«Письма Горация Уолпола — Том I»

Четырежды она согревала брачное ложе, И каждый раз так хорошо справлялась, Что когда смерть портила ухаживания каждого мужа, Она оставляла вдове каждый шиллинг. Дама была влюбчива, но не подавлена; Пять величественных особняков она воздвигла С более чем королевской помпой, чтобы разнообразить Тюрьму своей пленницы Марии. Когда башни Хардвика склонят свою голову, И месса больше не будет служиться в Уорсопе; Когда добрая слава Болсовера будет стремиться, Как Олкотс, к своему гниющему концу; Когда Чатсуорт не будет вкушать щедрот Кавендишей, Пусть слава забудет эту дорогостоящую графиню.

[Сноска 1: Скотт намекает на осквернение лордом Бруком собора святого Чада в «Мармионе», чья гробница]

Была сровнена с землей, когда фанатик Брук Штурмовал и взял прекрасный собор, Но благодаря Небесам и доброму святому Чаду Разрушитель получил достойную награду (песнь VI, 36).

И поэт добавляет в примечании, что сам лорд Брук, «который командовал нападавшими, был застрелен мушкетной пулей через забрало своего шлема; и роялисты заметили, что он был убит выстрелом, произведенным из собора святого Чада в день святого Чада, и получил рану в тот самый глаз, которым, как он говорил, надеялся увидеть разрушение всех соборов в Англии».]

[Сноска 2: «Разочарован Чатсуортом». Однако в письме к лорду Страффорду три дня спустя он говорит: «Чатсуорт превзошел его ожидания; там такое богатство и разнообразие перспективы».]

[Сноска 3: Хардвик был одним из тех, что Хоум называет «джентльменскими домами», куда несчастную королеву перевозили между временами ее заключения в Татбери и Фотерингее. Он не упоминается Бертоном.]

Возвращаясь, я видел Ньюстед[1] и Элторп: мне нравятся оба. Первый — это самое настоящее аббатство. Большое восточное окно церкви сохранилось и соединяется с домом; зал цел, трапезная цела, монастырь нетронут, с древней цистерной монастыря и их гербами на ней; частная часовня совершенно идеальна. Парк, который все еще очарователен, не был так сильно осквернен; нынешний лорд потерял большие суммы и заплатил частью старыми дубами, пять тысяч фунтов из которых были вырублены возле дома. В награду он построил два детских форта, чтобы отплатить своей стране замками за ущерб, нанесенный флоту, и посадил горсть шотландских елей, которые выглядят как мальчики-пахари, одетые в старые семейные ливреи для публичного дня. В зале очень хорошая коллекция картин, все животные; трапезная, ныне большая гостиная, полна Байронов; сводчатый потолок сохранился, но окна получили новые наряды, которые шьет для них венецианский портной. В Элторпе есть несколько очень прекрасных картин лучших итальянских мастеров и галерея всех знакомых по Ван Дейку и Лели. Удивляюсь, что вы никогда его не видели; это всего в шести милях от Нортгемптона. Ну, доброй ночи; я написал вам такой том, что вы видите, я вынужден нумеровать страницы. Герцог [Камберлендский] перенес инсульт, но полностью оправился, за исключением некоторых букв, которые он не может произнести; и это все еще заметно по сокращению одной стороны его рта. Мои комплименты вашей семье.

[Сноска 1: Ньюстед, со времен Уолпола увековеченный как резиденция прославленного Байрона. Эвелин сравнивал его по расположению с Фонтенбло и особенно превозносил «фасад славной церкви аббатства» и ее «храбрые леса и потоки»; и сам Байрон дал его подробное описание под названием «Нормандское аббатство», не упуская из виду его леса:]

Он стоял, укрытый в счастливой долине, Увенчанный высокими лесами, где друидский дуб Стоял, как Каратак, готовый сплотить Свое войско, с широкими ветвями, против удара грома—

ни потоки:

Перед особняком лежало прозрачное озеро, Широкое, как прозрачное, глубокое и свежее, питаемое Рекой, которая прокладывала свой мягкий путь В течениях через более спокойные воды, разлитые Вокруг—

ни фасад аббатства:

Славный остаток готической постройки, Пока церковь еще была римской, стоял наполовину отдельно В великой арке, которая когда-то скрывала многие углы.

(«Дон Жуан», XIII, 56-59).]

ОДЕЖДА ДЖЕНТЛЬМЕНА — ВЛИЯНИЕ ЛОРДА БЬЮТА — ОДА ЛОРДА МИДЛСЕКСА — ЦИТАТА Г. СЕЛУИНА.

ДЖОРДЖУ МОНТЕГЮ, ЭСКВАЙРУ.

АРЛИНГТОН-СТРИТ, 16 апреля 1761 г.

Вы настоящий мул; вам предлагают красивое стойло и кормушку на Беркли-сквер, а вы не хотите принять. Я выбрал ваш сюртук, цвета кларета, чтобы соответствовать цвету страны, которую вы собираетесь посетить; но я ничего не решил насчет кружев. У Барретта не было марлевых, кроме тех, что были шириной с Ирландский канал. Ваш портной нашел очень приличное в другом месте, но я не хотел решать опрометчиво; это будет стоить два или три-двадцать шиллингов за ярд; вы могли бы иметь очень солидное настоящее кружево, которое носилось бы как ваш буфет, за двадцать. Второй сорт марлевых — мишура, ни одно не дороже двенадцати шиллингов, да и те потускневшие, ибо этот вид вышел из моды. У вас будет время вынести суждение по этим важным пунктам; ибо Гамильтон, ваш секретарь, сказал мне в Опере два вечера назад, что он снял дом недалеко от Буши и надеется быть по соседству со мной в течение четырех месяцев.

Вчера вечером я был у вашей пышной графини, которая так ссохлась, что, кажется, состоит не более чем из дюжины подушек. Лорд Гилфорд очень радовался вашему повышению. Герцогиня Аргайл играла там, не зная, что великий Пам только что умер, а именно ее зять. Он был на улице утром, его схватило сердцебиение после обеда, и он умер до того, как хирург успел прибыть. Вот и корона Шотландии тоже упала на голову моего лорда Бьюта![1] Бедный лорд Эджкамб все еще жив и может оставаться таким еще несколько дней; врачи, которые еще в пятницу на прошлой неделе настаивали, что у него нет водянки, чтобы предотвратить обращение к Уорду, в прошлый понедельник предложили вызвать Уорда, и в конце концов признались, что думают, что началась гангрена. Неясно, началась ли она уже; временами он в здравом уме, и совершенно, спокоен, ясен и рационален; говорит о своей смерти, и только вчера, после такого разговора с братом, попросил карандаш, чтобы развлечься рисованием. Какие части, гений и приятность выброшены на игорный стол и не получили шанса быть спасенными злодейством врачей!

[Сноска 1: Лорд Бьют использовал свое влияние в пользу шотландцев с такой малой умеренностью, что вызвал предубеждение против всей нации, которое нашло выход в «Норт-Бритоне» Уилкса и ядовитой, сильной сатире Черчилля «Пророчество о голоде».]

Вас позабавит анакреонтическое стихотворение, написанное лордом Мидлсексом о сэре Гарри Беллендайне: я не видел ничего столь античного уже целую вечность; в нем есть весь огонь, поэзия и простота Горация.

Сыны Бахуса, придите и присоединитесь к торжественной панихиде, пока горят свечи вокруг украшенного виноградом алтаря честного Гарри Беллендайна.

Лейте богатое бордо, смешанное с вашими падающими солеными слезами, в качестве обильного возлияния на алтарь честного Гарри Беллендайна.

Пусть ваши чела обвивают плющевые венки, пока вы пускаете по кругу искристое вино, и пусть ваш стол будет алтарем честного Гарри Беллендайна.

