«Библиотека лучшей мировой литературы, древней и современной — Том 06»

УИЛЬЯМ БРАУН

(1591-1643)

Среди английских поэтов, знаменитых своей образной интерпретацией природы, высокое место должно быть отдано Уильяму Брауну, который принадлежит к списку, возглавляемому Спенсером и включающему Томаса Лоджа, Майкла Дрейтона, Николаса Бретона, Джорджа Уизера и Финеаса Флетчера. Хотя он проявляет мастерство и очарование стиля в различных видах стихов, его имя держится главным образом на его крупнейшей работе «Британия пасторальная». Это гораздо шире по охвату, чем предполагает название, если следовать определению, данному Поупом в его «Рассуждении о пасторальной поэзии». Он говорит: «Пастораль — это имитация действия пастуха или того, кто рассматривается в этом характере. Форма этой имитации драматическая, или повествовательная, или смешанная из обоих; басня простая, манеры не слишком вежливые и не слишком деревенские; мысли простые, но допускают немного живости и страсти... Если мы хотим скопировать Природу, может быть полезно взять эту Идею с собой: что Пастораль — это образ того, что называют Золотым Веком. Так что мы не должны описывать наших пастухов такими, какими пастухи на самом деле являются сегодня, но такими, какими их можно было бы представить тогда, когда лучшие из людей следовали этому занятию... Мы должны поэтому использовать некоторую иллюзию, чтобы сделать Пастораль восхитительной, и это состоит в том, чтобы показывать только лучшую сторону жизни пастуха и скрывать ее несчастья».

В своей «Пастушьей дудке», серии «Эклог», Браун следует этому плану; но «Британия пасторальная» содержит блуждающие истории о гамадриадах и ореадах; фигурах, которые слишком призрачны, чтобы казаться реальными, но стоят в изысканных лесных пейзажах. Когда история переходит к желтым пескам и «окаймленным пеной скалам», омываемым хрустящими и вьющимися волнами от «серебряной, вечно дрожащей груди Нептуна», или когда она касается тайн океанского мира, над которым «Фетида ведет свой серебряный трон», фантазия поэта так же деликатна, как когда он наслаждается земным запахом лесов, где листья, золотые и зеленые, скрывают от глаз пернатый хор; где светятся бедра алых ягод; где слышно падение орехов; и где активные яркоглазые белки прыгают с дерева на дерево.

Любовь, трудности и приключения Марины, Селадины, Редмонда, Фиды, Филоцела, Алетейи, Метанойи и Аминтаса не удерживают читателя от наслаждения описаниями черного дрозда и голубя, зовущих с росистых ветвей; хрустальных ручьев, лепечущих через берега, пурпурные от фиалок, розовые от шиповника или сладкие от дикого тимьяна; зарослей, где прячутся кролики; уединенных уголков, на которые вязы и ольхи бросают длинные тени; кругов зеленой травы, сделанных танцующими эльфами; округлых холмов, закрытых дубами, соснами, березами и лавром, где пастухи играют на овсяных соломинках или космато-волосые сатиры резвятся и спят; и лугов, чьи ковры из первоцвета и мяты ежедневно освежаются нимфами, изливающими нежные ручьи из хрустальных урн. Время от времени охотники в зеленом проносятся через его мрачные леса со своими гончими в полном крике; рыболовы сидят у тихих прудов, пастухи танцуют вокруг майского шеста, а пастушки собирают цветы для гирлянд. Появляются мрачные пещеры, окруженные боярышником и падубом, которые «превосходят гнев холодной зимы» и укрывают старых отшельников, искусных в простых средствах и тайной силе трав. Иногда поэт описывает хор, где крошечный крапивник поет дискант, малиновка — альт, дрозд — тенор, а соловей — контртенор, в то время как гудящие пчелы заполняют бас; и показывает нам сказочные места и обычаи с деликатностью, равной только Дрейтону и Херрику.

Несколько лирических песен высокого порядка разбросаны по «Пасторалям», и знаменитая «Палинодия о человеке» вставлена в Третью книгу следующим образом:--

"I truly know

How men are born and whither they shall go;

I know that like to silkworms of one year,

Or like a kind and wronged lover's tear,

Or on the pathless waves a rudder's dint,

Or like the little sparkles of a flint,

Or like to thin round cakes with cost perfum'd,

Or fireworks only made to be consum'd:

I know that such is man, and all that trust

In that weak piece of animated dust.

The silkworm droops, the lover's tears soon shed,

The ship's way quickly lost, the sparkle dead;

The cake burns out in haste, the firework's done,

And man as soon as these as quickly gone."

Мало что известно о жизни Брауна. Он был уроженцем Тавистока, Девоншир; родился, как полагают, в 1591 году, сын Томаса Брауна, который, как предполагает Принс в своих «Достойных людях Девона», принадлежал к рыцарской семье. Согласно Вуду, который говорит, что «у него был великий ум в маленьком теле», он был отправлен в Эксетер-колледж, Оксфорд, «примерно в начале правления Якова I». Покинув Оксфорд без степени, он был принят в 1612 году в Иннер-Темпл, Лондон, и чуть позже он обнаружен в Оксфорде, занятый в качестве частного наставника Роберта Дормера, впоследствии графа Карнарвона. В 1624 году он получил степень магистра искусств в Оксфорде. Он, по-видимому, поселился в Доркинге, и после 1640 года о нем больше ничего не слышно. Вуд думает, что он умер в 1645 году, но в реестре Тавистока есть запись, датированная 27 марта 1643 года, гласящая: «Уильям Браун был похоронен» в тот день. Что он был предан ручьям, долам и холмам своего родного Девоншира, показано в Пасторалях, где он поет:--

"Hail, thou my native soil! thou blessèd plot

Whose equal all the world affordeth not!

Show me who can, so many crystal rills,

Such sweet-cloth'd valleys or aspiring hills;

Such wood-ground, pastures, quarries, wealthy mines;

Such rocks in whom the diamond fairly shines."

И в другом месте он говорит:--

"And Tavy in my rhymes

Challenge a due; let it thy glory be

That famous Drake and I were born by thee."

Первая книга «Британии пасторальной» была написана до того, как ее автору исполнилось двадцать, и была опубликована в 1631 году. Вторая книга появилась в 1616 году, и обе были переизданы в 1625 году. Третья книга не была опубликована при жизни Брауна. «Пастушья дудка» была опубликована в 1614 году, а «Маска Иннер-Темпла», написанная на историю Улисса и Цирцеи для представления в 1614 году, была впервые опубликована в издании работ Брауна Томаса Дэвиса (3 тома, 1772). Два ценных критических издания были выпущены в последние годы: одно У. Кэрью Хэзлиттом (Лондон, 1868-69); и другое Гордоном Гудвином и А.Х. Булленом (1894).

