«Lippincott's Magazine, декабрь 1885 года»

Еще более распространенный, возможно, если менее продуктивный, источник жизни существует в другом роющем и строящем курганы существе — раке. В отличие от муравья, который любит дренировать, он является сторонником ирригации. В этом искусстве он может дать фору нашим колодезникам в игре. Его гений в нахождении воды удивителен. На самых сухих частях прерии, в милях от любого постоянного потока, можно найти его выбросы грязи. Мелкие или глубокие, его бурения всегда достигают воды. Он всегда дома, но менее доступен для посетителей, чем муравей. Для мелких птиц он — запретный плод. В сырую погоду, когда его вестибюль мелок, песчаный журавль может ограбить его или даже вынести ему быстрый приговор у парадной двери. Клюв большого кроншнепа не может быть направлен так эффективно, не будучи так правильно нарисован; но эта птица, более распространенная в сезон, чем где-либо еще вдали от побережья, находит много другой пищи. Его здесь нет зимой. Его место сейчас занято бекасом, который порхает из каждого болотистого места и попадает в сумку в состоянии, которое совсем не предполагает скудного рациона. Земная поверхность бекаса лежит на два с половиной дюйма ниже нашей. На этом расстоянии он натыкается на твердый грунт; но это достаточный запас для его операций, и он не часто попадается среди коротышек. Гурманы уверяют нас, что он живет «всасыванием», и что, следовательно, нет никакого вреда в поедании его следа. В этом кредо есть утешение, каково бы ни было наше личное убеждение в существенности того, что поглощает птица; и мы с радостью едим, следуя предложению Павла, «не задавая вопросов», в то же время молча уверяя себя, как старый Фуллер с клубникой, что лучшая птица, несомненно, могла бы быть сделана, но, конечно, никогда не была. По игровому вкусу даже куропатка (Боб Уайт), также исключительно обильная здесь, не превосходит его.

Но подумайте, вы, скованные снегом, о состоянии вещей, подразумеваемом в этом смущении богатств — о зимнем столе, сбалансированном между таким выбором, или, лучше, сбалансированном принятием обоих, по одному с каждого конца! И это было бы далеко не полным рассказом. Исключая мех и придерживаясь перьев, у нас есть широкий диапазон за пределами. Более крупных птиц мы можем начать, очень умеренно, с журавлиного стейка, поперечного сечения нашего величественного, но далекого друга, песчаного журавля. Это та форма, в которой он, как считается, предстает в лучшем свете. К тому времени, как вы обойдете его, окружив постепенно сужающимся кругом багги — ибо преследование его, если только не в более высокой траве, чем обычно в этот сезон, есть лишь досада духа — вы будете чувствовать себя достаточно порочным, чтобы съесть его в любом виде. Его брата, прекрасного белого трубача, вы вряд ли встретите за обедом, будучи самым пугливым из своего рода. Канадский гусь — не жесткая и рыбная птица северного побережья, а вскормленный зерном и травой с момента оперивания — нежен, деликатен и во всех отношениях презентабелен. С задней верхней галереи, которая выходит на прерию, вы, вероятно, увидите компанию или батальон его собратьев, их длинные черные шеи и белые галстуки «выравниваются» отлично в линию, а их невидимые ноги делают гусиный шаг, как изобретатели этого классического маневра должны делать это. Эта птица, кажется, придает значение военному в своих движениях. Что может быть более регулярным, чем клин, подобный тому, что так распространен в тактической истории, в котором он начинает свой марш, двигаясь в «колонне атаки на полюс»? Даже когда испуган и обращен в бегство, он уходит плавно и тихо, фронтом компании. В фуражировке он строго систематичен и никогда не забывает выставлять часовых. Мы не можем не уважать его, отдавая ему последние почести. Не меньшим притязанием обладает его товарищ по прерии и дальний кузен кряква. Они не часто находятся в тесном общении, хотя я видел полтора десятка каждого, поднимающихся с границы и лона пруда сорока ярдов в поперечнике — один любящий открытое, а другой принимающий отдых, если не пищу, на воде. То, что на этих прериях должны быть пруды, так же поразительно для того, кто привык к холмам и долинам, как и то, что столь неперспективная поверхность должна так изобиловать жизнью. Прерия плоская, как будто отлита из листового стекла и раскатана — только стол слегка наклонен к Заливу со скоростью двух или трех сотен футов на сто миль. Ночью вы можете увидеть свет фар паровоза в пятнадцати милях, как низкую звезду, о которой вы удивляетесь, почему она не восходит. Она медленно растет в размере, Сириус, Венера, луна, как будто земля перестала вращаться и приняла прямое движение к небесным телам. Рано в погожие утра горизонт устает, как будто, быть подавленным, и вырисовывается в мираже, с нарядом изображенных деревьев и холмов, отраженных в воображаемом озере — изображенный протест Природы против монотонности. Тем не менее, существуют локальные депрессии, в которые вы бы не поверили, если бы не мелкие маленькие пруды, которые заполняют их и которые обозначены издалека в этот сезон свинцово-цветной травой, которая вуалирует их и скрывает их блеск. И есть более длинные вздутия, порожденные дренажем, иногда в восемь или десять футов на милю, которые обманывают вас, по мере вашего продвижения, в ожидании грандиозного вида, когда вы доберетесь до их вершины. Этого, практически, вы никогда не делаете. Прибыв к тому, что кажется гребнем хребта, вы не видите ничего, кроме большего количества плоского. Глаз, в отчаянии, дает, когда вы приходите в поле зрения его, наклон к воде. Поверхность пруда перестает быть горизонтальной. Принцип гравитации стоит опровергнутым наотрез.