Он умер при исполнении своего призвания, от сильной горячки, после празднования неких оргий. Хотя он был в сознании всего шесть часов, он дал доказательство своего обычного добродушия, сделав своей последней просьбой примирение с сестрами Тафтон; что они и сделали. Его хорошенькую виллу по соседству со мной, я полагаю, он оставил новому лорду Лорну. Я должен рассказать вам восхитительный bon mot Джорджа Селвина, хотя и не новый; когда ходил злонамеренный слух, что старшая Тафтон собирается выйти замуж за доктора Дункана, Селвин сказал: «Как часто она будет повторять ту строчку из Шекспира,

«Разбуди Дункана этим стуком — о, если бы ты мог!»

Прилагаю квитанцию от вашего адвоката. Прощайте!

ВЗЯТИЕ БЕЛЬ-ИЛЯ — СТИХОТВОРЕНИЯ ГРЕЯ — ТЩЕСЛАВИЕ ХОГАРТА.

ДЖОРДЖУ МОНТЕГЮ, ЭСК. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 5 мая 1761 г.

Мы потеряли молодого гения, сэра Уильяма Уильямса; экспресс из Бель-Иля, прибывший сегодня утром, не привез ничего, кроме известия о его смерти. Его застрелили совершенно напрасно, когда он ехал слишком близко к батарее; в общем, он стал жертвой собственной опрометчивости и нашей. Ради чего мы берем Бель-Иль?[1] Я радовался малым потерям при высадке; что касается славы, то оставляю ее городскому совету. Я также с большой охотой оставляю им Лондон и провожу половину недели в Строберри-Хилл, где мои две страсти, сирень и соловьи, в полном цвету. Я провел воскресенье так, словно это был день рождения Аполлона; Грей и Мейсон были со мной, и мы слушали соловьев до часа ночи. Грей перевел два благородных заклинания, написанных бог весть кем, каким-то датским Греем, который жил бог весть когда. Они должны быть вставлены в историю английских бардов, которую пишут Мейсон и он; но из которой первый еще не написал ни слова, а второй, если будет скакать на Пегасе в своем обычном темпе, закончит первую страницу через два года.

[Сноска 1: Бель-Иль не представлял для нас никакой ценности, чтобы его удерживать; но Питт отправил туда экспедицию, чтобы при любом будущем мирном договоре иметь возможность обменять его на Менорку.]

Но истинный неистовый эструс обитает сейчас в мистере Хогарте; я заходил на днях посмотреть портрет мистера Фокса, который он пишет. Хогарт сказал мне, что обещал, если мистер Фокс будет сидеть так, как ему нравится, сделать картину не хуже, чем могли бы Ван Дейк или Рубенс. Я промолчал. «Ну вот, — сказал он, — вы думаете, это очень тщеславно, но почему бы не говорить правду?» Эта правда была произнесена в лицо его собственной «Сигизмунде», которая выглядит в точности как плаксивая уличная девка, срывающая с себя безделушки, подаренные ей содержателем, чтобы швырнуть их ему в голову. На ее руке браслет с портретом отца, а пальцы в крови от сердца, словно она только что купила овечьи потроха на рынке Сент-Джеймс. Когда я уходил, Хогарт сделал очень серьезное лицо и сказал: «Мистер Уолпол, я хочу поговорить с вами». Я сел и сказал, что готов выслушать его распоряжения. Для краткости я обозначу этот удивительный диалог инициалами.

Х. Мне сказали, вы собираетесь развлечь город чем-то в нашем роде. У. Не очень скоро, мистер Хогарт. Х. Я хотел бы, чтобы вы дали мне это на проверку; мне было бы очень жаль, если бы вы подвергли себя порицанию; мы, художники, должны знать об этих вещах больше, чем другие люди. У. Вы думаете, никто не разбирается в живописи, кроме художников? Х. О! Отнюдь, есть Рейнольдс, у которого, безусловно, есть гений; ну, а на днях он предложил сто фунтов за картину, которую я бы не повесил даже в своем погребе; и, право, по правде говоря, я обычно обнаруживал, что люди, меньше всего изучавшие живопись, были лучшими судьями в ней; но что я особенно хотел сказать вам, так это о сэре Джеймсе Торнхилле (вы знаете, он женился на дочери сэра Джеймса): я бы не хотел, чтобы вы говорили что-либо против него; некоторое время назад была опубликована книга, оскорбляющая его, и это вызвало большое недовольство. Он был первым, кто попытался писать исторические полотна в Англии, и, уверяю вас, некоторые немцы говорили, что он был очень великим художником. У. Моя работа не пойдет дальше тысяча семисотого года, и я, честно говоря, еще не обдумывал, войдет ли сэр Дж. Торнхилл в мой план или нет; если войдет, боюсь, мы с вами не сойдемся в оценке его заслуг. Х. Я хотел бы, чтобы вы дали мне исправить это; кроме того, я сам пишу нечто подобное; мне было бы жаль, если бы мы столкнулись. У. Полагаю, не очень известно, что это за работа, очень немногие видели ее. Х. Ну, это критическая история живописи, не так ли? У. Нет, это антикварная история живописи в Англии; я купил рукописи мистера Вертью, и, полагаю, работа не вызовет большого недовольства; кроме того, если и вызовет, я ничего не могу с этим поделать; когда я что-то публикую, я отдаю это миру, чтобы он думал об этом, что хочет. Х. О! Если это антикварная работа, мы не столкнемся; моя — критическая работа; не знаю, опубликую ли я ее когда-нибудь. Это скорее апология художников. Я думаю, именно благодаря здравому смыслу англичан они не писали лучше. У. Мой дорогой мистер Хогарт, я должен откланяться, вы теперь становитесь слишком диким — и я оставил его. Если бы я остался, ему не оставалось бы ничего, кроме как укусить меня. Даю вам слово, этот разговор буквален, и, возможно, сколько бы вы ни знали англичан и художников, вы никогда не встречали ничего столь безумного. Я посвятил строку его гению (я имею в виду остроумие) в своем предисловии; я не буду ее вычеркивать; но надеюсь, никто не спросит меня, не сумасшедший ли он. Прощайте!

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ БРАК КОРОЛЯ — БИТВЫ В ГЕРМАНИИ — ВЗЯТИЕ ПОНДИШЕРРИ — БЕРК.

ДЖОРДЖУ МОНТЕГЮ, ЭСК. СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ, 22 июля 1761 г.

Что касается меня, я верю, что мадемуазель Скюдери[1] составила план этого года. Сплошные королевские свадьбы, коронации и победы; они валятся одна на другую из отдаленных частей земного шара, так что это выглядит в точности как работа дамы-романистки, которой ничего не стоит, кроме небольшой фальшивой географии, заставить Великого Могола влюбиться в принцессу Мекленбургскую и разгромить двух маршалов Франции[2], пока он скачет на почтовых на слоне к своей свадьбе. Я не знаю, где я нахожусь. Я едва нашел Мекленбург-Стрелиц с помощью увеличительного стекла, как меня уже перенесли в Пондишерри — ну, я беру его и сравниваю с землей. Я начинаю знакомиться с полковником Кутом[3] и представляю, как он упаковывает сундуки с бриллиантами и отправляет их жене к королевской свадьбе — гремят пушки в Тауэре, и вот, Брольи и Субиз полностью разбиты; если у черни не будет голов покрепче и понятий побыстрее, чем у меня, они решат, что лорд Грэнби стал набобом. Как, черт возьми, за два дня можно переварить все это? Почему Пондишерри не в Вестфалии? Не знаю, как это делали римляне, но я не могу выдерживать по две победы в неделю. Ну, но вы захотите узнать подробности. Брольи и Субиз, объединившись, атаковали нашу армию 15-го, но были отбиты; на следующий день принц Магомет Али-хан — нет, нет, я имею в виду принца Фердинанда, — перешел в контратаку, и французы бросили оружие и бежали, переехали лорда Харкорта, который ехал за новой королевой; короче, не знаю, как это было, но мистер Конуэй в безопасности, и я так же счастлив, как сам мистер Питт. Мы потеряли только подполковника Кита; полковник Марлей и Гарри Тауншенд ранены.