«В третьей песне Второй книги», — говорит г-н Буллен в своем предисловии, —

"There is a description of a delightful grove, perfumed with 'odoriferous buds and herbs of price,' where fruits hang in gallant clusters from the trees, and birds tune their notes to the music of running water; so fair a pleasaunce

'that you are fain

Where you last walked to turn and walk again.'

A generous reader might apply that description to Browne's poetry; he might urge that the breezes which blew down these leafy alleys and over those trim parterres were not more grateful than the fragrance exhaled from the 'Pastorals'; that the brooks and birds babble and twitter in the printed page not less blithely than in that western Paradise. What so pleasant as to read of May-games, true-love knots, and shepherds piping in the shade? of pixies and fairy-circles? of rustic bridals and junketings? of angling, hunting the squirrel, nut-gathering? Of such subjects William Browne treats, singing like the shepherd in the 'Arcadia,' as though he would never grow old. He was a happy poet. It was his good fortune to grow up among wholesome surroundings whose gracious influences sank into his spirit. He loved the hills and dales round Tavistock, and lovingly described them in his verse. Frequently he indulges in descriptions of sunrise and sunset; they leave no vivid impression, but charm the reader by their quiet beauty. It cannot be denied that his fondness for simple, homely images sometimes led him into sheer fatuity; and candid admirers must also admit that, despite his study of simplicity, he could not refrain from hunting (as the manner was) after far-fetched outrageous conceits."

Браун — поэт для поэтов. Дрейтон, Уизер, Герберт и Джон Дэвис из Херефорда писали его похвалы. Миссис Браунинг включает его в свое «Видение поэтов», где она говорит:--

"Drayton and Browne,--with smiles they drew

From outward Nature, still kept new

From their own inward nature true."

Мильтон внимательно изучал его, и точно так же, как его влияние ощущается в работе Китса, оно найдено в «Комусе» и в «Лисидасе». Браун признает Спенсера и Сидни своими учителями, и его работа показывает, что он любил Чосера и Шекспира.

CIRCE'S CHARM

Song from the 'Inner Temple Masque'

Son of Erebus and night,

Hie away; and aim thy flight

Where consort none other fowl

Than the bat and sullen owl;

Where upon thy limber grass,

Poppy and mandragoras,

With like simples not a few,

Hang forever drops of dew;

Where flows Lethe without coil

Softly like a stream of oil.

Hie thee hither, gentle sleep:

With this Greek no longer keep.

Thrice I charge thee by my wand,

Thrice with moly from my hand

Do I touch Ulysses's eyes,

And with the jaspis: then arise,

Sagest Greek!

Цирцея. Фотогравюра с картины Э. Берн-Джонса.

THE HUNTED SQUIRREL

From 'Britannia's Pastorals'

Then as a nimble squirrel from the wood

Ranging the hedges for his filbert food

Sits pertly on a bough, his brown nuts cracking,

And from the shell the sweet white kernel taking;

Till with their crooks and bags a sort of boys

To share with him come with so great a noise

That he is forced to leave a nut nigh broke,

And for his life leap to a neighbor oak,

Thence to a beach, thence to a row of ashes;

Whilst through the quagmires and red water plashes

The boys run dabbling through thick and thin;

One tears his hose, another breaks his shin;

This, torn and tattered, hath with much ado

Got by the briars; and that hath lost his shoe;

This drops his band; that headlong falls for haste;

Another cries behind for being last:

With sticks and stones and many a sounding holloa

The little fool with no small sport they follow,

Whilst he from tree to tree, from spray to spray

Gets to the woods and hides him in his dray.

AS CAREFUL MERCHANTS DO EXPECTING STAND

From 'Britannia's Pastorals'

As careful merchants do expecting stand,

After long time and merry gales of wind,

Upon the place where their brave ships must land,

So wait I for the vessel of my mind.

Upon a great adventure is it bound,

Whose safe return will valued be at more

Than all the wealthy prizes which have crowned

The golden wishes of an age before.

Out of the East jewels of worth she brings;

The unvalued diamond of her sparkling eye

Wants in the treasures of all Europe's kings;

And were it mine, they nor their crowns should buy.

The sapphires ringèd on her panting breast

Run as rich veins of ore about the mold,

And are in sickness with a pale possessed;

So true for them I should disvalue gold.

The melting rubies on her cherry lip

Are of such power to hold, that as one day

Cupid flew thirsty by, he stooped to sip:

And, fastened there, could never get away.

The sweets of Candy are no sweets to me

Where hers I taste: nor the perfumes of price,

Robbed from the happy shrubs of Araby,

As her sweet breath so powerful to entice.

O hasten then! and if thou be not gone

Unto that wicked traffic through the main,

My powerful sigh shall quickly drive thee on,

And then begin to draw thee back again.

If, in the mean, rude waves have it opprest,

It shall suffice, I ventured at the best.

SONG OF THE SIRENS

From 'The Inner Temple Masque'

Steer hither, steer your wingèd pines,

All beaten mariners!

Here lie love's undiscovered mines,

A prey to passengers:

Perfumes far sweeter than the best

Which make the Phoenix's urn and nest.

Fear not your ships,

Nor any to oppose you save our lips,

But come on shore,

Where no joy dies till love hath gotten more.

For swelling waves our panting breasts,

Where never storms arise,

Exchange, and be awhile our guests:

For stars, gaze on our eyes.

The compass love shall hourly sing,

And as he goes about the ring,

We will not miss

To tell each point he nameth with a kiss.

Then come on shore,

Where no joy dies till love hath gotten more.

AN EPISTLE ON PARTING

From 'Epistles'

Dear soul, the time is come, and we must part;

Yet, ere I go, in these lines read my heart:

A heart so just, so loving, and so true,

So full of sorrow and so full of you,

That all I speak or write or pray or mean,--

And, which is all I can, all that I dream,--

Is not without a sigh, a thought of you,

And as your beauties are, so are they true.

Seven summers now are fully spent and gone,

Since first I loved, loved you, and you alone;

And should mine eyes as many hundreds see,

Yet none but you should claim a right in me;

A right so placed that time shall never hear

Of one so vowed, or any loved so dear.

When I am gone, if ever prayers moved you,

Relate to none that I so well have loved you:

For all that know your beauty and desert,

Would swear he never loved that knew to part.

Why part we then? That spring, which but this day

Met some sweet river, in his bed can play,

And with a dimpled cheek smile at their bliss,

Who never know what separation is.

The amorous vine with wanton interlaces

Clips still the rough elm in her kind embraces:

Doves with their doves sit billing in the groves,

And woo the lesser birds to sing their loves:

Whilst hapless we in griefful absence sit,

Yet dare not ask a hand to lessen it.

