались бы отнять ее у далеко известных марагатов, которые цеплялись бы за нее, пока могли стоять, и прикрывали бы ее своими телами, когда падали в процессе заряжания или разряжания своих длинных карабинов.

Но они далеки от бескорыстия, и если они самые надежные из всех аррьеро Испании, то в целом требуют за перевозку товаров сумму, по крайней мере вдвое превышающую ту, которую другие представители этой профессии сочли бы разумным вознаграждением. Таким образом они накапливают большие суммы денег, несмотря на то что позволяют себе гораздо более качественную пищу, чем та, которой обычно довольствуется экономный испанец — еще один аргумент в пользу их чистого готического происхождения; ибо марагаты, как истинные люди севера, любят пить спиртное и объедаться жирным и сочным мясом, которое помогает раздувать их высокие и статные фигуры. Многие из них умерли, обладая значительными богатствами, часть которых они нередко завещали на возведение или украшение религиозных зданий. На восточном конце собора Асторги, который возвышается над высокой и отвесной стеной, на крыше можно увидеть колоссальную свинцовую фигуру. Это статуя марагата-погонщика, который пожертвовал собору крупную сумму. Он в своем национальном костюме, но голова его отвернута от земли его отцов, и, размахивая в руке своего рода флагом, он, кажется, призывает свою расу из их бесплодного края в другие климатические условия, где для их трудолюбия и предприимчивости открыто более богатое поле.

Я говорил с несколькими из этих людей на важнейшую тему религии; но «сердца их огрубели, и ушами они слышали тяжело, и глаза их были закрыты». Был один, в частности, которому я показал Новый Завет и к которому обращался довольно долго. Он слушал, или казалось, что слушал, терпеливо, время от времени делая обильные глотки из огромного кувшина с беловатым вином, который стоял у него между колен. После того как я закончил, он сказал: «Завтра я отправляюсь в Луго, куда, как мне сказали, направляетесь и вы. Если хотите отправить свой сундук, я не возражаю взять его за столько-то (называя непомерную цену). Что касается того, что вы мне рассказали, я мало что понял и не верю ни единому слову; но что касается книг, которые вы мне показали, я возьму три или четыре. Я не буду их читать, это правда, но не сомневаюсь, что смогу продать их по более высокой цене, чем вы просите».

Вот и все о марагатах.

Было четыре часа прекрасного утра, когда мы выехали из Асторги, или, вернее, из пригородов, в которых мы остановились; мы направили свой путь на север в сторону Галисии. Оставив гору Тельено слева, мы проехали вдоль восточных окраин земли марагатов по пересеченной неровной местности, оживленной кое-где небольшими зелеными долинами и ручьями. Несколько марагатских женщин верхом на ослах проехали мимо нас по пути в Асторгу, куда они везли овощи; мы видели других в полях, управляющих своими грубыми плугами, запряженными тощими волами; мы также проехали через небольшую деревню, в которой, однако, не увидели ни души. Возле этой деревни мы выехали на большую дорогу, ведущую прямо из Мадрида в Ла-Корунью, и, наконец, проехав около четырех лье, мы подошли к своего рода перевалу, образованному слева от нас огромным неуклюжим холмом (одним из тех, что спускаются с большой горы Тельено), а справа — холмом значительно меньшей высоты. Посреди этого перевала, который был довольно широким, нам открылся величественный вид. Перед нами, на расстоянии около полутора лье, возвышалась могучая пограничная цепь, о которой я говорил раньше; ее синие склоны и изломанные живописные пики все еще были покрыты тонкой вуалью утреннего тумана, которую быстро разгоняли яростные лучи солнца. Это казалось огромным барьером, угрожающим воспрепятствовать нашему дальнейшему продвижению, и напомнило мне басни о детях Магога, которые, как говорят, живут в самой отдаленной Татарии за гигантской стеной скал, которую можно пройти только через стальные ворота высотой в тысячу локтей.