[Сноска 1: Мадемуазель Скюдери и ее брат были авторами романов огромной длины и в свое время пользовались большой популярностью (см. отчет Д'Израэли о них, «Любопытные факты литературы», i. 105).]

[Сноска 2: «Разгромить двух французских маршалов» — это были маршал де Брольи и принц де Субиз. Сражение, которое, впрочем, имело малое значение, Лакретель называет «Бой при Филлингсхаузене».]

[Сноска 3: Полковник Эйр Кут, лучший солдат после самого Клайва, которого видела Индия, разгромил французского губернатора, графа Лалли, при Вандиваше в январе 1760 года; и взятие Пондишерри стало одним из важных плодов этой победы.]

Я готов побить себя за то, что у меня не было готового флага, чтобы вывесить его на моей круглой башне, и пушек, установленных на всех моих зубчатых стенах. Вместо этого я глупо примерял свои новые картины в галерее. Однако ораторий нашей Леди из Строберри будет освящен в следующем году в годовщину спасения мистера Конуэя. Подумайте, с его бесстрашием и уязвленной деликатностью чести, что мне пришлось пережить; вы обязательно должны быть здесь шестнадцатого июля. Мистер Гамильтон говорит мне, что ваш король не отправляется в свои новые владения до дня после коронации; если вы приедете на нее, я могу дать вам очень хорошее место для процессии; где — это глубокая тайна, потому что, если бы узнали, меня бы замучили до смерти, и допущены будут только мои самые близкие друзья. Я обедал вчера с вашим секретарем [Гамильтоном «одной речи»]; там были Гаррик и молодой мистер Берк[1], который написал книгу в стиле лорда Болингброка, вызвавшую большое восхищение. Он разумный человек, но еще не избавился от своего авторства и думает, что нет ничего более очаровательного, чем писатели, и быть одним из них. Он поумнеет в один из этих дней. Мне нравится маленький Марли Гамильтона; мы гуляли по большой аллее и пили чай в беседке из трельяжа; они говорили о Шекспире и Буте, о Свифте и лорде Бате, а я думал о мадам де Севинье. Спокойной ночи — мне нужно написать еще дюжину писем; я должен сказать своим друзьям, как я счастлив — не как англичанин, а как кузен.

[Сноска 1: Книга мистера Берка называлась «В защиту естественного общества» и считалась очень успешной имитацией стиля лорда Болингброка.]

ПРИБЫТИЕ ПРИНЦЕССЫ МЕКЛЕНБУРГСКОЙ — КОРОЛЕВСКАЯ СВАДЬБА — ВНЕШНОСТЬ И ПОВЕДЕНИЕ КОРОЛЕВЫ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 10 сентября 1761 г.

Когда мы меньше всего ожидали королеву, она приехала, проведя десять дней в море, но без морской болезни дольше получаса. Она была весела все путешествие, пела под аккомпанемент клавесина и оставляла дверь своей каюты открытой. В прошлую субботу они подошли к побережью Саффолка, а в понедельник утром она высадилась в Харвиче; так успешно его Величество, главный евнух, как они заставили триполитанского посла назвать лорда Ансона, выполнил свое поручение. В ту ночь она остановилась у вашего старого друга лорда Аберкорна в Уитхэме [в Эссексе]; и, если она судила по своему хозяину, должна была подумать, что приехала царствовать в царство молчания. Она прибыла в Сент-Джеймс в четверть четвертого во вторник 8-го числа. Когда она впервые увидела дворец, она побледнела: герцогиня Гамильтон улыбнулась. «Моя дорогая герцогиня, — сказала принцесса, — вы можете смеяться; вы были замужем дважды; но для меня это не шутка». Разве это не плохое доказательство ее ума? В пути они хотели, чтобы она завила свой тупе. «Нет, право, — сказала она, — я думаю, он выглядит так же хорошо, как у дам, которые были посланы за мной: если король захочет, чтобы я носила парик, я буду; в противном случае я оставлю себя в покое». Герцог Йоркский подал ей руку у садовых ворот: ее губы дрожали, но она спрыгнула с духом. В саду король встретил ее; она хотела пасть к его ногам; он удержал ее, обнял и повел в апартаменты, где ее приняли принцесса Уэльская и леди Августа: только эти три принцессы обедали с королем. В десять часов процессия направилась в часовню, предшествуемая незамужними дочерьми пэров и множеством пэресс. Новую принцессу вели герцог Йоркский и принц Уильям; архиепископ обвенчал их; король все время разговаривал с ней с большим добродушием, а герцог Камберлендский выдал ее замуж. Она невысока, не красавица; бледна и очень худа; но выглядит разумной и благородной. Ее волосы темноватые и тонкие; лоб низкий, нос очень хорош, за исключением слишком широких ноздрей; у рта тот же недостаток, но зубы хорошие. Она много говорит и сносно по-французски; владеет собой, откровенна, но с большим уважением к королю. После церемонии вся компания вошла в гостиную минут на десять, но никого в тот вечер не представляли. Королева была в белом с серебром; бесконечная мантия из фиолетового бархата, подбитая горностаем, которую пытались закрепить на плече пучком крупных жемчужин, сползла сама и почти всю остальную одежду до середины талии. На голове была красивая маленькая тиара из бриллиантов; бриллиантовое ожерелье и стомак из бриллиантов стоимостью шестьдесят тысяч фунтов, которые она должна носить и на коронации. Ее шлейф несли десять подружек невесты, леди Сара Ленокс[1], леди Кэролайн Рассел, леди Кэролайн Монтегю, леди Харриет Бентинк, леди Анна Гамильтон, леди Эссекс Керр (дочери герцогов Ричмонд, Бедфорд, Манчестер, Портленд, Гамильтон и Роксбург); и четыре дочери графов Албемарл, Брук, Харкорт и Илчестер — леди Элизабет Кеппел, Луиза Гревиль, Элизабет Харкорт и Сьюзан Фокс Стрэнгвейс: их головы были увенчаны бриллиантами, а сами они были в платьях из белого с серебром. Леди Кэролайн Рассел чрезвычайно красива; леди Элизабет Кеппел очень мила; но ни у кого не было таких черт лица и такого вида, как у леди Сары Ленокс; она обладает всем сиянием красоты, присущим ее семье. Поскольку ужин не был готов, королева села, пела и играла на клавесине для королевской семьи, которая ужинала с ней в частном порядке. Они говорили о различных немецких диалектах; король спросил, не является ли ганноверский чистым — «О, нет, сир, — сказала королева, — он самый худший из всех». Она не будет непопулярной.

[Сноска 1: Леди Сара Леннокс в описании театрального представления в Холланд-хаусе в предыдущем письме описывается Уолполом как «более красивая, чем вы можете себе представить». Сам король так сильно восхищался ею, что, как полагают, у него были серьезные мысли выбрать ее своей королевой. Впоследствии она вышла замуж за майора Дж. Нейпира и стала матерью сэра Уильяма и сэра Чарльза Нейпиров.]

Герцог Камберлендский сказал королю, что он сам и леди Августа хотят спать. Королева очень не хотела покидать компанию и в конце концов договорилась, что никто не будет сопровождать ее, кроме принцессы Уэльской и ее собственных двух немецких женщин, и что никто не будет допущен позже, кроме короля — они не ушли до двух-трех часов ночи.

На следующее утро у короля был прием. Он сказал лорду Хардвику: «Сегодня очень хороший день»: тот старый сплетник ответил: «Да, сир, и была очень хорошая ночь». Лорд Бьют сказал королю, что лорд Орфорд поспорил, что у него будет ребенок раньше, чем у сэра Джеймса Лоутера, который женился накануне вечером на старшей дочери лорда Бьюта; король сказал лорду Орфорду, что был бы рад разделить с ним ставку. Пари было заключено с мистером Ригби. Кто-то спросил последнего, как он мог быть таким плохим придворным, чтобы держать пари против короля? Он ответил: «Вовсе не плохой придворный; я поставил на него дочь лорда Бьюта».