SONNETS TO CÆLIA

Fairest, when by the rules of palmistry,

You took my hand to try if you could guess,

By lines therein, if any wight there be

Ordained to make me know some happiness:

I wished that those charácters could explain,

Whom I will never wrong with hope to win;

Or that by them a copy might be ta'en,

By you alone what thoughts I have within.

But since the hand of nature did not set

(As providently loath to have it known)

The means to find that hidden alphabet,

Mine eyes shall be the interpreters alone:

By them conceive my thoughts, and tell me, fair,

If now you see her that doth love me, there.

Were't not for you, here should my pen have rest,

And take a long leave of sweet poesy;

Britannia's swains, and rivers far by west,

Should hear no more my oaten melody.

Yet shall the song I sung of them awhile

Unperfect lie, and make no further known

The happy loves of this our pleasant Isle,

Till I have left some record of mine own.

You are the subject now, and, writing you,

I well may versify, not poetize:

Here needs no fiction; for the graces true

And virtues clip not with base flatteries.

Here should I write what you deserve of praise;

Others might wear, but I should win, the bays.

Fairest, when I am gone, as now the glass

Of Time is marked how long I have to stay,

Let me entreat you, ere from hence I pass,

Perhaps from you for ever more away,--

Think that no common love hath fired my breast,

No base desire, but virtue truly known,

Which I may love, and wish to have possessed,

Were you the highest as fairest of any one.

'Tis not your lovely eye enforcing flames,

Nor beauteous red beneath a snowy skin,

That so much binds me yours, or makes your fame's,

As the pure light and beauty shrined within:

Yet outward parts I must affect of duty,

As for the smell we like the rose's beauty.

ГЕНРИ ГОВАРД БРАУНЕЛЛ

(1820-1872)

Этот поэт, видный среди тех, кто получил свое главное вдохновение от волнующих событий Гражданской войны, родился в Провиденсе, Род-Айленд, 6 февраля 1820 года и умер в Ист-Хартфорде, Коннектикут, 31 октября 1872 года. Он окончил Тринити-колледж в Хартфорде, изучал право и был принят в адвокатуру; но вместо юридической профессии принял профессию учителя и сделал своим домом Хартфорд, который был резиденцией его дяди, епископа Коннектикута. Хотя г-н Браунелл вскоре стал известен как автор стихов, как серьезных, так и юмористических, именно с началом Гражданской войны его муза нашла самое истинное и благородное выражение. С поэтической чуткостью он предвидел надвигающуюся бурю и предсказал ее в стихах, которые имеют звон древнего пророка; и когда случился крах, он воспел великие дела воинов в старом героическом ключе. Многие из этих стихов, такие как «Annus Memorabilis» и «Coming», родились из великой страсти патриотизма, которая овладела им, и рассматривались лишь как видения разгоряченного воображения. Но когда буря разразилась, стало ясно, что у него было истинное видение. По мере того как разворачивалась ужасная драма, Браунелл поднимался к более великим вопросам и стал военным поэтом по преимуществу, энергичным летописцем великих действий.

Он любил море и страстно жаждал возможности стать свидетелем, если не участником, морского боя. Его желание было удовлетворено необычным образом. Он напечатал в хартфордской газете очень удачное стихотворное переложение «Генеральных приказов» Фаррагута в бою в устье Миссисипи. Это привлекло внимание Фаррагута, и он предпринял шаги, чтобы узнать имя автора. Когда оно было названо, коммодор Фаррагут (он тогда еще не был адмиралом) предложил г-ну Браунеллу должность помощника штурмана на борту «Хартфорда» и прикрепил поэта к себе в качестве личного секретаря. Таким образом, он присутствовал при битве в заливе Мобил. После войны он сопровождал адмирала в его круизе в европейских водах.

Хотя Браунелл был наиболее известен в стране своими описательными поэмами «Речной бой» и «Бой в заливе», которые появляются в его томе собранных работ «Военная лирика», его право считаться истинным поэтом не основывается только на них. Он был неровен в своем исполнении и иногда предавался гротескному юмору в пренебрежении достоинством и отделкой; но у него были и видение, и лирическая грация строителя долговечных стихов.

ANNUS MEMORABILIS

(CONGRESS, 1860-61)

Stand strong and calm as Fate! not a breath of scorn or hate--

Of taunt for the base, or of menace for the strong--

Since our fortunes must be sealed on that old and famous Field

Where the Right is set in battle with the Wrong.

'Tis coming, with the loom of Khamsin or Simoom,

The tempest that shall try if we are of God or no--

Its roar is in the sky,--and they there be which cry,

"Let us cower, and the storm may over-blow."

Now, nay! stand firm and fast! (that was a spiteful blast!)

This is not a war of men, but of Angels Good and Ill--

'Tis hell that storms at heaven--'tis the black and deadly Seven,

Sworn 'gainst the Shining Ones to work their damnèd will!

How the Ether glooms and burns, as the tide of combat turns,

And the smoke and dust above it whirl and float!

It eddies and it streams--and, certes, oft it seems

As the Sins had the Seraphs fairly by the throat.

But we all have read (in that Legend grand and dread),

How Michael and his host met the Serpent and his crew--

Naught has reached us of the Fight--but if I have dreamed aright,

'Twas a loud one and a long, as ever thundered through!

Right stiffly, past a doubt, the Dragon fought it out,

And his Angels, each and all, did for Tophet their devoir--

There was creak of iron wings, and whirl of scorpion stings,

Hiss of bifid tongues, and the Pit in full uproar!

But, naught thereof enscrolled, in one brief line 'tis told

(Calm as dew the Apocalyptic Pen),

That on the Infinite Shore their place was found no more.

God send the like on this our earth! Amen.

Houghton, Mifflin and Company, Boston.

WORDS FOR THE 'HALLELUJAH CHORUS'

Old John Brown lies a-moldering in the grave,

Old John Brown lies slumbering in his grave--

But John Brown's soul is marching with the brave,

His soul is marching on.

Glory, glory, hallelujah!

Glory, glory, hallelujah!

Glory, glory, hallelujah!

His soul is marching on.

He has gone to be a soldier in the Army of the Lord;

He is sworn as a private in the ranks of the Lord,--

He shall stand at Armageddon with his brave old sword,

When Heaven is marching on.

He shall file in front where the lines of battle form,

He shall face to front when the squares of battle form--

Time with the column, and charge in the storm,

Where men are marching on.

Ah, foul Tyrants! do ye hear him where he comes?

Ah, black traitors! do ye know him as he comes,

In thunder of the cannon and roll of the drums,

As we go marching on?

Men may die, and molder in the dust--

Men may die, and arise again from dust,

Shoulder to shoulder, in the ranks of the Just,

When Heaven is marching on.

Glory, glory, hallelujah!

Glory, glory, hallelujah!

Glory, glory, hallelujah!

His soul is marching on.

COMING

(APRIL, 1861)

World, are thou 'ware of a storm?

