«Письма к неизвестной»

Прощайте, дорогой друг. Я очень хочу увидеть вас снова во плоти.

CCLXXXVI

Cannes, January 2, 1866.

Дорогой друг: я не знал, куда вам писать, и поэтому не писал раньше. Вы ведете такую кочевую жизнь, что никто не знает, где вас застать. Я ужасно сожалел, что не настиг вас между Парижем и ——, вашими двумя обычными логовищами. Вы вошли в привычку подчинять себя, говоря фразеологией сен-симонистов моей молодости. То вы жертва рыбаков в ——, то, и гораздо чаще, вы жертва того ребенка, которого обожаете, так что больше нет никакой возможности видеться с вами, как в старые добрые времена, когда прогулки с вами доставляли мне такое счастье. Вы их помните?

Я прибыл сюда в довольно болезненном состоянии после недели в Компьене, проведенной в узких брюках, со всем возможным терпением. Меня пытались удержать пьесой господина де Масса, но я решительно воспротивился и бежал в это место, где солнце произвело свой обычный эффект. Из трех дней два были хорошими; третий тоже был не так уж плох; легкий приступ удушья не идет ни в какое сравнение с ощущением удушения, которое приносит парижская зима.

Почему вы, такая любительница путешествий и, к тому же, имеющая души на своем попечении, не проводите зимы в Пизе или в любом другом месте, где можно увидеть великого арбитра здоровья человечества — моего господина Солнца? Полагаю, что если бы не он, я бы уже давно лежал под несколькими футами земли.

Все мои друзья спешат опередить меня там. Прошлый год был суров к моему маленькому кружку товарищей. Несколько лет назад мы обедали вместе раз в месяц; думаю, теперь я единственный выживший. Вот торжественный упрек, который я адресую Великому Инженеру: почему люди не опадают, как листья, все в один сезон? Ваш отец Гиацинт не преминет сказать мне по этому поводу нелепости: «О человек, что такое десять лет? Что такое век?» и так далее. Для меня вопрос в том, что такое вечность? Для меня самое важное — это малое число дней. Почему мои должны быть такими горькими?

В Каннах в этом году лишь четверть иностранцев, которые приезжают обычно. Ходила история об одном парижанине, который съел трех омаров и умер от холеры. Местность сразу попала под подозрение, а мэры Ниццы и Канн совершили ошибку, решив отрицать в газетах появление холеры, вследствие чего все поверили, что она пришла. Несколько моих друзей оказались такими же героями, как и я, и мы образовали маленькую колонию, которая вполне может обойтись без толпы.

Боюсь, я буду вынужден вернуться в Париж вскоре после открытия Сената, чтобы обрушить все свое красноречие на закон о птичьих органах, чьим защитником я являюсь. Я написал господину Руэ, чтобы предложить ему мир и дать возможность избежать моего красноречия. Примет ли он его? Если он настолько безрассуден, что жаждет войны, подождете ли вы до конца января, чтобы увидеть меня, и окажете ли мне любезный прием в день Нового года? В том случае, если дело повернет к миру, я попрошу вас об этом в феврале. Прощайте, дорогой друг. А пока шлю вам свои самые лучшие и нежные пожелания.

CCLXXXVII

Cannes, February 20, 1866.

Дорогой друг: вы обвиняете меня в лени, вы, которая сама ее олицетворение! Вы, живущая в Париже и обсуждающая дела с цивилизованными людьми, должны держать меня в курсе того, что делается и говорится в великом городе. Вы никогда не рассказываете мне достаточно.

Правда ли, что кринолин больше не в моде и что под платьем на теле нет ничего, кроме сорочки? Если это так, узнаю ли я вас, когда приеду в Париж? Помню одного старика, который говорил мне в молодости, что, входя в гостиную, где были женщины без фижм и без пудры, он принимал их за горничных, собравшихся в отсутствие своих господ. Не уверен, что можно быть женщиной без кринолина.

Я позволил адресу уйти на голосование без моего присутствия, и он не был провален; но я буду вынужден скоро вернуться из-за моих птичьих органов. Вопрос еще не решен, и придется во второй раз демонстрировать свое красноречие, что меня чрезвычайно раздражает.

Несмотря на прекраснейшую погоду в мире, мне каким-то образом удалось простудиться, а когда у меня простуда, я всегда опасно болен. Обычно дыша с трудом, теперь я не дышу вовсе. За исключением этого, я чувствую себя лучше, чем в прошлом году. Конечно, я не делаю ровным счетом ничего, что является главным фактором хорошего самочувствия. Я привез с собой кучу работы, но даже не распаковал ее.

Вы не упомянули пьесу Понсара. Он сохранил традицию корневского стихосложения, несколько напыщенную, но широкую, щедрую и искреннюю. Полагаю, светское общество придет от этого в восторг, как они приходят в восторг от познаний господина Бабине и проповедей аббата Лакордера, покупая кота в мешке, как только их убедят, что так принято. Боюсь, что люди в обтягивающих брюках, с собачьими ушами, декламирующие стихи, не вызывают у меня восторженного восхищения.

Я только что прочел небольшую книгу моего друга, господина де Гобино, о религиях Азии. Вы оцените ее по моему возвращению, если не предпочтете прочесть раньше. Это очень странная и любопытная книга. В Персии, кажется, почти не осталось мусульман, создаются новые религии, и, как и везде, они являются лишь подражаниями древним суевериям, которые, как считалось, тысячу раз умерли и вдруг вновь появились. Вас заинтересует своего рода пророчица, очень красивая и красноречивая, которую сожгли несколько лет назад.

Мой господин, епископ Орлеанский, проезжал на днях через Канны и заходил к господину Кузену, чьего участия он просил в пользу господина де Шампаньи. Я полагал, что мой президент, Троплон, попытается сменить господина Дюпена, но он, по-видимому, побаивается наших бурграфов, которые, в самом деле, были бы рады сыграть с ним злую шутку. Слышу упоминания об Анри Мартене и Амеде Тьерри, оба из которых способны восхвалять господина Дюпена не больше, чем я — играть на контрабасе. Если я буду в Париже, я проголосую так, как вы мне посоветуете. Ожидаю быть в Париже в начале следующего месяца. То, что сейчас говорят и делают, кажется мне с каждым днем все глупее. Мы смешнее, чем были в средние века. Прощайте, дорогой друг.

CCLXXXVIII

Paris, April 9, 1866.

Дорогой друг: не фатум ли это, что вы уезжаете как раз тогда, когда я прибываю! К счастью, вы скоро вернетесь. Я здесь с субботнего вечера, мучительно болен. Когда я уезжал, я едва мог дышать, а поездка сделала меня еще более хриплым. Прошлой ночью у нас была ужасная буря, которая, надеюсь, пойдет мне немного на пользу. Я содрогаюсь при вашем описании этого сырого города —— и при мысли о тех холодных коридорах, которые вы рисуете в столь мрачных красках. Постарайтесь закутаться во все свои меха и как можно реже покидать уголок у камина, и только в солнечные дни. Я стал настолько чувствителен к холоду, или, вернее, холод причиняет мне столько вреда, что я не могу представить ад иначе, как в виде отсека Болджи у Данте.