После приема у короля была гостиная; королева стояла под троном: женщин ей представляла герцогиня Гамильтон, а затем мужчин — герцог Манчестер; но так как она никого не знала, ей не полагалось говорить. Вечером был бал, гостиные вчера и сегодня, а затем прекращение церемоний до коронации, за исключением следующего понедельника, когда она должна принять адрес лорд-мэра и олдерменов, сидя на троне в сопровождении подружек невесты. Вчера произошел смешной случай; лорд Уэстморленд, не очень молодой и не зоркий, принял леди Сару Ленокс за королеву, встал перед ней на колени и поцеловал бы ей руку, если бы она не помешала ему. Люди думают, что канцлер Оксфорда был естественно привлечен кровью Стюартов. Так же комично видеть Китти Дэшвуд, знаменитую старую красавицу оксфордских якобитов, живущую во дворце в качестве дуэньи при королеве. Она и миссис Боутон, древняя Делия лорда Литтлтона, снова ожили при молодом дворе, который никогда о них не слышал. Вот, думаю, вы не могли бы получить более подробный отчет о королевской свадьбе из Геральдической палаты. Прощайте!

Ваш покорный слуга,

ГОРАЦИЙ СЭНДФОРД. Мекленбургский герольдмейстер.

КОРОНАЦИЯ И ПОСЛЕДУЮЩИЕ ВЕСЕЛЬЯ.

ГРАФИНЕ ЭЙЛСБЕРИ. СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ, 27 сентября 1761 г.

Вы подлая, корыстная женщина. Если бы вам не нужны были истории о свадьбах и коронациях, и не было бы дел, которые нужно провернуть с муслином, кусочком фарфора и контрабандными товарами, о вас никогда бы не слышали. Когда вы ни в чем не нуждаетесь, вы можете резвиться с грефье и бургомистрами и быть такой же веселой в канаве, как сама леди-лягушка. Как только ваше любопытство разгорается или ваш батист конфискуют, вы вспоминаете о добром кузене в Англии и, как говорили двести лет назад, начинаете писать «на коленях своего сердца». Ну что ж! Я существо с мягким характером, я прощаю вас.

[Иллюстрация: БИБЛИОТЕКА, СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ]

Моя геральдика была гораздо больше оскорблена на коронации дамами, которые шли, чем теми, кто шел не на своем месте; однако я не был так опасно разгневан, как леди Каупер, которая отказалась сделать шаг вместе с леди Маклсфилд; и когда она была наконец вынуждена объединиться с ней, она пустилась в рысь, как будто намеревалась доказать древность своего рода, маршируя так же бодро, как фрейлина королевы Гвиневры. Это было, по правде, славное зрелище. Море голов на Палас-ярде, гвардейцы, конные и пешие, леса, балконы и процессия превзошли воображение. Зал, когда его осветили, был благороден; но они позволили всему параду вернуться в него в темноте, чтобы его Величество мог удивиться тому, как быстро загорелись бра. Чемпион действовал хорошо; у других паладинов не было ни грации, ни живости Ринальдо. Лорд Эффингем и герцог Бедфорд были неловкими странствующими рыцарями; а лорд Талбот имел не больше достоинства, чем фигура генерала Монка в аббатстве. Одежда пэров в высшей степени некрасива; но пэрессы искупили все недостатки. Ваша дочь Ричмонд, леди Килдэр и леди Пембрук были прекрасны, как Грации. Леди Рочфорд, леди Холдернесс и леди Литтлтон выглядели чрезвычайно хорошо в тот свой день; а что касается тех, кто был днем ранее, герцогиня Квинсбери, леди Уэстморленд и леди Албемарл были удивительны. Леди Харрингтон была благородна на расстоянии и так покрыта бриллиантами, что вы подумали бы, будто она велела кому-то, как Фальстаф: «Ограбь для меня казначейство». Леди Нортгемптон тоже была очень великолепна и выглядела красивее, чем я видел ее в последнее время. Леди Спенсер и леди Болингброк были не худшими фигурами там. Герцогиня Анкастер [хозяйка гардеробной] шла одна за королевой с большим величием; и были две новые шотландские пэрессы, которые понравились всем, леди Сазерленд и леди Данмор. Напротив, были леди П——, которая надела парик, и старая Э——, которая содрала свой; леди С——, вдовствующая Э——, и леди Сэй и Сил, с ее угольно-черными косами и угольно-белыми волосами. Ну что ж! Все было восхитительно, но не наполовину так очаровательно, как то, что все закончилось. Болтовня, которую слышали об этом шесть недель до этого, и усталость дня не могли быть компенсированы простым кукольным представлением; а кукольным представлением это и было, хотя и стоило миллион. Королева так весела, что у нас не будет недостатка в зрелищах; она была в Опере, «Опере нищего» и «Репетиции», а два вечера назад возила короля в Ренела.

Некоторые из пэресс были так влюблены в свои мантии, что любезно демонстрировали себя целый день до этого всем гостям, которых их слуги могли пригласить посмотреть на них. Горничная из Ричмонда просила разрешения остаться в городе, потому что герцогиню Монтроз можно было увидеть только с двух до четырех. Герольды были так невежественны в своем деле, что, хотя им платили только за то, чтобы регистрировать лордов и леди и все, что к ним относится, они давали объявления в газеты об именах и местах жительства пэресс. Король жаловался на такие упущения и на отсутствие прецедента; лорд Эффингем, граф-маршал, сказал ему, что это правда, в этом ведомстве была большая небрежность, но теперь он позаботился о регистрации адресов, так что следующая коронация будет проведена с величайшим порядком, какой только можно вообразить. Король был так развлечен этой лестной речью, что заставил графа повторить ее несколько раз.

По этому случаю можно было увидеть, до какой отметки дошло расточительство в Англии. На коронации Георга II моя мать отдала сорок гиней за столовую, леса и спальню. Точно такая же квартира, только с несколько худшим видом, в этот раз была оценена в триста пятьдесят гиней — терпимый рост за тридцать три года! Платформа от Сент-Маргаретс-Раундхаус до церковной двери, которая раньше сдавалась за сорок фунтов, в этот раз пошла за две тысячи четыреста фунтов. Еще больше было отдано за места внутри аббатства. Пребендариям хотелось бы коронации каждый год. Король заплатил девять тысяч фунтов за наем драгоценностей; правда, в прошлый раз моему отцу стоило тысячу четыреста фунтов украсить бриллиантами леди Орфорд.

ПРИДВОРНЫЙ БАЛ — ПАМФЛЕТЫ О МИСТЕРЕ ПИТТЕ — ПЕСНЯ ГРЕЯ.

ГРАФИНЕ ЭЙЛСБЕРИ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 28 ноября 1761 г.

Дорогая мадам, — Вы так плохи и так хороши, что я не знаю, как с вами обращаться. Вы даете мне каждый знак доброты, кроме того, чтобы дать мне услышать о вас. Вы присылаете мне очаровательные рисунки, как только я беспокою вас поручением, и вы даете леди Сесилии [Джонстон] поручения по поводу пустяков моего сочинения, самым любезным образом. Я взял последние на себя. «Беглые пьесы» и «Каталог королевских и знатных авторов» будут доставлены вам напрямую. Леди Сесилия и я согласны в том, как мы оплакиваем очаровательные ужины там, каждый раз, когда проходим мимо угла Уорик-стрит! У нас есть небольшое утешение ради вас и нас самих, в вере, что кампания закончена, по крайней мере на этот год — но нам говорят, что она возобновится здесь или в Ирландии. Вы не имеете к этому никакого отношения. Наша политика, я думаю, скоро станет такой же горячей, как наша война. Чарльз Тауншенд будет генерал-лейтенантом при мистере Питте. Герцог Бедфорд — хранитель печати; лорд Томонд — казначей; лорд Джордж Кавендиш — контролер.