Самый частый дозорный этих миниатюрных озер — цапля, обычно синяя, иногда более крупная белая, последняя — самая красивая птица. Тем не менее, ни одна из них не является обычной. Еще реже в таких ситуациях выпь, Тимон птиц, камыши редко бывают достаточно высокими, чтобы предоставить ей строгое сокрытие, которое она любит. Кряква должна быть своим собственным часовым, как правило. Она не зависит от этих прудов в плане пищи и, как другие дикие существа, резервирует свою главную бдительность для времени кормления. Они являются местами отдыха, в полдень и ночью, для уток этого и двух или трех других видов, особенно сине- и зеленокрылого чирка, которые в другое время обитают в зарослях дуба и пекана, которые окаймляют редкие потоки и их летние сухие притоки, где орехи и желуди в большом разнообразии, те из живого дуба будучи очень сладкими, поставляют неисчерпаемое зимнее обеспечение. Заросли падуба, которые затеняют эти лесистые участки в безлесную прерию, являются курортом многих куропаток. Вы ведены обратно на открытую землю другой дикой птицей, пиннатированным рябчиком, самым широким рейнджером своего рода, но на Севере исчезающим лишь менее быстро, чем буйвол. Пока что его самым разрушительным врагом в этом регионе является, возможно, ястреб, хотя он подвергается набегам из леса опоссумом, енотом и тремя видами кошек, в то время как на открытом месте его гнездо имеет отмеченные аттракционы для скунса и, вероятно, койота. Он пережил этих немых обескураживателей так долго, и жара в его надлежащий сезон так утомительна для его человеческого врага, что он может долго находить убежище здесь и гордо выводить своих молодых техасцев в течение десятков августов. Он и его семья часто тихо уходят, пока запыхавшийся пойнтер ищет тени фургона, а стрелок охлаждается под тяжелой фетровой сомбреро, которая здесь найдена быть лучшим головным убором для лета. Очень умеренный закон об охоте, хорошо исполненный, поддерживал бы эту прекрасную птицу бесконечно в борьбе за существование. Но закон любого рода кажется иностранной идеей на этих похожих на море первобытных равнинах. Это как думать о парламенте в плиоцене или о здании суда на Большой Банке.