К счастью, мне говорят, что кринолин больше не в моде, что позволяет вашим ногам и остальному телу иметь хоть какую-то защиту. Вчера я выходил на час и видел женщину без кринолина, но с такими необычайными юбками, что я был в ужасе. Мне показалось, что на ней была картонная юбка с оборками под платьем, которое она приподнимала. Она производила много шума на асфальте.

В ваших привычках поступать вопреки обычным смертным, и так как в деревне скоро будет очаровательно, я полагаю, вы вернетесь в Париж. Будьте любезны, поэтому, известить меня о своих передвижениях.

Я размышляю и спрашиваю себя, пойду ли я в четверг в Академию, чтобы помогать или мешать, на манер Бессмертного. Между господином Анри Мартеном, господином Кювилье-Флёри и господином де Шампаньи не знаешь точно, что делать. Последний, однако, для меня слишком клерикален, и я, к тому же, держу на него обиду за то, что он писал о римской истории в газетном стиле. Господин Гизо, по-видимому, правящая звезда. Он хочет заставить нас проглотить весь «Журналь де Саван»: господина Парадоля, затем господина де Саси и господина Сен-Марка. Во всяком случае, у них есть юмор и много ума. Вы читали что-нибудь из Кювилье-Флёри? Если да, скажите мне свое мнение о нем. Если вы дадите мне еще и подлинную награду, я проголосую за того, кого вы укажете.

Английские романы, имею в виду современные, начинают мне смертельно надоедать. Они были нашим великим ресурсом в Каннах, куда господин Мюррей, известный книготорговец, присылает ящики с книгами дважды в неделю. Знаете ли вы что-нибудь, что поможет скоротать время бедному дьяволу, который не смеет показаться на улице после заката?

Прощайте, дорогой друг. Думайте обо мне иногда и присылайте мне какие-нибудь новости о себе.

CCLXXXIX

Paris, June 24, 1866.

Что с вами стало? Холера, кажется, свирепствует в Амьене. Не знаю, что нас ждет в Люксембурге, и может случиться, что Сенат-Совет, которым нам угрожают, заставит меня вернуться сюда до середины месяца.

Чтобы утешиться, я купил двадцать семь томов «Мемуаров XVIII века», которые велю переплести. Есть ли в них что-нибудь, что вы хотели бы иметь? У вашего Клинксика нет ничего, о чем просят; я наведу справки у Фивега, у которого, возможно, есть то, что мне нужно. К сожалению, издание «Мемуаров Ф. Августа», которое было опубликовано в Лейпциге, находится в руках господина де Бисмарка.

Я был удивлен, получив книгу, которую вы мне вернули. Я боялся, что вы добавили ее к тем, что уже взяли у меня. Когда вы придете выбрать другую? Несмотря на жару, я чувствую себя далеко не хорошо.

Вы спрашивали меня на днях, где я познакомился с диалектами богемцев. У меня было столько всего сказать вам, что я забыл ответить. Я узнал их от господина Борроу; его книга — одна из самых любопытных, что я когда-либо читал. То, что он рассказывает о богемцах, — чистая правда, и его личные наблюдения полностью совпадают с моими, за исключением одного пункта. В своем качестве священника он вполне мог ошибаться там, где я, в качестве француза и мирянина, мог проводить убедительные эксперименты. Самое странное, что этот человек, обладающий даром языков до такой степени, что говорит на диалектах кали, обладает столь малой проницательностью, что не может с самого начала увидеть, что в этом диалекте осталось много слов, чуждых испанскому. Он делает вид, что сохранились только корни санскритских слов...

Мне нравится аромат этих духов, но он нравится мне меньше с тех пор, как я узнал, что друг, который подарил их вам, видится с вами так часто.

CCXC

Palace of Saint-Cloud, August 20, 1866.

Дорогой друг: я получил ваше письмо вчера вечером. Благодарю вас за поздравления. Вещь удивила меня не меньше, чем вас. Я говорю себе, как «Мнимый рогоносец»: становится ли нога кривее, в конце концов, или фигура менее красивой?

Прошу прощения за цитирование строк из пьесы, которую вы не читали из-за ее названия.

Вы выбираете странный маршрут, чтобы отправиться к своим друзьям в страну морских чудовищ, но если вы сможете поймать немного солнца, вы получите большое удовольствие, увидев берега Луары. Нет во всей Франции ничего более типично французского, и то, что там можно увидеть, кроме того, нельзя найти нигде больше. Рекомендую вам особенно замок Блуа, который был хорошо отреставрирован за последние несколько лет. Посмотрите, ради меня, новую церковь в Туре, отреставрированную. Она на улице Руаяль, с правой стороны, если идти от вокзала; я забыл ее название. Посмотрите также в Туре дом, который называют, неправильно, Домом Палача, и который приписывают Тристану Отшельнику из-за скульптурного пояса, эмблемы вдовы, который невежды принимают за веревку палача. Он на улице Трех Дев, еще одно печальное название.

У нас стоит плачевная погода. Вчера я совершил долгую поездку, и нас застала ужасная буря, которая промочила меня до костей и наградила новой простудой. Вода скопилась на подушках, так что было похоже, будто я в ванне. Думаю, я буду в Париже в последние дни этого месяца и снова отправлюсь в Биарриц в начале сентября. Не приедете ли вы туда, когда покинете берега Луары?...

Император полностью поправился и возобновил свои обычные занятия. Мы проводим дни довольно комфортно, учитывая ужасную погоду, и без всяких формальностей. Мы обедаем в сюртуках, и каждый делает почти все, что ему заблагорассудится.

Я получил из России огромную историю Петра Великого, составленную из множества официальных документов, доселе не опубликованных. Я читаю и рисую, когда мы не гуляем и не едим.

Мне кажется, что все движется в направлении мира. Совершенно очевидно, что господин де Бисмарк — великий человек, и он слишком хорошо подготовлен, чтобы кто-то мог с ним ссориться. Нам, возможно, придется проглотить много горьких пилюль, и мы будем переваривать их, пока у нас не появятся игольчатые ружья. Остается посмотреть, что сделает германский парламент и не заставят ли их глупости, которые они совершают, потерять свое преимущество. Что касается Италии, о ней даже не упоминают. Прощайте, дорогой друг.

CCXCI

Биарриц, 24 сентября.

Надеюсь, вы наслаждаетесь лучшей погодой, чем мы. Четыре дня в неделю у нас дождь; остальные — удушающая жара, сопровождаемая ужасным сирокко. Все же море здесь гораздо красивее, чем в Булони, а инжир и овсянки позволяют вынести бремя жизни.

На днях я совершил интересную экскурсию в горы и увидел один из самых замечательных гротов в мире. Вы проходите под большим естественным мостом, сделанным из одной арки, такой же длинной, как Пон-Руаяль; с одной стороны вы видите стену скал, а с другой — туннель, тоже естественный и очень длинный. Ибо природа, менее искусная, чем инженеры, ухитрилась сделать свой мост в длину, а туннель — это продолжение его. Под туннелем, перпендикулярно мосту, течет прозрачный ручей. Пропорции всего этого гигантские. Воздух внутри очень прохладный, и чувствуешь себя так, словно находишься за тысячу лье от человечества. Я покажу вам его набросок, сделанный верхом. Это очаровательное место, которое называется просто Сагаррамедо, находится в Испании, и если бы оно было в пригороде Парижа, кто-нибудь сделал бы из него зрелище, брал бы пятьдесят сантимов за вход и сколотил бы состояние.