Развлечения, вы знаете, мадам, никогда не бывают на пике до Рождества; тем не менее оперы процветают довольно хорошо: те, что по вторникам, перенесены на понедельники, потому что королева любит бурлетты, а король не может ходить по вторникам, в свои почтовые дни. В те вечера у нас средняя передняя ложа, огороженная перилами, где леди Мэри [Коук] и я сидим в печальном величии, как лорд-мэр и леди-майорша. Позавчера вечером был частный бал при дворе, который начался в половине седьмого, длился до часа и закончился без ужина. Король танцевал все время с королевой, леди Августа — со своими четырьмя младшими братьями. Другими участниками были: две герцогини, Анкастер и Гамильтон, которые танцевали мало; леди Эффингем и леди Эгремонт, которые танцевали много; шесть фрейлин; леди Сьюзан Стюарт, как сопровождающая леди Августу; и леди Кэролайн Рассел и леди Джейн Стюарт, единственные женщины не из семьи. Леди Нортумберленд в Бате; леди Уэймут рожает; леди Болингброк была там в ожидании, но в черных перчатках, поэтому не танцевала. Мужчины, помимо королевских особ, были лорды Марч и Эглинтон, из спальни; лорд Кантлу, вице-камергер; лорд Хантингдон; и четыре незнакомца, лорд Мандевиль, лорд Нортгемптон, лорд Саффолк и лорд Грей. Никаких сидящих, кроме принцессы, герцогини Бедфорд и леди Бьют.

Если бы не этот бал, я не знаю, как бы я составил приличное письмо. Памфлеты о мистере Питте[1] — это весь разговор, и ни один из них не стоит того, чтобы отправлять через воду: по крайней мере, я, о котором говорят, что я пишу некоторые из них, так думаю; по чему вы можете заметить, что я не очень польщен этим обвинением. Должны быть новые персонажи, по крайней мере, прежде чем я буду писать на какой-либо стороне. — Мистер Питт и герцог Ньюкасл! Я бы так же скоро подумал о том, чтобы сообщить миру, что мисс Чадли не весталка. Вам больше понравится увидеть несколько слов, которые мистер Грей написал по просьбе мисс Спид на старый мотив Джеминиани; мысль взята из французского.

I. Тирсис, когда мы расставались, клялся, что до весны вернется. Ах! Что означает тот фиалковый цветок и бутон, украшающий терновник! Это жаворонок взлетел вверх, это соловей запел.

II. Праздные ноты! Несвоевременная зелень! Зачем эта тщетная спешка! Западные ветры и безмятежное небо не всегда говорят о том, что зима прошла. Перестаньте волновать мои сомнения, мои страхи; пощадите честь моей любви.

Прощайте, мадам, ваш самый верный слуга.

[Сноска 1: Мистер Питт недавно ушел с поста государственного секретаря, будучи переголосованным в кабинете министров, который отклонил его предложение объявить войну Испании; и он принял пенсию в 3000 фунтов стерлингов в год и пэрство для своей жены — действия, которые Уолпол осуждает не в одном письме и которые вызвали комментарии во многих кругах.]

СМЕРТЬ ЦАРИЦЫ ЕЛИЗАВЕТЫ — ПРИЗРАК С КОК-ЛЕЙН — ВОЗВРАЩЕНИЕ В АНГЛИЮ ЛЕДИ МЭРИ УОРТЛИ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 29 января 1762 г.

Поздравляю вас, господин министр; царица [Елизавета] умерла. Поскольку мы завоевали Америку в Германии[1], я надеюсь, мы захватим Испанию этими похоронами в Петербурге. И все же не будем слишком быстро обольщаться; ничто так не похоже на королеву, как король, ничто так не похоже на предшественника, как преемник. Фавориты принца Прусского, которые так много страдали за него, были горестно разочарованы, когда он стал нынешним славным монархом; они нашли английскую максиму верной, что король никогда не умирает; то есть достоинство и страсти короны никогда не умирают. Мы были не намного меньше лишены наших надежд после кончины Филиппа V. Великий князь[2] [Петр III] был провозглашен царем в армии в Померании; он может любить завоевания, как эта армия, или не знать, что она завоевывает, как его тетя. Однако мы не можем пострадать больше от этого события. Я бы расстался с императрицей-королевой при не лучших перспективах.

[Сноска 1: «Мы завоевали Америку в Германии». Это цитата из хвастливой речи мистера Питта о завоевании Канады.]

[Сноска 2: Великий князь (Петр III) был женат, к своему несчастью, на Екатерине, принцессе Ангальт-Цербстской, чей любовник, граф Орлов, убил его до конца лета по приказу жены; и в августе она приняла управление и была коронована со всей должной торжественностью как царица или императрица. У Уолпола были основания говорить, что «ничто так не похоже на предшественника, как преемник», поскольку по характеру Елизавета была близка к Екатерине.]

Мы еще не захватили галеоны и не уничтожили испанский флот. И они не поработили Португалию, и вы не совершили триумфальный въезд в Неаполь. Мой дорогой сэр, вы видите, как вам повезло, что вы не поехали туда; вы ведь не завидуете сэру Джеймсу Грею? Пожалуйста, не делайте никаких категорических требований маршалу Ботта[1] и не будьте вынуждены отступить в Ливорно, потому что на них не ответили. Нам нужны союзники; сохраните нам нашего друга, Великого герцога Тосканского. Мне чрезвычайно нравится ваш ответ Ботта, но я боюсь, что Венский двор невосприимчив к стыду. Апостольская и религиозная императрица ни на йоту не лучшая христианка, ни на йоту не меньшая женщина, чем покойная русская императрица, которая дала такие доказательства того, что она женщина.]

[Сноска 1: Маршал Ботта был главнокомандующим в Тоскане.]

У нас наготове мощная экспедиция; пункт назначения не разглашается. Германская война теряет позиции с каждым днем; однако все еще в зародыше. Мои последующие письма вряд ли будут такими бесплодными и нерешительными. Я пишу больше, чтобы доказать, что ничего нет, чем чтобы рассказать вам что-либо.

Вы ошибались, я полагаю, насчет Графтонов; они не уезжают из Турина, пока Джордж Питт не приедет, чтобы занять их дом там. Я действительно беспокоюсь о судьбе моего письма к герцогине [Графтон]; мне было бы больно, если бы оно пропало; у нее были бы основания считать меня очень неблагодарным.

Я передал ваше письмо мистеру Т[омасу] Питту; он был очень несчастлив с момента своего прибытия — потерял свою любимую сестру при родах. Лорд Тависток, я слышал, написал отчеты о вас, которые доставили мне большое удовольствие.

Мне стыдно говорить вам, что мы снова погрузились в вопиющую сцену глупости. Царящая мода — это призрак[1] — призрак, который не прошел бы проверку в самом ничтожном монастыре в Апеннинах. Он только стучит и скребется; не претендует на то, чтобы появиться или говорить. Духовенство дает ему свое благословение; и весь мир, будь то верующие или неверующие, идет его слушать. Я, к числу которых вы можете догадаться, иду завтра; ибо так же модно посещать призрака, как и принца Мекленбургского, который только что прибыл. Я еще не видел его, хотя и оставил свое имя для него. Но я скажу вам, кто тоже приехал — леди Мэри Уортли[2]. Я ходил вчера вечером навестить ее; даю вам слово, и вы, кто знает ее, поверили бы мне и без него, следующее — верное описание. Я нашел ее в маленькой жалкой спальне меблированного дома, с двумя сальными свечами и бюро, покрытым кастрюлями и сковородками. На голове, в полном смысле слова, у нее был старый черный кружевной капюшон, обернутый вокруг так, чтобы скрыть все волосы или отсутствие волос. Никакого платка, но до самого подбородка своего рода мужской сюртук, называющий себя pet-en-l'air, сделанный из темно-зеленой (зеленой, я думаю, она была) парчи, с цветными и серебряными цветами, и подбитый мехом; корсаж на шнуровке, грязная бумазейная юбка в веточках, бархатные муфты на руках, серые чулки и туфли. Ее лицо изменилось меньше за двадцать лет, чем я мог себе представить; я сказал ей об этом, и она была не настолько терпима двадцать лет назад, чтобы ей нужно было принимать это за лесть, но она приняла, и буквально дала мне пощечину. Она очень живая, все ее чувства совершенны, ее языки так же несовершенны, как всегда, ее алчность больше. Она развлекала меня сначала только дороговизной провизии в Хелвоте. Только с итальянцем, французом и пруссаком, все мужчины-слуги, и кем-то, кого она называет старым секретарем, но чей возраст до его появления будет сомнительным; она принимает весь мир, который идет поклониться ей как королеве-матери[3], и запихивает их в эту конуру. Герцогиня Гамильтон, которая вошла сразу после меня, была так удивлена и развлечена, что не могла говорить с ней от смеха. Она говорит, что оставила всю свою одежду в Венеции. Я действительно жалею леди Бьют; каким будет прогресс такого начала!