Любой трансценденталист, который желает подновить свою философскую мебель, найдет это хорошей мастерской для цели. Есть достаточно места для любой школы, позитивной или негативной — полно облачной земли для всех причуд. Кант мог бы подобрать чистый разум среди толп просто рассуждающих существ, которые владели сценой с тех пор, как задолго до того, как мозг человека был создан. Стаи незапамятных Торо бивакуируют под теми туманными лесами, и доледниковые Эмерсоны кружат над головой. Проблему успешного проживания они все решили. Что еще кто-либо из нас сделал? Наибольшее благо наибольшего числа они нескромно демонстрируют как практически триумфальный принцип; и наибольшее число не является ни в коем случае с ними, так же как с нами, номер один. Если бы было, они бы все вымерли давно. Природа может быть «красной с зубом и когтем», но не самоубийственно так. Это к вполне мирному, если не полностью любящему, миру, который она приглашает нас. И как раз здесь мы можем видеть так много его; мы можем изучать его так широко и так свободно. Конкорд и Уолден уменьшаются в микроскопическое. Это было под точно таким же солнцем, как это, в теплой, сухой атмосфере, на почти безлесной почве, что Стагирит сделал все мышление шестидесяти поколений. Мог ли он сделать это в пальто и шарфе, с хроническим катаром?

Если, нетерпеливые к множеству нечленораздельных инструкторов, мы предпочитаем общаться с нашим видом и возвращаться к человеческой истории, кое-что из этого, тоже, под рукой. Полвека назад, к году, короткая вереница несчастных и несчастно выглядящих людей пересекла прерию рядом, с запада на восток, от Колорадо до Бразоса. Во главе ее была «армия» Сэма Хьюстона, три или четыре сотни сильных, со всем своим материалом в одном фургоне. Остальное состояло из обломков всех англо-американских поселений, женщин, детей, коров и того, что бедное домашнее имущество могло быть перемещено. Медленно переправляясь через Бразос и так же медленно пробираясь вниз по левому берегу, подбирая по пути остальное из усадеб и еще несколько боевых людей, она повернула направо у головы эстуария. Затем маленькая колонна, усиленная некоторыми доставленными морем припасами и освобожденная от своих подопечных, повернулась лицом к своим преследователям. Эти были вдвое больше ее численности, с четырьмя или пятью тысячами резервов несколькими днями позади. Генеральство было отдано на откуп с обеих сторон, тупик Сан-Хасинто был закрыт с обоих концов. Тридцать минут шума и дыма, и империя Кортеса и Монтесумы была расколота надвое. Клио очинила другое перо, стальные перья тогда еще не были изобретены. Серые гуси, которые могли бы поставить его, перекомпоновали себя на прерии, и все остальные их пернатые друзья последовали их примеру, когда военная интерлюдия растаяла и оставила им их древнее одинокое правление.

Из пернатых зрителей сцены, на которую мы эпизодически взглянули, наиболее заинтересованными были те постоянные супервайзеры, стервятники. Из них есть три вида, один из которых — мексиканский стервятник — является лишь случайным посетителем. Другие два — черный стервятник и индюшачий гриф — являются монополистами в своей специфической линии. Они составляют здесь, как вообще по всей более теплой части континента и его островов, признанную санитарную полицию. Никакой закон не защищает их, но они не нуждаются в нем. Они слишком полезны, чтобы не командовать той популярной симпатией, которая является высшим законом. Стада и отары на тысяче равнин — их. Каждый норд, который замораживает, и каждая засуха, которая морит голодом некоторых из блуждающих коров и овец, приносит им обеспечение. Железные дороги также, не меньше, чем ветры небес, являются их друзьями, фатальный скотоотбойник будучи вечно занятым поставщиком. Грифы, конечно, при таких обстоятельствах, горячие сторонники внутреннего улучшения и приветствуют открытие каждой новой железной дороги. Их пыл в этом отношении, однако, в последние годы был охлажден строительством проволочных заборов вдоль пути, вмешательство в наделенные права и нападение на седые претензии младенческих индустрий, против которых в своих торжественных собраниях они, несомненно, часто соболезнуют друг другу. К несчастью для их дела, они не могут лоббировать.