В другой пещере, на расстоянии лье от первой, но уже во Франции, мы нашли около двадцати контрабандистов, которые пели баскские арии хором под аккомпанемент галубе. Это маленькая, пронзительная флейта, в тонах которой есть что-то чрезвычайно дикое и приятное. Музыка полна характера, но достаточно заунывна, чтобы вогнать дьявола в землю, как и вся музыка горцев. Что касается слов, я понял только «viva emperatrica!» из последнего куплета.

Нас привел туда необычный человек, который сколотил большое состояние на контрабанде. Он король этих гор, и все подчиняются его приказам. Ничто не могло быть прекраснее, чем видеть, как он скакал среди скал рядом с нашей колонной, которой было очень трудно следовать по проторенным тропам. Он проносился через все препятствия, выкрикивая своим людям на баскском, французском и испанском языках и ни разу не оступившись. Императрица поручила ему присматривать за принцем императорским, которого он заставил пройти, его и его пони, по самым невозможным маршрутам, какие вы можете себе представить, присматривая за ним так же тщательно, как если бы он был тюком контрабандного товара. Мы отдохнули час в его доме в Сане, где нас приняли его дочери, хорошо воспитанные особы, стильно одетые, ничуть не провинциальные и отличающиеся от парижанок только произношением буквы «р», которая для басков всегда «р-р-р-х».

Мы ждем броненосный флот; но море такое бурное, что если бы он пришел, мы не смогли бы с ним связаться. В Биаррице немного людей, несколько поразительных костюмов и мало красивых лиц. Ничто не может быть уродливее купальщиков в их черных костюмах и шапочках из клеенки.

Меня представили герцогу Лейхтенбергскому, который довольно дружелюбен. Я обнаружил, что он читал Шопенгауэра, верил в позитивную философию и имел склонность к социализму.

Ожидаю быть в Париже в начале октября. Разве вас там не будет? Я был бы рад увидеть вас, прежде чем уйду на зимние квартиры. Я становлюсь скандально толстым, и дыхание мое гораздо лучше, чем в Париже.

Прощайте, дорогой друг. Я написал забавную маленькую вещь, которая может вас позабавить, если вы соизволите послушать.

CCXCII

Paris, October 5, 1866.

Мы будем, значит, как Кастор и Поллукс, которые никогда не могут появиться на одном горизонте! Я вернулся несколько дней назад. Я совершил поездку на почту и возвращаюсь, чтобы упаковать чемодан для отъезда. Я вынужден уехать, ибо первое прикосновение мороза очень неприятно чувствовать, и я начал кашлять и задыхаться.

Помимо удовольствия, которое я получил бы, увидев вас, я обещал себе прочитать вам кое-что, что я перевел с русского. В Биаррице однажды обсуждали трудные ситуации, в которых можно оказаться, как, например, Родриго между своим папой и Хименой, мадемуазель Камилла между своим братом и своим Куриасом. В ту ночь, выпив слишком крепкого чая, я написал около пятнадцати страниц о ситуации такого рода. Вещь в действительности очень моральна, хотя есть некоторые детали, которые монсеньор Дюпанлу мог бы не одобрить. Есть также предрешенность, необходимая для развития сюжета: два лица разного пола отправляются в гостиницу; этого никогда не бывало, но это было необходимо для моего рассказа, и, находясь там, они переживают замечательное приключение. Хотя написано в большой спешке, это, я думаю, не худшее из того, что я когда-либо делал. Я читал это хозяйке дома.

В то же время в Биаррице была также великая княгиня Мария, дочь Николая, которой меня представили несколько лет назад. Мы возобновили наше знакомство. Вскоре после моего чтения я получил визит от полицейского, сказавшего, что его прислала великая княгиня. «Что я могу для вас сделать?» «Я пришел от ее императорского высочества, чтобы умолять вас прийти сегодня вечером в ее дом с вашим романом». «С каким романом?» «С тем, который вы читали на днях ее Величеству». Я ответил, что имею честь быть шутом ее Величества и что не могу работать для кого-либо другого без ее разрешения. Я поспешил немедленно рассказать об этом ей. Я ожидал, что результатом будет, по меньшей мере, война с Россией, и был немало уязвлен, получив не только разрешение пойти, но даже пойти в тот же вечер к великой княгине, которой дали полицейского в качестве фактотума. Тем не менее, чтобы утешиться, я написал великой княгине довольно энергичное письмо и объявил о своем визите. Я был в пути, чтобы отнести свое письмо в ее дом; дул сильный ветер, и в уединенном переулке я встретил женщину, которая рисковала быть сдутой в море своими юбками, в которые попал ветер. Она была в величайшем замешательстве, ослепленная и оглушенная шумом, который производил ее кринолин, и всем остальным шумом. Я бросился ей на помощь. С величайшим трудом мне удалось оказать ей эффективную помощь, и только тогда я узнал великую княгиню. Буря спасла ее от множества маленьких эпиграмм. Она была, кроме того, довольно дружелюбна со мной и дала мне отличного чая и сигарет; ибо она курит, как почти все русские дамы. Ее сын, герцог Лейхтенбергский, — красивый парень с манерами немецкого студента. Он показался мне, как я упоминал ранее, добродушным малым, общительным, со склонностью слегка республиканской и социалистической, и к тому же нигилистом, как Базаров у Тургенева; ибо в наши дни принцы не считают Республику формой правления, достаточно прогрессивной для их вкусов.

Прощайте, дорогой друг. Пишите мне сюда, но сделайте это немедленно. Я не освобождаю вас от обязанности присылать мне новости о себе. Что вы скажете на зрелище наводнения? Вы получили этот опыт со всеми его вариациями. Один из моих друзей едва притрагивался к еде два дня в тревоге, видя, как его дом растворяется под ним, словно кусок сахара. Еще раз прощайте.

CCXCIII

Cannes, January 3, 1867.

Я получил ваше письмо с большим раскаянием. Долгое время я хотел написать вам, но, во-первых, неопределенность относительно вашего местопребывания — большое огорчение. Вы всегда в полете, и никто не знает, где вас застать. Во-вторых, вы никогда не отвечали на длинное письмо, написанное с большой тщательностью, которое я вам послал. Более того, вы не можете себе представить, как проходит время в таком месте, как это, где никогда не идет дождь и где главное, что нужно делать, — это греться на солнце или рисовать деревья и скалы.

Я привез с собой книги для работы, но пока я не сделал ничего, кроме того, что читал и делал заметки из истории Петра Великого, о которой я хотел бы когда-нибудь написать статью для «Журналь де Саван». Великий человек был сущим дикарем, который ужасно напивался и совершил ошибку против хорошего вкуса, по поводу которой я находил вас очень строгой, когда вы изучали греческую литературу. При всем том он был, без сомнения, человеком, опередившим свой век. Я хотел бы сказать все это когда-нибудь людям, столь же полным предрассудков, как вы.

Что касается рассказа, о котором я вам говорил, я сказал, что прочту его вам, когда у меня будет удовольствие увидеть вас снова. Я не думаю о том, чтобы его опубликовать. Поскольку в этой работе нет ничего благоприятного для светской власти Папы, я подозреваю, что она могла бы не встретить сердечного приема. Не тронуты ли вы и не унижены ли глубокой глупостью нынешнего времени? Все, что говорится как за, так и против светской власти, настолько глупо и абсурдно, что я краснею за свой век...