Hark to the ominous sound;

How the far-off gales their battle form,

And the great sea-swells feel ground!

It comes, the Typhoon of Death--

Nearer and nearer it comes!

The horizon thunder of cannon-breath

And the roar of angry drums!

Hurtle, Terror sublime!

Swoop o'er the Land to-day--

So the mist of wrong and crime,

The breath of our Evil Time

Be swept, as by fire, away!

PSYCHAURA

The wind of an autumn midnight

Is moaning around my door--

The curtains wave at the window,

The carpet lifts on the floor.

There are sounds like startled footfalls

In the distant chambers now,

And the touching of airy ringers

Is busy on hand and brow.

'Tis thus, in the Soul's dark dwelling--

By the moody host unsought--

Through the chambers of memory wander

The invisible airs of thought.

For it bloweth where it listeth,

With a murmur loud or low;

Whence it cometh--whither it goeth--

None tell us, and none may know.

Now wearying round the portals

Of the vacant, desolate mind--

As the doors of a ruined mansion,

That creak in the cold night wind.

And anon an awful memory

Sweeps over it fierce and high--

Like the roar of a mountain forest

When the midnight gale goes by.

Then its voice subsides in wailing,

And, ere the dawning of day,

Murmuring fainter and fainter,

In the distance dies away.

SUSPIRIA NOCTIS

Reading, and reading--little is the gain

Long dwelling with the minds of dead men leaves.

List rather to the melancholy rain,

Drop--dropping from the eaves.

Still the old tale--how hardly worth the telling!

Hark to the wind!--again that mournful sound,

That all night long, around this lonely dwelling,

Moans like a dying hound.

ЭЛИЗАБЕТ БАРРЕТТ БРАУНИНГ

(1809-1861)

Интересно вернуться на шестьдесят лет назад в жизни мисс Митфорд и ее «дорогого юного друга мисс Барретт», когда суффиксы «-есса» в словах «авторесса», «поэтесса», «редакторша» и «отшельница» делают страницы шипящими; когда «Книги красоты», «Памятные подарки» и необычные методы «Таблиц Финдена» заставляют нас удивляться, что литература выжила; когда г-н Кеньон, беря мисс Митфорд «к жирафам и Диораме», позвал «мисс Барретт, отшельницу в Глостер-Плейс, которая читает по-гречески, как я по-французски, которая опубликовала некоторые переводы из Эсхила и некоторые самые поразительные стихи», — «Наша милая мисс Барретт! думать о добродетели и гении — значит думать о ней». О своей собственной жизни миссис Браунинг пишет: «Что касается историй, моя история сводится к истории точильщика ножей, без какой-либо катастрофы. У птицы в клетке была бы такая же история; большинство моих событий и почти все мои интенсивные удовольствия прошли в моих мыслях».

Миссис Браунинг

Она родилась в Берн-Холле, Дарем, 6 марта 1809 года и провела счастливое детство и юность в загородном доме своего отца в Хоуп-Энде, Херефордшир. Она была удивительно развитой, читая Гомера в оригинале в восемь лет. Она говорила, что в те дни «греки были ее полубогами. Она мечтала больше об Агамемноне, чем о Моисее, своем черном пони». «Я писала стихи очень рано, в восемь лет и раньше. Но что менее обычно, раннее увлечение превратилось в волю и осталось со мной». В семнадцать лет она опубликовала «Эссе о разуме» и перевела «Прометея» Эсхила. Несколько лет спустя семья переехала в Лондон, и здесь Элизабет из-за своего продолжающегося слабого здоровья месяцами не выходила из своей комнаты. Шок после смерти ее брата, который утонул на ее глазах в Торки, куда она отправилась за отдыхом, полностью разрушил ее физически. Теперь началась ее жизнь в уединении в лондонском доме. Годами она лежала на кушетке в большой, комфортно затемненной комнате, видя только ближайших членов своей семьи и нескольких привилегированных друзей, и проводя свои дни за писательством и учебой, «читая», говорит мисс Митфорд, «почти каждую книгу, стоящую того, чтобы ее прочитать, почти на каждом языке». Здесь Роберт Браунинг встретил ее. Они поженились в 1846 году, против воли ее отца. Сразу же уехав за границу, они окончательно поселились во Флоренции в Каса-Гвиди, ставшей знаменитой благодаря ее поэме с тем же названием. Их дом стал центром притяжения для посетителей во Флоренции, и многие из лучших умов в литературном и художественном мире были среди их друзей. Готорн, который посетил их, описывает миссис Браунинг как «бледную, маленькую особу, едва воплощенную вообще, во всяком случае, достаточно существенную только для того, чтобы протянуть свои тонкие пальцы, чтобы их пожали, и говорить с пронзительным, но сладким, тонким голосом. Удивительно видеть, как она мала, как бледна ее щека, как ярки и темны ее глаза. Нет другой такой фигуры в мире, и ее черные локоны спускаются на шею и делают ее лицо еще белее». Она умерла во Флоренции 30 июня 1861 года, и граждане Флоренции поместили мемориальную доску в ее память на стенах Каса-Гвиди.

Жизнь и личность Элизабет Барретт Браунинг, по-видимому, объясняют ее поэзию. Это жизнь «без катастроф», если не считать, пожалуй, ее преданного отца. И именно этой отцовской преданности обязаны своим существованием некоторые поэтические грехи миссис Браунинг; ибо он настолько баловал ее и ограждал от любого внешнего воздействия, что все обычные человеческие невзгоды вырастали для нее в ужасные трагедии. Ее жизнь была ненормальной и нереальной — нереальностью, которая в той или иной степени проникала во все, что она делала. В самом деле, ее возрождение после встречи с Робертом Браунингом могло бы показаться чудом, если не осознать, что ничто в ее прежней жизни не было столь горестным, как казалось. То, что миссис Браунинг была «женщиной подлинного гения», признавал даже Эдвард Фицджеральд; а говоря о Шелли, Уолтер Сэвидж Лэндор заметил: «За исключением Бернса, он [Шелли] и Китс были вдохновлены более сильным поэтическим духом, чем любой другой поэт со времен Мильтона. Мне иногда кажется, что Элизабет Барретт Браунинг следует за ними». Это очень высокая похвала от очень авторитетного лица, но не слишком высокая для миссис Браунинг, ибо ее лучшие произведения обладают истинным лирическим звучанием, той спонтанностью мысли и выражения, которая возникает, когда певец забывает о себе в своей песне и становится мелодичным под напором сиюминутного вдохновения. Все творчество миссис Браунинг поддерживается ее роскошным и переполняющим воображение. При всех несовершенствах техники, промахах во вкусе и ошибках в выражении, это всегда остается поэзией, пульсирующей страстью и эмоциями, богатой цветом и звуком. Она писала, потому что не могла иначе. Несмотря на ее собственные утверждения, невозможно представить миссис Браунинг, хладнокровно садящуюся сочинять стихотворение по строгим правилам искусства. В этом секрет ее недостатков, как и источник ее силы, и в лучших своих работах это возносит ее высоко над теми, кто, обладая большей технической сноровкой, имеет меньше божественного огня и переполняющего воображения истинного поэта.