[Сноска 1: Он был известен как призрак с Кок-лейн. Девушка на этой улице утверждала, что ее по ночам посещает призрак, который может раскрыть убийство и который давал ей знаки своего (или его) присутствия стуками и царапаньем, которые были слышны другим людям в комнате, кроме нее самой; и в конце концов она зашла так далеко, что заявила, что призрак обещал сопровождать свидетеля, который может быть выбран, в склеп под церковью Святого Иоанна в Клеркенвелле, где было похоронено тело предполагаемой жертвы. Ее история вызвала такое волнение, что в конце концов доктор Джонсон, доктор Дуглас (впоследствии епископ Солсберийский) и один или два других джентльмена предприняли расследование этого дела, которое доказало вне всякого сомнения, что это был трюк, хотя они не могли обнаружить, как он был выполнен, и не могли заставить девушку признаться; и Джонсон написал отчет об их расследованиях и вердикте, который был опубликован в «Джентльменском журнале» и газетах того времени (Босуэлл, «Жизнь Джонсона», 1763 г.).]

[Сноска 2: Леди Мэри Уортли была дочерью герцога Кингстона и женой мистера Уортли, нашего посла в Константинополе. Она была самой образованной леди восемнадцатого века. Христианская Европа обязана ей введением практики прививания оспы, о которой она услышала во время своего пребывания в Турции и в эффективности которой она была настолько убеждена, что приказала привить своих собственных детей; и, опубликовав успех в их случае, она привела к ее широкому распространению. Это спасло бесчисленное количество жизней в восемнадцатом веке и было, по сути, родителем вакцинации, которая заменила ее и которая является просто прививкой материалом, полученным из другого источника, коровы. Она также была писательницей с хорошей репутацией благодаря лирическим одам и светским стихам и т.д., и, прежде всего, благодаря своим письмам, большинство из которых адресованы ее дочери, леди Бьют (как письма мадам де Севинье — ее дочери, мадам де Гриньян), и которые ни в чем не уступают письмам французской леди в живом остроумии, в то время как по разнообразию своих тем они намного превосходят их, давая описание турецких пейзажей и нравов, а также нравов других стран, которые ее муж посещал с различными дипломатическими миссиями, в то время как письма мадам де Севинье по большей части ограничены сплетнями парижских кружков. Ее работы занимают пять томов; но то, что у нас есть, — это лишь малая часть того, что мы могли бы иметь. Д'Израэли отмечает, что «мы потеряли много ценной литературы из-за нелиберальных или злобных потомков ученых и изобретательных людей. Многие письма леди Мэри Уортли Монтегю были уничтожены, как я информирован, ее дочерьми, которые воображали, что семейная честь была принижена добавлением к ней литературы. Некоторые из ее лучших писем, недавно опубликованных, были найдены зарытыми в старом сундуке. Это огорчило бы дочь ее светлости, если бы она услышала, что ее мать была британской Севинье» («Любопытные факты литературы», i. 54); и, как будет видно в последующем письме (№ 67), Уолпол подтверждает Д'Израэли. Леди Мэри была одно время другом и корреспондентом Поупа, который впоследствии, по неизвестной причине, поссорился с ней и сделал ее предметом некоторых из самых позорных пасквилей, которые когда-либо выходили даже из-под его пера.]

[Сноска 3: Она была матерью леди Бьют, жены премьер-министра. — УОЛПОЛ.]

Король Франции признал внебрачного сына[1] и дал ему поместье, которое досталось от маршала Бель-Иля, с титулом графа де Жизора. Мать, кажется, зовут Матиньон или Маквиньон. Мадам Помпадур была Вирсавией, которая представила эту Ависагу. Прощайте, мой дорогой сэр!

[Сноска 1: Это был ложный слух. — УОЛПОЛ.]

ЕГО СОБСТВЕННЫЕ «АНЕКДОТЫ ЖИВОПИСИ» — ЕГО КАРТИНА СВАДЬБЫ ГЕНРИХА VII — СРАВНЕНИЕ БЕРНЕТОМ ТИБЕРИЯ И КАРЛА II — «ПУТЕШЕСТВИЯ» АДДИСОНА.

ПРЕПОДОБНОМУ ГЕНРИ ЗАУЧУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 20 марта 1762 г.

Я рад, что вы довольны, сэр, моими «Анекдотами живописи»; но я сомневаюсь, что вы слишком хвалите меня: это была легкая задача, когда у меня были собраны материалы, и я не хотел бы, чтобы труды сорока лет, что было случаем Вертью, были обесценены в угоду работе четырех месяцев, что составляет почти всю мою заслугу. Стиль стал, в некотором роде, механическим делом, и если бы к глубоким древним знаниям наши антиквары добавили немного современного чтения, чтобы отполировать свой язык и исправить свои предрассудки, я не вижу, почему книги по древностям не могли бы быть сделаны такими же занимательными, как сочинения на любую другую тему. Если бы Том Херн жил в мире, он мог бы написать приятную историю танцев; по крайней мере, я уверен, что многие современные тома читаются только потому, что они написаны на диалекте века.

Я очень обязан вам, дорогой сэр, за ваши замечания; они займут свое должное место, когда работа перейдет ко второму изданию, ибо природа ее как записи обеспечит это. Некоторые из ваших заметок требуют немедленного ответа: епископ Имолы произнес брачное благословение на свадьбе Генриха VII, что заставило меня предположить, что он и есть тот человек, который изображен.[1]

[Сноска 1: В предыдущем письме Уолпол упоминает, что Вертью (гравер) оспаривал предмет этой картины, потому что лицо короля не было похоже на другие его изображения; но Уолпол был убежден в правильности своего описания, потому что оно похоже на лицо на шиллингах Генриха, «которые более аутентичны, чем картины».]

Бернет, который был больше судьей характеров, чем статуй, упоминает сходство между Тиберием и Карлом II; но, что касается лиц, не могло быть более нелепого предубеждения; у Карла было длинное лицо, с очень сильными линиями и узковатым лбом; у Тиберия очень квадратное лицо и плоский лоб, с чертами лица, скорее деликатными в пропорции. Я исследовал это воображаемое сходство и не вижу для него никаких оснований. Это похоже на «Путешествия» мистера Аддисона[1], о которых так верно было сказано, что он мог бы сочинить их, не выезжая из Англии. Есть своего рода натуралисты, которые рассортировали качества ума и отвели им особые повороты черт лица и цвета кожи. Было бы гораздо легче доказать, что каждая форма была наделена каждым пороком. Много слышали о силе самого Бернета; однако я осмелюсь сказать, что он не считал себя похожим на Карла II.

[Сноска 1: Именно Филдинг в своем «Путешествии в Лиссабон» дал такую характеристику «Путешествиям» Аддисона.]

Мне прискорбно, сэр, слышать, что ваши глаза страдают; берегите их; ничто не может заменить удовлетворение, которое они приносят: их следует беречь как единственного друга, который не устанет от вас, когда вы станете старым и когда вы меньше всего захотите зависеть от других в развлечениях. Я искренне желаю вам счастья и здоровья в этом и во всем остальном.