Еще одна вещь, которая приводит меня в ярость, — это то, как было принято предложение о реорганизации армии. Все благородные молодые люди умирают от ужаса при мысли о том, что их призовут в любой момент сражаться за свою страну, и говорят, что эти вульгарные занятия следует оставить пруссакам. Попробуйте представить, что останется от французской нации, если она потеряет свое военное мужество!

Я читаю роман моей подруги мадам де Буан. Он жалок. Она женщина большого ума, которая обнажает свои собственные недостатки и критикует их с чрезмерной горечью, но все же упорствует в них. Она прожила более тридцати лет, не сказав мне ни слова об этом романе, а в своем завещании распорядилась о его публикации. Это было для меня таким же сюрпризом, как если бы я узнал, что вы только что опубликовали трактат по геометрии.

Хотя тема не из приятных, я должен рассказать вам кое-что о своем здоровье. У меня становится все больше одышки. Иногда я чувствую себя таким же крепким, как турок. Я совершаю долгие прогулки, и мне кажется, что я так же здоров, как когда мы вместе бродили по нашим лесам. Солнце заходит, грудь моя раздувается, я задыхаюсь, и малейшее усилие очень болезненно. Странно то, что мне не хуже. Мне даже лучше в горизонтальном положении, чем стоя или сидя.

Прощайте, дорогой друг. Желаю вам здоровья и процветания.

CCXCIV

Paris, Thursday, April 4, 1867.

Дорогой друг: вот я, наконец, в Париже, но скорее мертв, чем жив. Я не писал, потому что был слишком меланхоличен и имел рассказать вам только печальные вещи о себе и об этом подлунном мире. Вы найдете меня очень несчастным, но счастливым снова увидеть вас.

В пятницу утром, если погода будет хорошей, мы могли бы вместе прогуляться в музей Лувра. Я едва осмеливаюсь выходить, у меня такой страх перед холодом, но мне приказано делать упражнения.

Я посылаю вам восьмой том Гизо, который вас развлечет. Пасмурная погода угнетает меня и делает мне гораздо хуже. Надеюсь, вы все еще в большом процветании.

В моем доме идет ремонт, и я вынужден жить в своем салоне, который мрачен, как тюрьма. Приходите и развеселите меня. Вы унесете все книги, какие захотите, и я не потребую, чтобы вы оставили мне что-либо в залог.

Прощайте, скоро увижу вас, надеюсь.

CCXCV

Paris, Friday, April 30, 1867.

Дорогой друг: мне очень жаль знать, что вы окружены больными людьми. Это заставляет меня бояться, что вы не думаете обо мне, который хуже, чем когда-либо, в эту плохую погоду. Не придете ли вы позаботиться обо мне на днях?

Я, тем не менее, ходил на Выставку и был совсем не в восторге от нее. Правда, лил дождь, и невозможно было увидеть развлечения, которые, как мне сказали, находятся в саду. Я видел несколько изысканных китайских изделий, слишком дорогих для моего кошелька; и несколько русских ковров, все распроданы.

Вам придется взять меня туда в одно из этих прекрасных утр и направлять меня в моих приобретениях. Вы, кажется, очарованы этим базаром; возможно, ваш энтузиазм зажжет мой.

Пасмурная, дождливая погода очень вредна для меня. Я не смею выходить и живу как медведь. Я умираю от желания пойти увидеть вас вечером, но я убежден, что был бы вынужден провести ночь на первой ступеньке вашей лестницы.

Знаете ли вы какую-нибудь забавную книгу, чтобы почитать на ночь? В ожидании чего-то лучшего я пишу для «Журналь де Саван» статью о принцессе Софье, сестре Петра Великого. Не знаю, заинтересует ли она вас. Я прочту ее вам в следующий раз, когда увижусь.

CCXCVI

Среда, 26 июня 1867 года.

Дорогой друг: не лучше ли было бы принести мне ваши цветы самой? Вы причинили мне большую боль, прислав их. Я все еще очень болен; но как я могу поправиться в такую погоду?

Прочтите речь Сент-Бёва; она вас позабавит. Невозможно быть более остроумным. Но если он действительно хочет того, о чем просил, он выбрал лучший способ получить отказ. Я не знаю, каков будет результат его обмена эпиграммами с господином Лаказом, но боюсь, что все закончится дуэлью. Невозможно представить выражение ненависти и глубокого презрения на его лице, когда он читал, ибо он читал свою речь, что несколько вредило ее эффекту.

Я послал вам свои соболезнования по поводу потери вашего кошелька на Выставке. Ответьте тем же, ибо я оставил свой в экипаже. Я повсюду навожу справки о билетах на церемонию 1 июля. Я не хочу брать для вас ничего, кроме лучших мест, а найти их не могу.

CCXCVII

Paris, Sunday, June 30, 1867.

Дорогой друг: вот два билета на завтрашнюю церемонию. Они заслуживают редких чаевых, ибо мне стоило большого труда их достать. Посылаю их вам в спешке. Постарайтесь не заболеть. Будет ужасно жарко!

CCXCVIII

Пятница, 5 июля 1867 года.

Дорогой друг: я рад, что вы получили удовольствие. Я боялся жары и тяжести моей сбруи. Вы искали меня напрасно. Я не пошел. Приходите скорее и расскажите мне о прекрасных вещах, которые вы видели, и выскажите мне свое мнение о султане и принцах, которые имели привилегию созерцать вас три часа.

Я думаю, что эта перестрелка повредит нашим делам, которые шли хорошо. Это очень жаль.

CCXCIX

Paris, July 27, 1867.

Дорогой друг: спасибо за ваше письмо. Я продолжаю быть настолько больным, что не написал вам сразу, надеясь дать вам более обнадеживающие новости о себе; но что бы я ни делал и что бы ни глотал, у меня все еще эта ужасная простуда. Я не буду вдаваться в детали своих недугов, но можете быть уверены, что я ими подавлен. Надеюсь, вы посочувствуете мне. Я ни сплю, ни ем. Я завидую вам в этих двух способностях, которыми вы обладаете наряду со многими другими.

Поздравляю вас с тем, что вы так долго встречались с султаном. Проявлял ли он больше любезности к вашему полу, чем в Париже? Мне говорят, что он вызвал большое недовольство в опере. Паша Египетский был гораздо любезнее. Он нанес два визита мадемуазель ——, которые я не смею вам описывать, хотя они были любопытны. Он примирился (я говорю о паше) со своим кузеном Мустафой, но невозможно было заставить их выпить кофе вместе, так как каждый был убежден, что это было бы слишком опасно из-за быстрого прогресса химии.

Если бы вы были в Париже, вы увидели бы нечто очень красивое, что мне подарили. Это брошь в форме щита с геральдической лилией, содержащая миниатюрный портрет Марии-Антуанетты, написанный в Вене, вероятно, до ее замужества, и подаренный ею принцессе де Ламбаль. Когда-то на обороте броши был локон волос, но он был удален. После прекрасного проявления сопротивления искушению я уступил и немедленно отправил ее ее Величеству, которая собирает коллекцию предметов, принадлежавших Марии-Антуанетте. Это будет, безусловно, один из ее самых красивых сувениров; к тому же, говорят, что он абсолютно подлинный и долгое время носился мадам де Ламбаль. Эти печальные древности наполняют меня ужасом, но спорить о вкусах бесполезно.