Так и в «Сонетах с португальского», написанных в то время, когда ее женская натура была взволнована до самых глубин любовью к ее «величайшему певцу высоких поэм» и представленных как переводы другого автора с другого языка, — в них ее несовершенства отпадают, и она взлетает к удивительным высотам поэзии. Такой лирический порыв, который с великолепной откровенностью раскрывает сокровенные тайны сердца пылко любящей женщины, не имеет равных в литературе. Здесь женщина-поэт сильна и здравомысляща; здесь она свободна от неясности, манерности и гротескных рифм. Она вышла из своей жизни видений и болезненных невзгод в жизнь здоровой реальности и «приятной разумности». Их литературное совершенство объясняется также тем, что в сонете миссис Браунинг была ограничена жесткой формой и была вынуждена обуздывать свое воображение и сдерживать склонность к многословию. Мистер Сэйнтсбери заходит так далеко, что говорит, что сонет, начинающийся...

"If thou wilt love me, let it be for naught

Except for love's sake only--"

не сильно уступает Шекспиру.

«Аврора Ли» поднимает старый вопрос: целесообразно ли превращать трехтомный роман в стихи? И все же Лэндор писал о ней: «Я читаю поэму, полную мысли и завораживающую фантазией — «Аврору Ли» миссис Браунинг. Во многих местах чувствуется дикое воображение Шекспира... Я наполовину пьян ею. Никогда не думал, что снова смогу сделать добрый глоток поэзии». Раскин где-то назвал ее величайшей поэмой девятнадцатого века, «с воображением, достаточным для дюжины поэтов поменьше»; а Стедман называет ее «репрезентативным и оригинальным творением: репрезентативным в разностороннем, калейдоскопическом представлении современной жизни и проблем; оригинальным, потому что это самое идиосинкразическое из стихотворений автора. В ней пронизывает дерзкая спекулятивная свобода, которая отдает Новым Светом, а не Старым... «Аврора Ли» — это зеркало современной жизни, в то время как ее ученые и прекрасные иллюстрации делают ее почти справочником по литературе и искусству... Хотя это весьма неровное произведение, полное взлетов и падений, капризных или прозаических эпизодов, оно тем не менее содержит поэзию столь же прекрасную, как та, что автор дала нам в других местах, и достаточно лишнего вдохновения, чтобы обеспечить дюжину поэтов поменьше. Гибкий стих заметно принадлежит ей, и часто он используется с таким же духом, как и свободой». Сама миссис Браунинг объявила ее самой зрелой из своих работ, «и той, в которую вошли мои самые высокие убеждения о жизни и искусстве». Подумайте об этом:—

"For 'tis not in mere death that men die most:

And after our first girding of the loins

In youth's fine linen and fair broidery,

To run up-hill and meet the rising sun,

We are apt to sit tired, patient as a fool,

While others gird us with the violent bands

Of social figments, feints, and formalisms,

Reversing our straight nature, lifting up

Our base needs, keeping down our lofty thoughts,

Head downwards on the cross-sticks of the world.

Yet He can pluck us from that shameful cross.

God, set our feet low and our foreheads high,

And teach us how a man was made to walk!"

Или об этом:—

"I've waked and slept through many nights and days

Since then--but still that day will catch my breath

Like a nightmare. There are fatal days, indeed,

In which the fibrous years have taken root

So deeply, that they quiver to their tops

Whene'er you stir the dust of such a day."

Снова:—

"Passion is

But something suffered after all--

. . . . . While Art

Sets action on the top of suffering."

И об этом:—

"Nothing is small!

No lily-muffled hum of summer-bee

But finds some coupling with the spinning stars;

No pebble at your foot but proves a sphere:

. . . . . Earth's crammed with Heaven,

And every common bush afire with God;

But only he who sees, takes off his shoes."

Среди небольших стихотворений миссис Браунинг «Коронованный и погребенный», несмотря на серьезные технические недостатки, является одной из самых мужественных вещей, которые она написала; действительно, в нем можно найти некоторые из ее лучших строк. В «Плаче детей» и «Могиле Купера» пафос наиболее истинен и глубок. «Жена лорда Уолтера» — это еще более смелое оправдание женской сущности, чем «Аврора Ли»; а ее «Видение поэтов», как говорят, «соперничает по красоте с произведениями самого Теннисона». О прекрасной мысли и чарующей красоте «Музыкального инструмента» с его бесподобной кульминацией не стоит и говорить.

Во время своего пятнадцатилетнего пребывания во Флоренции она с большим энтузиазмом погрузилась в итальянские дела и написала несколько политических стихотворений разного достоинства, интерес к которым неизбежно угас, когда прошел повод. Но среди тех стихотворений, вдохновленных борьбой за свободу, «Окна Каса Гвиди» приближаются к «Сонетам с португальского» и «Авроре Ли» и занимают прочное место благодаря своей высокой поэзии, музыкальному, звучному стиху и устойчивой интеллектуальной силе композиции. Ее том «Последних стихотворений» содержит, среди множества посредственного материала, некоторые из ее лучших и самых трогательных работ, таких как «Музыкальный инструмент», «Принудительный рекрут» и «Мать и поэт». Питер Бейн говорит о ней в своих «Великих англичанках»: «По мелодичности и блеску поэтического дара миссис Браунинг стоит... первой среди женщин. Возможно, у нее нет знания жизни, проницательности в характере, всесторонности некоторых других, но мы все должны согласиться, что гораздо более существенные качества поэта принадлежат ей: полезность, пыл, благородное стремление и, прежде всего, нежная, далеко идущая натура, любящая и любимая, затрагивающая сердца своих читателей некой добродетелью из своих глубин. Она казалась даже в своей жизни чем-то вроде духа; и ее взгляд на жизненную печаль и позор, на ее сердечную и вечную надежду — это нечто такое, что можно представить себе как взгляд духа». Будь то политическое, социологическое, мистическое, сентиментальное или невозможное, во всем, что написала миссис Браунинг, есть непреходящее очарование живописности, романтики и чистого энтузиазма к искусству. «Искусство ради искусства», — восклицает она,

"And good for God, himself the essential Good!

We'll keep our aims sublime, our eyes erect,

Although our woman-hands should shake and fail."

Это было ее достижение — ее руки не подвели!