РОЖДЕНИЕ ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО — ЦАРИЦА — ИСТОРИЧЕСКИЕ КРИТИКИ ВОЛЬТЕРА — ОГРОМНАЯ ЦЕННОСТЬ СОКРОВИЩ, ПРИВЕЗЕННЫХ НА «ГЕРМИОНЕ».

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 12 августа 1762 г.

Сегодня утром родился принц Уэльский [Георг IV]; перспективы вашего старого соседа [Претендента] в Риме не улучшаются; у Ганноверского дома будет достаточно членов в своей собственной семье, чтобы защитить свою корону — если только они не женятся на принцессе Ангальт-Цербстской. Какая шокирующая трагедия это уже доказала! Сегодня прибыл манифест, от которого бросает в дрожь! Эта северная Аталия, которая имеет скромность не называть своего убитого мужа в этом свете, называет его своим соседом; и, как будто весь мир — дикари, как русские, делает вид, что он внезапно умер от болезни, которая никогда не была быстрой; насмехается над Небом притязаниями на милосердие и благочестие; и нагромождает дополнительную бесчеловечность на человека, которого она свергла и убила, приписывая его смерть суду Провидения. Короче говоря, это язык узурпации и крови, которому советуют и который оправдывают священники! Это Брюнхильда[1] и архиепископ!

[Сноска 1: Брюнгильда (в современных английских исторических трудах именуемая Брунхильдой) была женой Сигиберта, короля Австразии (той области Франции, что лежит между Маасом и Рейном), сына Хлотаря I. В «Универсальном биографическом словаре» о ней сказано: «Эта принцесса, привлекательная своей красотой, умом и осанкой, имела несчастье обладать огромным влиянием на своего мужа и упустить из виду тот факт, что даже суверены не всегда могут безнаказанно мстить». Ее сестра Гальсвинта, жена Хильперика, короля Нейстрии (области между Луарой и Маасом), была убита Фредегондой, и Брюнгильда, решив отомстить, убедила Сигиберта начать войну против Хильперика, который женился на Фредегонде. Он одержал победу, но Фредегонда ухитрилась организовать и его убийство, после чего Брюнгильда стала пленницей Фредегонды. Однако Меровей, сын Хильперика, влюбился в нее, женился на ней и, сбежав из Руана, укрылся в Австразии. Наконец, в 595 году Фредегонда умерла, и Брюнгильда подчинила себе большую часть Нейстрии, правя с огромной, но беспринципной энергией. Она покровительствовала святому Августину в его миссии в Англию; она строила больницы и церкви, заслужив своим рвением в этих делах хвалебное письмо от папы Григория Великого. Но, будучи уже в летах, она в то же время предалась жизни, полной возмутительной распущенности. Однако роковой для нее стала не распутная жизнь, а проявленное ею намерение создать в Австразии и Нейстрии твердую монархию путем подавления чрезмерного могущества знати. Вельможи собрали армию, чтобы напасть на нее; она была побеждена и вместе с четырьмя своими правнуками, сыновьями ее внука, короля Теодориха, оставленными под ее опекой, попала в руки знати, которая предала ее смерти с особой жестокостью и унижением. (См. Китчин, «История Франции», т. I, стр. 91.)]

Я видел первое донесение мистера Кита; в целом мое описание было довольно точным, но он не упоминает Ивана. Заговор продвинулся вперед, когда один из членов банды был схвачен, хотя и по другому делу; они решили, что их раскрыли. Орлов, один из них, поспешил к царице и сказал ей, что медлить нельзя. Она была готова ко всему; более того, сама выступила во главе четырнадцати тысяч человек и артиллерийского обоза против своего мужа, но, будучи не единственной Алекто в Московии, она заручилась поддержкой княгини Дашковой, нимфы моложе двадцати лет, сестры любовницы царя. Это была не последняя, как я вам говорил, а жена канцлера, которая пожертвовала орденом Святой Екатерины. Не знаю, что чувствует лорд Бакингем [английский посланник в Санкт-Петербурге], но если только не ради того, чтобы вызвать бурю против этой северной фурии, ничто не могло бы подкупить меня ступить в ее владения. Будь она жрицей скифской Дианы, она бы по собственному выбору принесла в жертву своего брата. Похоже, она не вырождается; ее мать была честолюбива и страстно любила интриги; она ездила в Париж и изо всех сил предавалась политике.

Мир цивилизовался до такой степени, что начали возникать сомнения, не являются ли древние истории древними легендами. Вольтер обелил половину жертв церкви и честолюбия. О! Никогда не было такого человека, как Борджиа[1]; эта лига казалась вымыслом. К чести бедных историков, убийства королей Франции и Португалии — величеств, все еще живущих вопреки Дамьену и иезуитам, — а также свержение и убийство царя вернули некоторую достоверность летописям прошлых веков. Тацит восстанавливает свою репутацию благодаря петербургскому изданию.

[Сноска 1: Борджиа-отец был папой Сикстом VI; Чезаре Борджиа был сыном — оба одинаково печально известны своими преступлениями, и особенно убийствами с помощью яда.]

Мы со дня на день ждем окончательного курьера из Парижа. Теперь говорят, что они просят времени, чтобы отправить гонца в Испанию. Что? Просить разрешения бросить их? Испанцы, не столь расторопные в узурпации, как московиты, не добились никаких успехов в Португалии. Их нелепые манифесты появились слишком рано. Царица и княгиня Дашкова ждут, пока удар не будет нанесен. Право, мой дорогой сэр, ваша Италия становится немодно невинной — если вы не будете осторожны, архиепископ Новгородский своими преступлениями заслужит право возглавить христианскую церковь[1]. Боюсь, мой друг, добрый Бенедикт, заразил вас всех своими добродетелями.

[Сноска 1: То есть папа Бенедикт XIV.]

Видите, как эта русская революция захватила каждую клеточку моей головы — принц Уэльский упомянут в одной строке, мир — в другой. Я даже не сказал вам, что сокровища «Гермионы»[1], оцениваемые в восемьсот тысяч фунтов, проследовали сегодня утром мимо конца моей улицы на двадцати одной повозке. О Гаване я не мог бы рассказать вам ничего, даже если бы захотел; люди начинают терять терпение, не получая оттуда известий. Прощайте!

[Сноска 1: В августе 1761 года сэр Дж. Покок взял Гавану, столицу Кубы. В сентябре коммодор Корниш и полковник Дрейпер взяли Манилу, главный город Филиппинских островов; и сокровища, найденные только в Маниле, превысили сумму, упомянутую здесь Уолполом, и все же не сравнялись с теми, что были привезены из Гаваны, как Уолпол упоминает в последующем письме.]

Видите, я становлюсь пунктуальным корреспондентом, когда императрицы совершают убийства.

ПЕРЕГОВОРЫ О МИРЕ — КРЕЩЕНИЕ ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО.

ДОСТОПОЧТЕННОМУ Г. С. КОНУЭЮ. СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ, 9 сентября 1762 г.

Nondum laurus erat, longoque decentia crine Tempora cingebat de quâlibet arbore Phoebus.[1]

[Сноска 1: Цитата из Овидия, «Метаморфозы», I, 450.]

Это намек вам на то, что, поскольку Феб, который определенно был выше вас, мог довольствоваться каштановым венком или любой короной, какую находил, вы должны иметь смирение довольствоваться отсутствием лавров, когда их взять негде: вы охотились за ними повсюду и приложили немало усилий в этом старом питомнике — Германии, и, кстати, заставили меня содрогнуться вашим последним журналом; но вы должны примириться с quâlibet other arbore; вы должны вернуться к своим собственным плантациям. Герцог Бедфорд в ярости отправился заключать мир[1], ибо он не может быть миролюбивым даже сдержанно; и к этому времени, полагаю, герцог де Ниверне распаковывает свою долю олив dans la rue de Suffolk Street. Я говорю «полагаю», ибо я, в отличие от моих друзей в «Артурс», не вскакиваю в почтовую карету, чтобы увидеть каждую новинку. Мои две государыни, герцогиня Графтон и леди Мэри Коук, прибыли, и все же я не видел ни Полли, ни Люси. Первая, как я слышу, совершенно француженка; вторая — столь же абсолютно англичанка.