Мадам —— все еще устраивает большой скандал, причем открыто. Мне жаль, что я не волен написать вам все, что она говорит и делает. Утверждают, что в Италии есть еще две жены министров, более экстравагантно дикие, чем она...

Думаю, вы могли бы быть немного вежливее и одолжить у меня мои корректурные оттиски. Нет ничего более болезненного для автора, чем пренебрежение такого рода. 1 августа появилась вторая статья, и вы будете вынуждены укрепиться против трех или четырех других. Если бы вы могли придумать какой-нибудь эвфемизм, чтобы объяснить читателю секрет влияния Меншикова на Петра Великого, это было бы для меня огромным одолжением.

Прочтите также в «Ревю де Де Монд» статью господина Коллина о тред-юнионах (это господин Либри) и письмо господина д'Оссонвиля принцу Наполеону, которое весьма рассчитано на то, чтобы отбить у него вкус к газетным полемическим статьям.

Сент-Бёв продолжает быть совсем больным. Он окружен множеством женщин, как султан Саладин. Вы не убедите меня, что у вас в —— погода лучше, чем здесь — то есть непрерывные порывы дождя и ветра.

Когда вы возвращаетесь? Вы мне очень нужны, чтобы рассказать, что происходит, и помочь мне терпеливо переносить мои несчастья — что-то очень трудное. В другую ночь, когда мне было почти невозможно дышать, я читал «Застольные беседы» Лютера. Этот большой человек нравится мне со всеми его предрассудками и ненавистью к дьяволу. Прощайте, дорогой друг.

CCC

Paris, September 6, 1867.

Дорогой друг: я получил ваше письмо, которое доставило мне большое удовольствие. Сырость климата, где вы находитесь, должна быть значительно смягчена, полагаю, этой чрезмерной жарой. Что касается меня, я нахожу, что мне от нее гораздо лучше, и я дышу, не полной грудью, но легче, чем за долгое время. Однако у меня хватило мужества отказаться от любезного приглашения, которое императрица возобновила, когда уезжала. Я не чувствую себя достаточно уверенно, чтобы подвергаться опасности болезни, и хотя меня уверяли в лучшем уходе, я счел благоразумным и осмотрительным не рисковать. Возможно, если теплая погода продолжится, я поэкспериментирую со своими силами, проведя несколько дней в деревне у моей кузины. Может быть, смена воздуха пойдет мне на пользу, и есть все признаки того, что толпы иностранцев, наводняющие Париж, портят нашу атмосферу.

Я посетил Выставку на днях и видел японских женщин, которые мне необычайно понравились. У них цвет лица кремового оттенка, приятного тона. Насколько я мог судить по драпировке их платьев, у них ноги такие же тонкие, как ножки стула, что очень жаль. Наблюдая за ними вместе с толпой бездельников, окружавших их, я подумал про себя, что европейские женщины не произвели бы такого хорошего впечатления перед японской аудиторией. Представьте себя на выставке в Йеддо, и бакалейщик принца Сацумы говорит: «Я хотел бы знать, действительно ли этот горб на спине платья этой дамы растет там». Кстати о горбах, их больше совсем не носят, что доказывает, что они там не росли; ибо все женщины оказались в один миг в моде.

Я читаю отвратительную книгу мадам ——, направленную против господина С., которого она называет господином Т.; это самый предел всего непристойного. При всем том она свидетельствует о способностях определенного рода...

Я написал для «Монитора» статью, примечательную приятностью своего стиля, на тему забавной испанской хроники. Я одолжу ее вам на днях, при условии, что вы ее вернете. Вы увидите в ней, как жили люди в Испании и Франции в пятнадцатом веке.

Прощайте. Будьте здоровы; не простужайтесь и напишите мне хоть слово о себе.

CCCI

Paris, September 27, 1867.

Дорогой друг: что с вами стало? Целая вечность, как я не слышал от вас вестей. Я только что сделал нечто безрассудное: я провел три дня в доме моей кузины в деревне, недалеко от Арпажона, и чувствую себя очень мало хуже от этого, хотя деревня показалась мне холодной и сырой. Я не верю, однако, что сейчас где-то тепло. Полагаю, что в —— вы окутаны постоянными туманами.

Я провожу время как могу, в абсолютном одиночестве. На меня иногда находит желание путешествовать, но порыв длится недолго, чтобы из этого что-то вышло. Более того, я ужасно подавлен. Полагаю, что-то серьезное с моими глазами. Я хочу и в то же время боюсь идти консультироваться к Либрейху; но если я потеряю зрение, что со мной будет?

В обществе есть некий принц Августин Голицын, который стал новообращенным в католицизм и не очень силен в русском языке. Он перевел роман Тургенева, название которого «Дым». Он сейчас выходит в «Ле Корреспондент», клерикальной газете, часть капитала которой предоставлена принцем. Тургенев попросил меня просмотреть корректуру. Так вот, в этом романе есть довольно живые ситуации, которые приводят в отчаяние принца Голицына; например, нечто неслыханное: русская княгиня влюблена, что усугубляется прелюбодеянием. Он пропускает пассажи, которые шокируют его слишком сильно, а я восстанавливаю их в тексте. Он иногда сверхчувствителен, как вы увидите. Великая дама снисходит до визита к своему любовнику в гостиницу, в Бадене. Она входит в комнату, и глава заканчивается. История возобновляется в русском оригинале следующим образом: «Два часа спустя Литвинов был один на своем диване». Неокатолик перевел это так: «Час спустя Литвинов был в своей комнате». Видите, это гораздо моральнее, потому что подавить час — значит уменьшить грех наполовину. Затем, «комната» вместо «дивана» гораздо добродетельнее, так как диван ассоциируется с преступными актами. Я, непреклонный в выполнении своих приказов, восстановил два часа и диван, но главы, в которых они встречаются, не были опубликованы в «Ле Корреспондент» этого месяца. Полагаю, почтенные люди, которые его редактируют, осуществили строгую цензуру. Я очень этим забавляюсь. По мере того как история продолжается, там есть восхитительная сцена, в которой героиня рвет кружево, что гораздо более серьезное дело, чем диван. Я жду, чтобы увидеть, что они сделают с этим.

Прощайте, дорогой друг. Дайте мне знать о себе. Я в ужасе от быстроты, с которой приближается зима.

CCCII

Paris, Monday night, October 28, 1867.

Вы говорите о прозябании. Действительно, это тот образ жизни, который хотелось бы вести в наши дни, но век — это век движения. Человеческие овощи так же несчастны, как те, что живут у подножия Этны. Время от времени на них обрушивается поток огня, который обычно уничтожает их своими сернистыми испарениями.

Не считаете ли вы бедствием, что Пий IX и Гарибальди, оба фанатики, своим упрямством превращают все в путаницу? Как доказательство нравов века — ответ тех, кто не одобряет отправку наших войск в Рим, когда им напоминают о договоре от 15 сентября: «Что значит договор? Господин де Бисмарк их не соблюдает». Я хотел бы украсть часы у одного из них, а потом сказать, что были прецеденты кражи часов. Самая плачевная черта всего дела в том, что мы обязуемся заново, не знаю на какой срок, защищать Папу, который не выказывает ни малейшей благодарности по отношению к нам...