Слова ее мужа станут, пожалуй, лучшим заключением к этому краткому исследованию: «Ты ошибаешься, — сказал он, — совершенно ошибаешься — у нее есть гений; я лишь старательный малый. Разве ты не можешь представить себе умного ангела, который строит планы и пытается что-то создать — он хочет, чтобы ты увидел это так, как видит он, показывает тебе одну точку зрения, уносит тебя к другой, вбивая тебе в голову то, что он хочет, чтобы ты понял; и пока идет эта суета, Всемогущий Бог создает маленькую звездочку — вот в чем разница между нами. Истинная творческая сила принадлежит ей, а не мне».

A MUSICAL INSTRUMENT

WHAT was he doing, the great god Pan,

Down in the reeds by the river?

Spreading ruin and scattering ban,

Splashing and paddling with hoofs of a goat,

And breaking the golden lilies afloat

With the dragon-fly on the river.

He tore out a reed, the great god Pan,

From the deep, cool bed of the river.

The limpid water turbidly ran,

And the broken lilies a-dying lay,

And the dragon-fly had fled away,

Ere he brought it out of the river.

High on the shore sat the great god Pan,

While turbidly flowed the river,

And hacked and hewed as a great god can,

With his hard bleak steel at the patient reed,

Till there was not a sign of the leaf indeed

To prove it fresh from the river.

He cut it short, did the great god Pan,

(How tall it stood in the river!)

Then drew the pith, like the heart of a man,

Steadily from the outside ring,

And notched the poor, dry, empty thing

In holes as he sat by the river.

"This is the way," laughed the great god Pan,

(Laughed while he sat by the river,)

"The only way, since gods began

To make sweet music, they could succeed."

Then, dropping his mouth to a hole in the reed,

He blew in power by the river.

Sweet, sweet, sweet, O Pan,

Piercing sweet by the river!

Blinding sweet, O great god Pan!

The sun on the hill forgot to die,

And the lilies revived, and the dragon-fly

Came back to dream on the river.

Yet half a beast is the great god Pan,

To laugh as he sits by the river,

Making a poet out of a man:

The true gods sigh for the cost and the pain,--

For the reed which grows nevermore again

As a reed with the reeds in the river.

MY HEART AND I

Enough! we're tired, my heart and I.

We sit beside the headstone thus,

And wish that name were carved for us.

The moss reprints more tenderly

The hard types of the mason's knife,

As heaven's sweet life renews earth's life

With which we're tired, my heart and I.

You see we're tired, my heart and I.

We dealt with books, we trusted men,

And in our own blood drenched the pen,

As if such colors could not fly.

We walked too straight for fortune's end,

We loved too true to keep a friend:

At last we're tired, my heart and I.

How tired we feel, my heart and I!

We seem of no use in the world;

Our fancies hang gray and uncurled

About men's eyes indifferently;

Our voice, which thrilled you so, will let

You sleep; our tears are only wet:

What do we here, my heart and I?

So tired, so tired, my heart and I!

It was not thus in that old time

When Ralph sat with me 'neath the lime

To watch the sunset from the sky.

"Dear love, you're looking tired," he said;

I, smiling at him, shook my head:

'Tis now we're tired, my heart and I.

So tired, so tired, my heart and I!

Though now none takes me on his arm

To fold me close and kiss me warm

Till each quick breath end in a sigh

Of happy languor. Now, alone,

We lean upon this graveyard stone,

Uncheered, unkissed, my heart and I.

Tired out we are, my heart and I.

Suppose the world brought diadems

To tempt us, crusted with loose gems

Of powers and pleasures? Let it try.

We scarcely care to look at even

A pretty child, or God's blue heaven,

We feel so tired, my heart and I.

Yet who complains? My heart and I?

In this abundant earth, no doubt,

Is little room for things worn out:

Disdain them, break them, throw them by!

And if, before the days grew rough,

We once were loved, used,--well enough

I think we've fared, my heart and I.

FROM 'CATARINA TO CAMOENS'

[Dying in his absence abroad, and referring to the poem in which he

recorded the sweetness of her eyes.]

On the door you will not enter

I have gazed too long: adieu!

Hope withdraws her "peradventure";

Death is near me,--and not you!

Come, O lover,

Close and cover

These poor eyes you called, I ween,

"Sweetest eyes were ever seen!"

When I heard you sing that burden

In my vernal days and bowers,

Other praises disregarding,

I but hearkened that of yours,

Only saying

In heart-playing,

"Blessed eyes mine eyes have been,

If the sweetest HIS have seen!"

But all changes. At this vesper

Cold the sun shines down the door.

If you stood there, would you whisper,

"Love, I love you," as before,--

Death pervading

Now and shading

Eyes you sang of, that yestreen,

As the sweetest ever seen?

Yes, I think, were you beside them,

Near the bed I die upon,

Though their beauty you denied them,

As you stood there looking down,

You would truly

Call them duly,

For the love's sake found therein,

"Sweetest eyes were ever seen."

And if you looked down upon them,

And if they looked up to you,

All the light which has foregone them

Would be gathered back anew;

They would truly

Be as duly

Love-transformed to beauty's sheen,

"Sweetest eyes were ever seen."

But, ah me! you only see me,

In your thoughts of loving man,

Smiling soft, perhaps, and dreamy,

Through the wavings of my fan;

And unweeting

Go repeating

In your revery serene,

"Sweetest eyes were ever seen."

O my poet, O my prophet!

When you praised their sweetness so,

Did you think, in singing of it,

That it might be near to go?

Had you fancies

From their glances,

That the grave would quickly screen

"Sweetest eyes were ever seen"?

No reply. The fountain's warble

In the courtyard sounds alone.

As the water to the marble

So my heart falls with a moan

From love-sighing

To this dying.

Death forerunneth Love to win

"Sweetest eyes were ever seen."

Will you come? When I'm departed

Where all sweetnesses are hid,

Where thy voice, my tender-hearted,

Will not lift up either lid,

Cry, O lover,

Love is over!

Cry, beneath the cypress green,

"Sweetest eyes were ever seen!"

When the Angelus is ringing,

Near the convent will you walk,

And recall the choral singing

Which brought angels down our talk?

Spirit-shriven

I viewed heaven,

Till you smiled--"Is earth unclean,

Sweetest eyes were ever seen?"

When beneath the palace-lattice

You ride slow as you have done,

And you see a face there that is

Not the old familiar one,

Will you oftly

Murmur softly,

"Here ye watched me morn and e'en,

Sweetest eyes were ever seen"?

When the palace-ladies, sitting

Round your gittern, shall have said,

"Poets, sing those verses written

For the lady who is dead,"

Will you tremble,

Yet dissemble,

Or sing hoarse, with tears between,

"Sweetest eyes were ever seen"?

"Sweetest eyes!" How sweet in flowings

The repeated cadence is!

Though you sang a hundred poems,

Still the best one would be this.