Почему-то, кажется, всегда есть шутник или клоун среди каждой группы животных — какой-то один вид, в котором забавное или гротескное является выдающимся. Среди этих клоунских парней я бы классифицировал черного стервятника, или джона-ворону. Он не ворона вовсе, но получает это имя, вероятно, потому что столь историческое племя, как Corvus, должно иметь какого-то представителя, а настоящая ворона, столь обычная на Севере, является одной из немногих птиц, которые не часто видны в этой четверти. Джон объединяет в своих путях сразу суету и дело. Он чередуется странно между суетой и серьезностью. Сидя величественно и неподвижно часами на безлистном дереве, он внезапно, как будто пораженный новой идеей, отправится в тур, который мог быть продиктован телеграммой. Он не плывет и не кружит, как его друг и товарищ, никогда не будучи отвлеченным парящими претензиями, но идет прямо к своему объекту. Его полет — регулярная последовательность коротких взмахов, с покоящимися интервалами между серией. Взмахи обычно четыре, иногда пять или шесть. Я уверен, он считает их. Вы видели пухлого джентльмена в черном, спешащего вдоль улицы и постукивающего своим ботинком тростью, как будто отбивая время. Представьте этого джентльмена в воздухе, одетого в перья, его полы пальто срезаны пугающе коротко и квадратно, и выглядящего как херувим в джете, вся голова и крылья — хотя Джон не совсем херувим в своих привычках. Белое пятно на каждом крыле добавляет немного арлекина к его стилю.

Если бы я искал «смешного человека» среди четвероногих, я бы назвал другого обитателя Юго-западных прерий, джек-кролика — Джона II, давайте назовем его. Никто никогда не привыкает полностью к сверхъестественным ушам этого зайца. В пропорции они к тем других из Leporidae почти то, что уши мула к тем лошади. Когда этот кусочек плохого рисования, размером с олененка и весом десять фунтов или около того, вскакивает перед вами и прыгает прочь на железнодорожной скорости, он заставляет вас тереть глаза. Вы ожидаете, что видение исчезнет, как другие видения, особенно когда оно движется прочь с огромной быстротой. Но оно не исчезает. Так же внезапно, как оно началось, оно трансформируется в зубец, похожий на огромную букву V, выступающую в идеальной неподвижности из травы в ста ярдах. Вы продвигаетесь, и та же процедура повторяется. Джек, очевидно, глубоко в ружьях и знает разницу в силе между дульнозарядным и казнозарядным, если он не установил, действительно, какой номер дроби у вас в патроне. Он варьирует свою дистанцию в соответствии с этими непредвиденными обстоятельствами. Только, он еще не научился оценивать борзую: та собака часто держится для его пользы.

Специальным даром этой непосредственной местности является большой и постоянный лист воды, три или четыре мили на одну, который носит и заслуживает имя Орлиного озера. Ибо, хотя над ним не нависают скалы или высокие сосны, оно гораздо больше пристанище орлов, как лысого, так и серого видов, чем большинство горных озер, обладающих этими придатками романтического. Его плотная бахрома прекрасных деревьев, среди них живые дубы, один из которых сделал бы состояние среднего городского парка, может хорошо обойтись без хвойных. Они все увешаны испанским мхом, черта, которая конфликтует с впечатлением недостатка влаги, передаваемым светлым пепельным цветом коры и коротким ежегодным ростом многих меньших деревьев. Здесь и там крошечные заливы нависают подлеском, который поставляет безопасное место для гнездования множеству птиц многих видов. Поверхность озера я никогда не видел свободной от уток одного вида или другого, и обычно полудюжины. Почти вся семья, если мы исключим канвасбэка и красноголовую, посещает его в тот или иной период. Один пункт в их счете еды — орех водяной лилии, вместилища которого, напоминающие розу лейки, усеивают мелководья в большом количестве. Зеленые, похожие на кабель корни этого растения на плаву, формируя в некоторых точках тяжелые валы. Некоторые говорят, что они вырваны со дна аллигаторами; но более вероятно, что они ослаблены и сломаны постоянным дерганием ныряльщиков. Аллигаторы не вегетарианцы, и они не используют свои рыла много в этот сезон. Молодые побеги Nymphaea, несомненно, заманчивая еда, как те Vallisneria на Чесапике и звуках Северной Каролины. Пропитание может быть извлечено также из корней камышей и тростников, которые покрывают своими желтыми стеблями и листьями многие акры озера и переполнены сейчас несколькими видами мелких птиц.