[Сноска 1: «6 сентября герцог Бедфорд отплыл в качестве посла из Англии; 12-го герцог де Ниверне высадился в качестве посла из Франции. Из этих двух вельмож Бедфорд, хотя и хорошо сведущий в делах, был, пожалуй, в некоторой степени непригоден для профессии Темпла или Гондомара из-за своего вспыльчивого характера; а Ниверне был знаменит лишь своими изящными манерами и милыми песенками» (лорд Стэнхоуп, «История Англии», гл. 38).]

Что ж! Но если вы настаиваете на том, чтобы не снимать кирасу, вы можете найти случай ее надеть. Буря сгущается. Лондонский Сити готов поднять свое знамя; измена — это bon-ton в той части города; крамольные листки расклеены на каждом углу: более того, мое соседство не лишено модных веяний; они появились у нас в Брентфорде и Кингстоне. Мир — вот клич[1]; но для веса они добавляют все оскорбительные ингредиенты, какие только могут собрать. Говорят об отставке вашего друга герцога Девонширского, а что касается герцога Ньюкаслского, то это так напоминает ему конец времен королевы Анны, что, полагаю, он надеется снова стать министром еще на сорок лет.

[Сноска 1: «Мир — вот клич». Это был Парижский мир, окончательно заключенный лишь в феврале следующего года. Условия в нашу пользу были настолько неадекватны нашим успехам в войне, что договор вызвал всеобщее негодование; настолько сильное, что лорд Бьют, премьер-министр, побоялся предстать перед открытием парламента и ушел в отставку, после чего его сменил мистер Джордж Гренвиль. Это стало предметом сурового, но не незаслуженного комментария в знаменитом «Норт-Бритоне», № 45, за авторством Уилкса.]

Тем временем из Гаваны приходят лишь мрачные новости; «Gazette», которая ни за что на свете не стала бы лгать, сообщает, что мы потеряли всего четырех офицеров; свет, который не столь щепетилен, говорит, что наши потери велики. Но какое шокирующее известие для тех, у кого там Гарри Конуэи! «Gazette» обрывается на том, что они должны были идти на штурм на следующий день! В целом это рассматривается как подготовка к худшим новостям.

Наш следующий монарх [Георг IV] был крещен вчера под именем Георг Август Фредерик; восприемниками были принцесса, герцог Камберлендский и герцог Мекленбургский; церемонию совершил епископ Лондонский. Кровать королевы, великолепная и, говорят, со вкусом оформленная, была установлена в большом парадном зале: хотя она и не должна принимать гостей официально, все выглядит так, будто они намеревались, чтобы люди там присутствовали, так как всех, кто явился, допустили, а их было очень мало, ибо об этом не было объявлено; полагаю, чтобы избежать слишком большой толпы: все, кого я слышал названными, помимо тех, кто был при дворе, — это герцогиня Куинсберри, леди Далкит, миссис Гренвиль и еще около четырех дам.

СОКРОВИЩА ИЗ ГАВАНЫ — КОРОЛЕВСКИЙ ВИЗИТ В ИТОН — СМЕРТЬ ЛЕДИ МЭРИ — СОКРЫТИЕ ЕЕ РАБОТ — «ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ» ВОЛЬТЕРА.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ, 3 октября 1762 г.

Теперь я в долгу перед вами только за мир, ибо вот и Гавана. Вот она, следующая за отчаянием и сопровождаемая славой, богатством и двенадцатью линейными кораблями; не все в целости, ибо четыре уничтожены. Добыча — это неблагородный термин — я должен сказать, награбленное или трофеи, что является более классическим словом для таких героев, как мы, составляет по меньшей мере полтора миллиона. Доля лорда Албемарла составит около 140 000 фунтов стерлингов. Хотел бы я знать, сколько это в талантах или великих сестерциях. Что для меня лучше всего, так это то, что мы потеряли всего шестнадцать сотен человек; но, увы! Большинство больных выздоровели! Каким трогательным объектом была бы леди Албемарл в триумфе, окруженная тремя своими победоносными сыновьями; ведь на кону у нее было трое! Моя подруга леди Херви[1] тоже очень счастлива; ее сын Август особенно отличился, привез новости и по пути захватил богатый французский корабль, направлявшийся в Ньюфаундленд с военными припасами. Я, конечно, не намерен умалять заслуги того, кто привел в движение весь этот дух, но вы видите, что мы можем побеждать, даже когда мистер Питт за плугом.

[Сноска 1: Леди Херви, вдова лорда Фанни и Споруса, как называл его Поуп, была прекрасной «Молли Лепел», воспетой лордом Честерфилдом.

Had I Hanover, Bremen, and Verden And likewise the Duchy of Zell, I would part with them all for a farden, Compared with sweet Molly Lepel.

Трое из ее сыновей унаследовали графский титул Бристоля.]

Экспресс прибыл, когда герцог де Ниверне обедал с лордом Бьютом. Говорят, что радость компании проявилась с недостаточной вежливостью — надеюсь, нет; я бы не стал ликовать перед одним человеком, да еще и министром мира; это должно было бы происходить перед лицом всей Европы, если бы я присвоил себе то господство, которое французы привыкли себе приписывать; и я не верю, что это произошло; не все в компании так очарованы этим событием. Они не совсем убеждены, что это облегчит умиротворение, да и я не уверен, что облегчит. Лондонский Сити не снизит своих надежд, видов и ожиданий в отношении этого приобретения. Что ж, если мы сможем мудро лавировать между высокомерием от успеха и нетерпением к миру, мы сможем обеспечить нашу безопасность и спокойствие на многие годы. Но они еще не прибыли, и я не слышу ничего, что говорило бы мне, что мир будет непременно заключен. Франция хочет мира; сомневаюсь, что она желает его. Как его католическое величество воспримет это, угадать невозможно. Мой добрый друг, мы не за столом с господином де Ниверне, так что мы можем улыбнуться этому последствию семейного пакта. Двенадцать линейных кораблей и Гавана! — это подобает людям, которые не могут удержать свое, делить мир между собой!

Ваш племянник Фут произвел очаровательное впечатление; король и королева отправились из Виндзора посмотреть Итон; он капитан оппиданов и произнес перед ними речь с большим успехом. Она была на английском, что правильно; почему мы должны говорить с нашими королями на латыни, а не на русском или ирокезском? Разве сейчас время стыдиться своей страны? Доктор Барнард, директор, — это Питт среди директоров, и он поднял школу до самого процветающего состояния, которое она когда-либо знала.

Леди Мэри Уортли[1] оставила двадцать один большой том в прозе и стихах в рукописях; девятнадцать достались леди Бьют и не скоро увидят свет. Два других леди Мэри по пути отдала кому-то в Голландии и перед смертью выражала большое беспокойство, чтобы их опубликовали. Ее семья в ужасе, что это может произойти, и пыталась их заполучить: пока человек непреклонен. Хотя я не сомневаюсь, что это смесь лжи и скандалов, я бы хотел их увидеть. Она была одарена и многое видела. Истина часто лежит на дне таких сочинений и проявляется здесь и там без намерения автора. Осмелюсь сказать, что в целом эти работы похожи на «Мемуары» мадам дель Поццо. Леди Мэри была остроумнее и несколько деликатнее; их манеры и мораль были во многом схожи.

[Сноска 1: В примечании к этому письму, впоследствии добавленном Уолполом, он сокращает это число до семнадцати, говоря: «Правда, что леди Мэри оставила семнадцать томов своих работ и воспоминаний. Она отдала свои письма из Константинополя мистеру Соудену, священнику английской церкви в Роттердаме, который их опубликовал; и за день до смерти она отдала ему те семнадцать томов с наказом опубликовать и их; но через два дня человек получил от лорда Бьюта церковный приход, а леди Бьют получила семнадцать томов».]