I can hear it

'Twixt my spirit

And the earth-noise intervene,--

"Sweetest eyes were ever seen!"

But--but now--yet unremovèd

Up to heaven they glisten fast;

You may cast away, beloved,

In your future all my past:

Such old phrases

May be praises

For some fairer bosom-queen--

"Sweetest eyes were ever seen!"

Eyes of mine, what are ye doing?

Faithless, faithless, praised amiss

If a tear be, on your showing,

Dropped for any hope of HIS!

Death has boldness

Besides coldness,

If unworthy tears demean

"Sweetest eyes were ever seen."

I will look out to his future;

I will bless it till it shine.

Should he ever be a suitor

Unto sweeter eyes than mine,

Sunshine gild them,

Angels shield them,

Whatsoever eyes terrene

Be the sweetest HIS have seen.

THE SLEEP

"He giveth his beloved sleep."--Ps. cxxvii. 2

OF ALL the thoughts of God that are

Borne inward into souls afar

Along the Psalmist's music deep,

Now tell me if that any is,

For gift or grace, surpassing this--

"He giveth his beloved sleep."

What would we give to our beloved?

The hero's heart to be unmoved.

The poet's star-tuned harp to sweep,

The patriot's voice to teach and rouse,

The monarch's crown to light the brows?--

He giveth his belovèd sleep.

What do we give to our beloved?

A little faith all undisproved,

A little dust to overweep,

And bitter memories to make

The whole earth blasted for our sake.

He giveth his beloved sleep.

"Sleep soft, beloved!" we sometimes say,

Who have no tune to charm away

Sad dreams that through the eyelids creep;

But never doleful dream again

Shall break the happy slumber when

He giveth his belovèd sleep.

O earth, so full of dreary noises!

O men with wailing in your voices!

O delvèd gold the wailers heap!

O strife, O curse, that o'er it fall!

God strikes a silence through you all,

And giveth his beloved sleep.

His dews drop mutely on the hill,

His cloud above it saileth still,

Though on its slope men sow and reap;

More softly than the dew is shed,

Or cloud is floated overhead,

He giveth his belovèd sleep.

Ay, men may wonder while they scan

A living, thinking, feeling man

Confirmed in such a rest to keep;

But angels say,--and through the word

I think their happy smile is heard,--

"He giveth his belovèd sleep."

For me, my heart that erst did go

Most like a tired child at a show,

That sees through tears the mummers leap,

Would now its wearied vision close,

Would childlike on His love repose

Who giveth his belovèd sleep.

And friends, dear friends, when it shall be

That this low breath is gone from me,

And round my bier ye come to weep,

Let one most loving of you all

Say, "Not a tear must o'er her fall!

He giveth his belovèd sleep."

THE CRY OF THE CHILDREN

I

Do ye hear the children weeping, O my brothers,

Ere the sorrow comes with years?

They are leaning their young heads against their mothers,

And that cannot stop their tears.

The young lambs are bleating in the meadows;

The young birds are chirping in the nest;

The young fawns are playing with the shadows;

The young flowers are blowing toward the west:

But the young, young children, O my brothers!

They are weeping bitterly.

They are weeping in the playtime of the others,

In the country of the free.

II

Do you question the young children in their sorrow,

Why their tears are falling so?

The old man may weep for his To-morrow

Which is lost in Long-Ago;

The old tree is leafless in the forest;

The old year is ending in the frost;

The old wound, if stricken, is the sorest;

The old hope is hardest to be lost:

But the young, young children, O my brothers!

Do you ask them why they stand

Weeping sore before the bosoms of their mothers,

In our happy Fatherland?

III

They look up with their pale and sunken faces;

And their looks are sad to see,

For the man's hoary anguish draws and presses

Down the cheeks of infancy.

"Your old earth," they say, "is very dreary;

Our young feet," they say, "are very weak;

Few paces have we taken, yet are weary;

Our grave-rest is very far to seek.

Ask the aged why they weep, and not the children;

For the outside earth is cold,

And we young ones stand without in our bewildering,

And the graves are for the old."

IV

"True," say the children, "it may happen

That we die before our time:

Little Alice died last year; her grave is shapen

Like a snowball in the rime.

We looked into the pit prepared to take her:

Was no room for any work in the close clay,

From the sleep wherein she lieth none will wake her,

Crying, 'Get up, little Alice! it is day.'

If you listen by that grave, in sun and shower,

With your ear down, little Alice never cries.

Could we see her face, be sure we should not know her,

For the smile has time for growing in her eyes;

And merry go her moments, lulled and stilled in

The shroud by the kirk-chime.

It is good when it happens," say the children,

"That we die before our time."

V

Alas, alas, the children! They are seeking

Death in life, as best to have.

They are binding up their hearts away from breaking

With a cerement from the grave.

Go out, children, from the mine and from the city;

Sing out, children, as the little thrushes do;

Pluck your handfuls of the meadow-cowslips pretty;

Laugh aloud, to feel your fingers let them through.

But they answer, "Are your cowslips of the meadows

Like our weeds anear the mine?

Leave us quiet in the dark of the coal-shadows,

From your pleasures fair and fine.

VI

"For oh!" say the children, "we are weary,

And we cannot run or leap;

If we cared for any meadows, it were merely

To drop down in them, and sleep.

Our knees tremble sorely in the stooping;

We fall upon our faces, trying to go;

And, underneath our heavy eyelids drooping,

The reddest flower would look as pale as snow;

For all day we drag our burden tiring,

Through the coal-dark, underground;

Or all day we drive the wheels of iron

In the factories, round and round.

VII

"For all-day the wheels are droning, turning;

Their wind comes in our faces,

Till our hearts turn, our heads with pulses burning,

And the walls turn in their places.

Turns the sky in the high window blank and reeling,

Turns the long light that drops adown the wall,

Turn the black flies that crawl along the ceiling,--

All are turning, all the day, and we with all.

And all day the iron wheels are droning,

And sometimes we could pray,

'O ye wheels' (breaking out in a mad moaning),

'Stop! be silent for to-day!'"

VIII

Ay. be silent! Let them hear each other breathing

For a moment, mouth to mouth;

Let them touch each other's hands, in a fresh wreathing

Of their tender human youth;

Let them feel that this cold metallic motion

Is not all the life God fashions or reveals;

Let them prove their living souls against the notion

That they live in you, or tinder you, O wheels!

Still all day the iron wheels go onward,

Grinding life down from its mark;

And the children's souls, which God is calling sunward,

Spin on blindly in the dark.

IX

Now tell the poor young children, O my brothers,

To look up to Him, and pray;

So the blessèd One who blesseth all the others

Will bless them another day.

They answer, "Who is God, that he should hear us

While the rushing of the iron wheels is stirred?

When we sob aloud, the human creatures near us

Pass by, hearing not, or answer not a word;

And we hear not (for the wheels in their resounding)

Strangers speaking at the door.