Вскоре после этого мы прибыли в Мансаналь, деревню, состоящую из жалких хижин и демонстрирующую все признаки нищеты и убожества. Пришло время подкрепиться нам и лошадям, и мы остановились в своего рода венте, последнем жилье в деревне, где, хотя мы и нашли ячмень для животных, нам с большим трудом удалось достать что-либо для себя. Наконец мне посчастливилось получить большой кувшин молока, ибо в окрестностях было полно коров, пасущихся в живописной долине, которую мы проезжали, где было изобилие травы, деревьев и ручей, разбитый крошечными каскадами. Кувшин мог вмещать около полугаллона, но я опустошил его за несколько минут, ибо лихорадочная жажда все еще жгла меня, хотя аппетита я был лишен. Вента имела вид немецкого постоялого двора. Она состояла из огромной конюшни, от которой была отгорожена своего рода кухня и место, где спала семья. Хозяин, крепкий молодой человек, развалился на большой твердой каменной скамье, стоявшей внутри двери. Он был очень любопытен насчет новостей, но я не мог сообщить ему никаких; после чего он стал общительным и рассказал мне историю своей жизни, суть которой заключалась в том, что он был курьером в баскских провинциях, но около года назад был отправлен в эту деревню, где держал почтовую станцию. Он был восторженным либералом и в горьких выражениях отзывался об окружающем населении, которое, по его словам, было сплошь карлистами и друзьями монахов. Я мало обращал внимания на его рассуждения, ибо смотрел на марагатского мальчишку лет четырнадцати, который служил в доме своего рода конюхом. Я спросил хозяина, все ли мы еще в земле марагатов, но он сказал мне, что мы оставили ее позади почти на лье и что мальчик — сирота и служит, пока не сможет скопить достаточный капитал, чтобы стать аррьеро. Я задал мальчику несколько вопросов, но сорванец угрюмо посмотрел мне в лицо и либо отвечал односложно, либо упорно молчал. Я спросил его, умеет ли он читать: «Да, — сказал он, — столько же, сколько тот ваш черный зверь, который разрывает кормушку».

Покинув Мансаналь, мы продолжили наш путь, местность постепенно понижалась; вскоре мы прибыли в место, где дорога повернула на запад, хотя до этого она шла строго на север. Теперь мы обнаружили, что нам предстоит спускаться по крутым склонам глубокой и узкой долины, которая вилась среди гор, не тех, что мы видели перед собой и которые оставили справа, а гор хребта Тельено, как раз перед тем, как они соединяются с той цепью. Добравшись до края долины, мы свернули на тропинку, чтобы избежать значительного крюка, ибо видели дорогу на другой стороне долины напротив нас примерно в фурлонге [расстояния], и тропа, казалось, вела прямо к ней. Мы не успели далеко уйти, как встретили двух галисийцев, направлявшихся на уборку урожая в Кастилию. Один из них крикнул: «Кавалер, вернись: через мгновение ты окажешься среди пропастей, где твои лошади сломают себе шеи, ибо мы сами едва могли взобраться на них пешком». Другой крикнул: «Кавалер, продолжай, но будь осторожен, и твои лошади, если они твердо стоят на ногах, не подвергнутся большой опасности; мой товарищ — дурак». Между двумя горцами мгновенно вспыхнул яростный спор, каждый подкреплял свое мнение громкими клятвами и проклятиями; но, не останавливаясь, чтобы увидеть результат, я проехал дальше. Но тропа теперь была заполнена камнями и огромными сланцевыми скалами, на которых моя лошадь скользила, часто садясь на задние ноги. Я также услышал шум воды в глубоком ущелье, которого до сих пор не замечал, и вскоре понял, что продолжать путь было бы хуже, чем безумие. Я развернул лошадь и поспешил вернуться на тропу, с которой сошел, когда Антонио, мой верный грек, указал мне на луг, по которому, по его словам, мы могли бы вернуться на большую дорогу гораздо ниже, чем если бы мы вернулись по своим следам. Луг был ярок от короткой зеленой травы, а посередине был небольшой ручей. Я пришпорил лошадь, ожидая, что через мгновение окажусь на большой дороге; лошадь, однако, зафыркала и дико уставилась, явно не желая пересекать кажущееся заманчивым место. Я подумал, что запах волка или какого-то другого дикого зверя мог потревожить его, но вскоре был разочарован, когда он погрузился по колено в болото. Животное издало пронзительное резкое ржание и проявило все признаки величайшего ужаса, делая в то же время большие усилия, чтобы выбраться, и рванулось вперед, но с каждым мгновением погружалось все глубже. Наконец он добрался до места, где показалась небольшая жила скалы, на нее он поставил передние ноги и одним огромным усилием освободился от обманчивой почвы, перепрыгнув через ручей и приземлившись на сравнительно твердую землю, где он стоял, тяжело дыша, его вздымающиеся бока были покрыты пенистым потом. Антонио, который был испуганным наблюдателем всей сцены, побоявшись рискнуть двинуться вперед, вернулся по тропе, по которой мы пришли, и вскоре после этого воссоединился со мной. Это приключение напомнило мне луг с его тропинкой, которая искусила Христианина сойти с прямой дороги в рай и в конечном итоге привела его во владения Великана Отчаяния.