«Ле Корреспондент» уступил и публикует продолжение романа Тургенева, не позволяя, однако, свиданию между Литвиновым и Ириной длиться более одного часа. Думаю, я рассказывал вам об этом. Вы его читаете? «Ле Корреспондент», конечно, доходит до ——, где вы находитесь. Во всяком случае, я дам вам роман по вашему возвращению.

Я все еще болен, дышу с трудом, а по ночам не дышу вовсе. Эта внезапная смерть господина Фульда очень опечалила меня. Она была, однако, такой легкой, как можно пожелать; но почему так внезапно? Он написал восемнадцать писем в тот же день своей смерти и за два часа до отхода ко сну казался совершенно здоровым. Он не сделал ни малейшего движения после того, как лег, и его черты лица не несли никаких следов сокращения. Его смерть была точно такой же, как у мистера Эллиса; «посещение Божье» — вот что англичане называют этим.

Я ожидаю начать в начале ноября. Меня торопят уехать, чтобы избежать простуд, которых так трудно избежать в Париже. Я заканчиваю статью для «Монитора» о греческой рукописи и уеду, как только она будет завершена.

Прощайте, дорогой друг. Надеюсь, вы вернетесь до того, как я уеду. Оставьте эти отвратительные туманы и берегите свое здоровье. Еще раз прощайте...

CCCIII

Paris, November 8, 1867.

Дорогой друг: посылаю вам слово в спешке, написанное посреди поручения, которое я вынужден выполнить. Я уезжаю завтра в Канны, серьезно болен; но там я надеюсь жить в солнечном свете и тепле. Здесь у нас холодно и почти морозно. Я больше не выхожу по ночам и никогда не показываю носа на улицу, кроме как когда температура становится немного мягче.

Не знаю, как долго я смогу оставаться вдали; это отчасти зависит от Папы, от Гарибальди и от господина де Бисмарка. Как и все остальные, я в той или иной степени нахожусь в руках этих господ. Не знаю ничего более постыдного, чем эта история с Гарибальди. Если когда-либо человек и был обязан покончить с собой, так это он, безусловно. Что еще более прискорбно, так это то, что Папа совершенно убежден, будто он ничем нам не обязан и что именно Небеса устроили все ради него. Прощайте, дорогой друг...

CCCIV

Cannes, December 16, 1867.

Дорогой друг: я очень беспокоился о вас, пока ваше письмо не принесло мне облегчения. Вы догадались, что эти многочисленные перемены погоды, которые мы пережили, не пошли мне на пользу. За последние сутки у нас даже выпал снег, к огромному изумлению местной детворы и дворняг. Подобное здесь неслыханно уже лет двадцать. Ничто не может быть забавнее, чем изумление, запечатленное на лицах людей, которые никогда не видели этого явления ближе, чем в Альпах. Все ожидали, что цветы, апельсиновые деревья и даже оливковые деревья погибнут, но все они выстояли на удивление хорошо, и погибли только мухи.

Уже несколько дней у нас снова стоит хорошая погода, и мне становится немного легче дышать. Я всегда во власти любой перемены температуры, и нет такого барометра, который я не превзошел бы в точности своих предсказаний.

Меня сильно тревожит политическая ситуация; в общем тоне газет и ораторов я нахожу нечто, напоминающее 1848 год. Возникают странные приступы гнева без всяких видимых причин. Все нервы на пределе. Проведя всю жизнь среди политических баталий, господин Тьер охвачен нервным возбуждением из-за того, что какой-то марсельский адвокат повторяет банальности, заслуживающие лишь улыбки. Самым прискорбным стало поведение господина Руэ, который хочет быть святее Папы Римского и который высказал суждения, неуместные в политике — то, от чего всем министрам следовало бы воздерживаться.

Я недоволен всеми, начиная с Гарибальди, который не понимает своего дела. Отправиться на Капреру после того, как погубил несколько сотен простаков, кажется мне пределом унижения для защитников революции и английских лордов, которые принимали это существо за нечто большее, чем балаганного шута.

Что мне сказать вам о политике господина Оливье и tutti quanti? Им бесполезно выражаться изящно повернутыми фразами и утверждать, что они глубоко убеждены; они производят на меня впечатление второсортных актеров, которые подражают ролям своих лучших предшественников так, что никого не могут обмануть. Мы мельчаем день ото дня. Только господин де Бисмарк — действительно великий человек.

Кстати, может ли быть правдой, что он растратил свое личное состояние? Я считаю покупку газет весьма вероятной. Но, поскольку господин де Бисмарк не пришлет свои квитанции господину де Кервегену, я полагаю, что эти господа выйдут из этой истории с честью.

Я не вижу ничего достойного чтения, кроме «Истории Петра Великого» господина Устисалефа. Я только что отправил в «Journal des Savants» длинную статью, полную мучительных подробностей и т. д. Она посвящена уничтожению московских стрельцов. Прощайте...

CCCV

Cannes, January 5, 1868.

Дорогой друг: простите за задержку с ответом на ваше письмо. Я был и до сих пор крайне болен. Холод, который проник даже сюда, очень вреден для меня. Говорят, что в Париже он гораздо сильнее и что у вас нет причин завидовать Сибири. Иногда, большую часть дня, я не могу дышать. В этом нет острой боли, но есть дискомфорт самого изнурительного рода, который сильно действует на нервы. Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понять, как стойко я все это переношу.

Более того, я испытываю сильную тревогу из-за моего бедного друга Паницци, который опасно болен в Лондоне. Последние новости были несколько утешительными, но оснований для успокоения все еще мало: он пал духом, что всегда является плохим симптомом у больных людей.

Среди всех моих печалей я убиваю время как могу. Сегодня я отправляю в «Journal des Savants» окончание первой части «Петра Великого» — ибо здесь, как и в романах Понсона дю Террайля, есть первая и вторая части, — а в «Moniteur» — длинную критическую статью о Пушкине. Все это вы увидите в свое время и на своем месте.

Сейчас я читаю книгу, которая слишком длинна и плохо написана, но автор ее кажется честным человеком и описывает то, что видел и слышал. Его рассуждения следует пропускать, ибо в них он немного глуповат. Книга называется «Новая Америка» Диксона. Он видел мормонов и, что еще любопытнее, Республику Ливанских гор. Это и фенианство дают представление об Америке. Решительно, эпиграмма Талейрана определяет ее точно.

Прощайте, дорогой друг, желаю вам здоровья и счастья.

CCCVI

Cannes, February 10, 1868.

Дорогой друг: я огорчен известием о смерти господина Д. Я видел его в... не знаю сколько лет назад. Он был искренне привязан к вам, и хотя смерти друзей в возрасте восьмидесяти лет следует ожидать в любой момент, она всегда приходит как гром среди ясного неба. Одно из величайших огорчений тех, кто дожил до старости, — это терять друзей день за днем и осознавать, что мы все больше и больше одиноки в этом мире...