Is it likely God, with angels singing round him,

Hears our weeping any more?

X

"Two words, indeed, of praying we remember;

And at midnight's hour of harm,

'Our Father,' looking upward in the chamber,

We say softly for a charm.

We know no other words except 'Our Father';

And we think that, in some pause of angels' song,

God may pluck them with the silence sweet to gather,

And hold both within his right hand, which is strong.

'Our Father!' If he heard us, he would surely

(For they call him good and mild)

Answer, smiling down the steep world very purely,

'Come and rest with me, my child.'

XI

"But no!" say the children, weeping faster,

"He is speechless as a stone;

And they tell us, of his image is the master

Who commands us to work on.

Go to!" say the children,--"up in heaven,

Dark, wheel-like, turning clouds are all we find.

Do not mock us: Grief has made us unbelieving:

We look up for God; but tears have made us blind."

Do you hear the children weeping and disproving,

O my brothers, what ye preach?

For God's possible is taught by his world's loving--

And the children doubt of each.

XII

And well may the children weep before you!

They are weary ere they run;

They have never seen the sunshine, nor the glory

Which is brighter than the sun.

They know the grief of man, without its wisdom;

They sink in man's despair, without its calm;

Are slaves, without the liberty in Christdom;

Are martyrs, by the pang without the palm;

Are worn as if with age, yet unretrievingly

The harvest of its memories cannot reap;

Are orphans of the earthly love and heavenly--

Let them weep! let them weep!

XIII

They look up with their pale and sunken faces,

And their look is dread to see.

For they mind you of their angels in high places,

With eyes turned on Deity.

"How long," they say, "how long, O cruel nation,

Will you stand, to move the world on a child's heart,--

Stifle down with a mailed heel its palpitation,

And tread onward to your throne amid the mart?

Our blood splashes upward, O gold-heaper,

And your purple shows your path;

But the child's sob in the silence curses deeper

Than the strong man in his wrath!"

MOTHER AND POET

[On Laura Savio of Turin, a poetess and patriot, whose sons were killed

at Ancona and Gaeta.]

DEAD! One of them shot by the sea in the east,

And one of them shot in the west by the sea.

Dead! both my boys! When you sit at the feast,

And are wanting a great song for Italy free,

Let none look at me!

Yet I was a poetess only last year,

And good at my art, for a woman, men said:

But this woman, this, who is agonized here,--

The east sea and west sea rhyme on in her head

Forever instead.

What art can a woman be good at? Oh, vain!

What art is she good at, but hurting her breast

With the milk-teeth of babes, and a smile at the pain?

Ah, boys, how you hurt! you were strong as you prest,

And I proud by that test.

What art's for a woman? To hold on her knees

Both darlings! to feel all their arms round her throat

Cling, strangle a little! to sew by degrees,

And 'broider the long-clothes and neat little coat;

To dream and to dote.

To teach them.... It stings there! I made them indeed

Speak plain the word country. I taught them, no doubt,

That a country's a thing men should die for at need.

I prated of liberty, rights, and about

The tyrant cast out.

And when their eyes flashed ... O my beautiful eyes! ...

I exulted; nay, let them go forth at the wheels

Of the guns, and denied not. But then the surprise

When one sits quite alone! Then one weeps, then one kneels.

God, how the house feels!

At first, happy news came, in gay letters moiled

With my kisses, of camp-life and glory, and how

They both loved me; and soon, coming home to be spoiled,

In return would fan off every fly from my brow

With their green laurel-bough.

There was triumph at Turin: "Ancona was free!"

And some one came out of the cheers in the street,

With a face pale as stone, to say something to me.

My Guido was dead! I fell down at his feet,

While they cheered in the street.

I bore it; friends soothed me; my grief looked sublime

As the ransom of Italy. One boy remained

To be leant on and walked with, recalling the time

When the first grew immortal, while both of us strained

To the height he had gained.

And letters still came; shorter, sadder, more strong,

Writ now but in one hand:--"I was not to faint,--

One loved me for two; would be with me ere long:

And Viva l'Italia he died for, our saint,

Who forbids our complaint."

My Nanni would add, "he was safe, and aware

Of a presence that turned off the balls,--was imprest

It was Guido himself, who knew what I could bear,

And how 'twas impossible, quite dispossest,

To live on for the rest."

On which, without pause, up the telegraph-line

Swept smoothly the next news from Gaeta,--"Shot.

Tell his mother." Ah, ah! "his," "their" mother, not "mine":

No voice says, "My mother," again to me. What!

You think Guido forgot?

Are souls straight so happy, that, dizzy with heaven,

They drop earth's affections, conceive not of woe?

I think not! Themselves were too lately forgiven

Through that Love and that Sorrow which reconciled so

The Above and Below.

O Christ of the seven wounds, who look'dst through the dark

To the face of thy mother! Consider, I pray,

How we common mothers stand desolate, mark,--

Whose sons, not being Christs, die with eyes turned away,

And no last word to say!

Both boys dead? but that's out of nature. We all

Have been patriots, yet each house must always keep one.

'Twere imbecile, hewing out roads to a wall;

And when Italy's made, for what end is it done,

If we have not a son?

Ah, ah, ah! when Gaeta's taken, what then?

When the fair wicked queen sits no more at her sport

Of the fire-balls of death crashing souls out of men;

When the guns of Cavalli with final retort

Have cut the game short;

When Venice and Rome keep their new jubilee;

When your flag takes all heaven for its white, green, and red:

When you have your country from mountain to sea,

When King Victor has Italy's crown on his head,

(And I have my dead)--

What then? Do not mock me. Ah, ring your bells low

And burn your lights faintly! My country is there.

Above the star pricked by the last peak of snow:

My Italy's THERE, with my brave civic pair,

To disfranchise despair!

Forgive me. Some women bear children in strength,

And bite back the cry of their pain in self-scorn;

But the birth-pangs of nations will wring us at length

Into wail such as this, and we sit on forlorn

When the man-child is born.

Dead! One of them shot by the sea in the east,

And one of them shot in the west by the sea.

Both! both my boys! If in keeping the feast

You want a great song for your Italy free,

Let none look at me!

A COURT LADY

Her hair was tawny with gold; her eyes with purple were dark;

Her cheeks' pale opal burnt with a red and restless spark.

Never was lady of Milan nobler in name and in race;

Never was lady of Italy fairer to see in the face.

Never was lady on earth more true as woman and wife,

Larger in judgment and instinct, prouder in manners and life.

She stood in the early morning, and said to her maidens, "Bring

That silken robe made ready to wear at the court of the King.

"Bring me the clasps of diamond, lucid, clear of the mote;

Clasp me the large at the waist, and clasp me the small at the throat.

"Diamonds to fasten the hair, and diamonds to fasten the sleeves,