Что касается меня, то мои мысли меланхоличны, а настроение мрачное. Мне до сих пор не удалось привыкнуть к страданиям, и они раздражают меня, что дает мне две беды вместо одной. Думаю, я останусь здесь по крайней мере до конца этого месяца, и в таком случае у меня есть некоторая надежда застать вас в Париже. Я очень рад, что мое эссе о Пушкине не утомило вас. Самое лучшее в нем то, что я написал его, не имея под рукой произведений Пушкина. Приведенные мной цитаты — это стихи, которые я выучил наизусть во времена моего увлечения всем русским.

Здесь много русских, и я поручил одному из своих друзей одолжить томик стихотворений, если таковой найдется в московской колонии. Он навел справки у необычайно хорошенькой женщины, которая вместо стихов прислала мне большой кусок рыбы с Волги и двух птиц из той же страны, приготовленных в нескольких метрах от северного полюса. Было довольно вкусно. Судя по присланному куску, рыба, должно быть, была веселым малым длиной от пяти до шести футов. У этой дамы, которую зовут мадам Воронина, очаровательная головка. Ее муж имеет вид настоящего калмыка. Сначала он отказался от руки дамы. Он застрелился, пуля прошла мимо, и за его старания его заставили на ней жениться.

Что касается англичан, мужчин и женщин, то их здесь никогда не было так много, с невозможными прическами и туалетами, с рыжими волосами и пальто на подкладке из шкурок поганки, с зонтиками от солнца. Последние две недели зонтики были полезнее мехов, ибо погода великолепная, а солнце жаркое, как в июне. Среди прочих необыкновенных англичан — герцог Баклю, у которого рог посреди лба. Его сын выказывает склонность последовать его примеру. Не думайте, что я говорю метафорически; это настоящий рог, растущий на черепе, и боюсь, что в конце концов он сыграет с ними злую шутку.

Я говорил вам, что у меня есть «Дым», переплетенный в отдельный том специально для вас. Я мог бы прислать его вам, если хотите; но мне кажется, я помню, что вы забрали домой номера «Correspondent», в которых он напечатан. Это одна из лучших вещей, которые когда-либо делал господин Тургенев.

Дискуссия о прессе вызывает у меня отвращение. Все говорят слишком много лжи, и не слышно ни одной идеи, которая не была бы уже двадцать раз высказана в лучших выражениях. Мне кажется, что уровень интеллекта стремительно падает, как и уровень честности. Это действительно печально.

Вчера я встретил одного из своих друзей, возвращавшегося из Ментаны. Он сказал мне, что гарибальдийцы были наголову разбиты; что они представляли собой странную смесь отвратительного сброда и цвета аристократии.

Прощайте, дорогой друг. Берегите себя и не забывайте меня.

CCCVII

Montpellier, April 20, 1868.

Дорогой друг: перед приездом сюда я был так болен, что потерял всякое мужество; я был не в состоянии думать, и все же мне было крайне необходимо писать. Я случайно узнал, что в Монпелье есть врач, который лечит астму новым методом, и решил попробовать. За пять дней, что я начал лечение, мне кажется, мое состояние улучшилось, и врач обнадеживает меня.

Каждое утро меня помещают в железный цилиндр, который, должен признаться, похож на один из тех памятников господина де Рамбюто. Внутри — удобное кресло и отверстия с окнами, через которые проникает достаточно света, чтобы читать. Железная дверь закрывается, и воздух в цилиндре сжимается с помощью паровой машины. Через несколько секунд чувствуешь, будто иголки колют уши, но постепенно привыкаешь к этому ощущению. Что важнее, начинаешь дышать с удивительной легкостью. Через полчаса я засыпаю, несмотря на то, что взял с собой «Revue des Deux Mondes». Я уже принял четыре таких ванны со сжатым воздухом и чувствую, что мне заметно лучше. Врач, который меня лечит и который не имеет никаких признаков шарлатана, уверяет меня, что мой случай не безнадежен, и обещает вылечить меня примерно за пятнадцать ванн или около того.

Надеюсь, скоро увижу вас в Париже. Я сожалею о своем отсутствии на дискуссии, которая состоится по поводу медицинских диссертаций. Вы читали письмо аббата Дюпанлу? Душа Торквемады вселилась в его тело, и если мы не будем осторожны, он сожжет нас всех на костре. Боюсь, что Сенат по этому случаю скажет и сделает все возможное, чтобы выставить себя посмешищем и вызвать отвращение. Вы не представляете, как боятся дьявола в наши дни те старые воины, которые прошли через множество опасностей. Не знаю, будет ли Сент-Бёв в состоянии говорить, как объявляют газеты; сомневаюсь, и, кроме того, не уверен, атакует ли он вопрос с правильной позиции — я имею в виду, так, чтобы предотвратить взрыв бомбы. Его дело — высказать свое мнение, не заботясь о последствиях, как он уже сделал по поводу книги Ренана. Все это раздражает и мучает меня.

У нас стоит восхитительная погода, но местные жители горько жалуются, ибо у них целый год не было дождя. Сухая погода, однако, не мешает листьям расти, и природа великолепна.

К сожалению, я вынужден сидеть дома все утро и редко имею возможность гулять. Под моими окнами идет ярмарка. Напротив меня выставляют великаншу в атласном платье, которое она приподнимает, чтобы показать свои ноги. Их диаметр почти равен обхвату вашей талии.

Я привезу вам перевод «Дыма». Я начал эссе о Тургеневе, но не знаю, хватит ли у меня сил закончить его здесь. Нет ничего труднее, чем работать на гостиничной диете. Прощайте, дорогой друг.

CCCVIII

Paris, June 16, 1868.

...Полагаю, у вас примерно такая же погода, какой наслаждаемся мы, — то есть совершенно прекрасная, и вы больше не страдаете от чрезмерной сырости, что является печальной особенностью П. Здесь начало лета восхитительно. Позавчера я ходил в Булонский лес, где видел самые ошеломляющие костюмы. Я встретил одну очень красивую женщину, одетую необычайным образом, с волосами прекрасного золотистого цвета. Я мог бы поклясться, что это молодая женщина с улицы Бреда, но узнал в ней жену генерала. Раньше ее волосы были темно-каштановыми. Нравы делают удивительные успехи.

Один известный светский человек жил в супружеских отношениях с женой другого мужчины. Вернувшись однажды в свою квартиру, он застал ее там с третьим мужчиной. После этого он пошел к мужу и сказал ему: «Я знаю, что вы хотите иметь доказательства преступной связи, чтобы получить развод с вашей женой. Я приношу вам эти доказательства». Он оставил ему пакет писем, и они расстались, выразив взаимное уважение. Не похоже, чтобы его исключили из клуба или не пустили в какой-либо салон, куда он был вхож.

Господин Тургенев только что прислал мне очень короткий, но очень милый роман под названием «Бригадир». Сейчас его переводят, и если мне пришлют корректуру, я поделюсь ею с вами. Английские романы становятся такими ужасно скучными, что я не могу их читать. Здесь, кажется, нет никого, кроме господина Понсона дю Террайля, но его рассказы слишком короткие.

Я рассчитываю поехать в Лондон к концу месяца. Надеюсь увидеть вас в Гастингсе и в Париже ближе к концу июля. Прощайте, дорогой друг.

CCCIX

Château de Fontainebleau, August 4, 1868.

Дорогой друг: я здесь около двух недель, чувствую себя сносно и нахожу, что полное безделье полезно для тела и души. Наша последняя прогулка оставила у меня сладкое воспоминание. А у вас? Здесь я немного гуляю, меньше читаю и довольно сносно дышу. Приятно смотреть на небо и деревья.

В замке никого нет, или, вернее, не более тридцати человек, из которых единственные посторонние, помимо меня, — это несколько кузенов императрицы, как дамы, так и господа, очень приятные люди, которых я встречал в Мадриде.

Я сохранил для вас экземпляр второго издания «Дыма». По возвращении в Париж, через неделю, думаю, я оставлю его у вас дома или, если хотите, пришлю.

Я привез с собой материалы для работы, но, поскольку никогда не уверен, что у меня будет свободный час, я ничего не сделал. Я сделал копию портрета Дианы де Пуатье работы Приматиччо. Она изображена как Диана с колчаном, и очевидно, что она позировала, ибо с головы до ног все выдает портрет. Если осмелюсь сказать, даже при осмотре ног видно, что она носила подвязки выше колена, по моде того времени. Сейчас это уже не модно (как мне говорили). Я покажу его вам, ибо этот портрет имеет историческую ценность.

Прощайте. Сейчас время обедать. Завидую вам из-за той рыбки, которую вы, возможно, едите в этот самый момент. Будьте добры, скажите мне, что это за высокая скала в Булони, возле набережной. Она показалась мне чудовищной.

CCCX

Paris, September 2, 1868.

Пока я был в Фонтенбло, со мной случился странный случай. Мне пришла в голову мысль написать роман для моей хозяйки, чье гостеприимство я хотел отплатить лестью. У меня не было времени закончить его, но по возвращении сюда я поставил на нем слово «Конец», и боюсь, его сочтут слишком запоздалым. Самое странное, однако, в том, что едва я закончил, как начал другой роман. Рецидив этой болезни моей юности пугает меня, потому что это так напоминает второе детство. Ничего из этого, разумеется, не предназначено для публики.

Пока я был в замке, мы читали несколько изумительных современных романов, авторы которых были мне совершенно неизвестны. Именно в подражание этим господам и написан этот последний роман. Действие происходит в Литве, стране, прекрасно вам знакомой. Там говорят на чистом санскрите. Великая дама той земли, отправившись на охоту, имела несчастье быть схваченной и унесенной медведем, лишенным чувств. Она сошла с ума, но родила хорошо сложенного мальчика, который растет и становится очаровательным, только он подвержен мрачным настроениям и необъяснимым причудам. Он женится и в брачную ночь съедает свою жену живьем. Вы, знающая все хитрости, поскольку я открываю их вам, сразу догадаетесь почему. Да, этот господин — незаконнорожденный сын того неотесанного зверя. Che invenzione prelibata. Пожалуйста, скажите мне, умоляю вас, что вы об этом думаете.

Мне не слишком хорошо, и меня настоятельно просят возобновить ванны со сжатым воздухом в Монпелье. Если вы не вернетесь в Париж до 1 октября, вы, вероятно, не застанете меня там. Я оставлю вам роман «Дым», который ждет вас целую вечность. Не знаю, что стало с автором. Он недавно был в Москве, с подагрой и историческим романом в придачу.

Я очень сожалею, что не посетил аквариум, о котором вы мне рассказываете, когда проезжал через Булонь. Ничто не развлекает меня больше, чем рыбы и морская флора.

Вчера я обедал с Сент-Бёвом, который был очень интересен. Несмотря на то, что он сильно страдает, он обладает очаровательным остроумием и, без сомнения, является одним из самых приятных собеседников, которых я когда-либо слышал. Он глубоко встревожен успехами клерикалов и принимает это близко к сердцу. Думаю, опасность исходит не с той стороны...

Прощайте, дорогой друг. Пишите мне, но не пишите так размашисто, чтобы на строке было всего три слова. Скажите мне откровенно ваше мнение о моем изобретении с медведем.

CCCXI

Paris, Tuesday, September 29, 1868.

Дорогой друг: главное, что чтение вас не утомило. Неужели вы не догадались сразу, как невоспитан был этот медведь? Когда я читал, я ясно видел по вашему лицу, что вы не принимаете мою концепцию сюжета. Должен тогда подчиниться вашей. Верите ли вы, что читатель, который менее пуглив, чем вы, примет эту версию доброй женщины, что это был glancé? Итак, это был просто взгляд медведя, который свел эту бедную женщину с ума и передал ее сыну его кровожадные инстинкты? Будет так, как вы хотите. Мне всегда шли на пользу ваши советы, но в этот раз вы злоупотребили своим правом.

Я уезжаю в Монпелье в следующую субботу. Надеюсь попрощаться с вами два или три раза до этого.

CCCXII

Cannes, November 16, 1868.

Дорогой друг: я был и до сих пор очень болен. Ванны со сжатым воздухом, которые были так полезны мне прошлой весной, оказались бессильны вылечить бронхиальное заболевание, которое сменило мою астму и является столь же изнурительным, как и последняя. Шесть недель я кашляю и задыхаюсь; в то время как многочисленные лекарства, которые я принимаю с большой покорностью и смирением, не дают достаточного эффекта, чтобы позволить мне вернуться к обычному образу жизни. Я выхожу только в очень теплые дни. Я плохо сплю и провожу время, развлекая меланхолию... Особенно по ночам я страдаю и мучаюсь. Если мне так плохо до зимы, что же будет со мной, когда погода станет по-настоящему холодной? Эта мысль неприятно занимает меня. Три или четыре дня, однако, я чувствую себя немного менее несчастным.

Во время моих ночей бессонницы я сделал тщательную копию «Медового трувера» с изменениями, которые вы предложили и которые, как мне кажется, улучшают рассказ. Остается сомнительным, довел ли медведь свои нападки до того, чтобы испортить прославленную генеалогию. В то же время такие умные люди, как вы, поймут, что должен был произойти очень серьезный несчастный случай. Я отправил это новое издание господину Тургеневу, чтобы он мог пересмотреть местный колорит, по поводу которого я в некотором недоумении, но беда в том, что ни он, ни я не смогли найти ни одного литовца, который знал бы свой язык и страну. У меня было намерение отправить этот рассказ в качестве праздничного подарка императрице, но я устоял перед искушением и поступил мудро. Бог знает, во что превратился бы этот медведь среди общества в Компьене.

Погода так себе — ни холодно, ни ветрено, но очень мало по-настоящему красивых дней. Я здесь уже две недели. Остальное время я был в Монпелье, где ужасно скучал...

Итак, бедный Россини умер. Делали вид, что он проделал большую работу, хотя он не хотел ничего публиковать. Денежные соображения, которые всегда имели для него большой вес, были бы достаточной причиной для него, чтобы опубликовать свою работу, если бы он действительно что-то сочинил. Он был одним из самых остроумных людей, которых я когда-либо видел, и ничего более изумительного никогда не было слышно, чем ария из «Севильского цирюльника» в его исполнении. Ни один актер не мог сравниться с ним.

Прошлый год, кажется, был роковым для великих людей. Говорят, что Ламартин и Берье оба серьезно больны.

Прощайте, дорогой друг. Пишите мне и не теряйте времени, уезжая из сырой страны, где вы сейчас находитесь. В деревне не бывает теплых домов.

Если вы знаете какую-нибудь забавную книгу, скажите мне, какая она, умоляю вас.