Ястребы, разумеется, всегда на виду, причем в поразительном разнообразии: от скопы до двух-трех разновидностей перепелятника. Монография о хищных птицах Игл-Лейк стала бы весьма исчерпывающим трудом. Скопа, несмотря на обилие своей чешуйчатой добычи, встречается нечасто: вероятно, поле деятельности для нее слишком ограничено. Другие крупные виды привлекают утки. Летом утки среди водоплавающих птиц отходят на второй план, а ибисы, змеешейки и фламинго придают пейзажу тропический колорит, который несколько затмевает более привычные формы. Здесь даже сохранились птицы, почти исчезнувшие из американской фауны: иногда можно увидеть попугая, некогда столь обычного в долине Миссисипи вплоть до Огайо, и, если я не ошибаюсь, второй вид колибри, залетающий на север через Мексику.

Оттуда, где мы стоим под сенью густой зеленой листвы, глядя на залитую солнцем воду сквозь похожую на баньян колоннаду могучих стволов и свисающих лиан, где жемчужный мох смягчает свет, словно жалюзи, лето кажется лишь относительным понятием. Туда-сюда снуют мухоловки, над озером скользят деревенские и береговые ласточки, а случайный всплеск или рябь у наших ног показывают, что более скромная жизнь приходит в движение. Высшая жизнь, или то, что скромный человек называет таковой, принадлежит только нам. И все же не совсем: вон там, под внешней ветвью дуба, который, как мы обнаружили, простирается и свисает на двадцать четыре шага от семифутового ствола, видна небольшая флотилия каноэ. Они принадлежат профессиональному рыбаку, чьи слишком смолистые сети изрядно загромождают несколько ярдов песчаного берега, а садок можно заметить примерно в ружейном выстреле от берега. Более того, хотя рыбак отсутствует, кто-то осматривает его лодки. На самом деле — и это чистая правда, я не добавляю здесь никаких сентиментальных прикрас — становятся заметны два человека, оба спиной к нам, и сейчас, и все то время, что мы за ними наблюдаем. Один, мужчина, выбрав лодку после осмотра нескольких, с таким же видом неизбежной задержки устилает сиденья мхом, укладывая его вчетверо больше необходимого количества. В процессе этого поглощающего занятия он рвет один из своих манжетов, или отрывает от него пуговицу, или пачкает его дегтем, которым покрыты лодка и весла. Это бедствие дает даме, опрятной молодой особе, предлог для занятия, и она использует его в полной и самой нежной мере. Поздно, и если мы не избавим эту пару от нашего явно замеченного присутствия, мы лишим их воскресной прогулки на лодке. Что это была прогулка по течению, мы узнаем десять дней спустя, когда их свадьба станет сенсацией в маленькой деревне.

Старая, старая история! Как же она кстати! Да и как могло быть иначе, когда речь заходит о птицах?

Эдвард К. Брюс.

ПЛАТА ПЕРЕВОЗЧИКА.

I.

— Я собираюсь, — сказал профессор своей подруге мисс Элдридж, — жениться на молодой женщине, чей ум я смогу сформировать.

Кто-то был настолько недобр, что заметил, будто он вряд ли сможет сделать его более «заплесневелым», чем его собственный. Это была клевета. В той высокой сухой греческой атмосфере, которая окружала и заключала в себе его разум, плесень, для существования которой требуется сырость, была невозможна.

Когда объявляется о помолвке, за этим почти неизменно следует один вопрос с вариациями в окончании. Пятьсот дорогих друзей восклицают, воздев руки:

— Что могло на него (или на нее) найти?

В данном случае было принято последнее окончание, и лишь один голос был против: мисс Кристина Элдридж произнесла низким, потрясенным тоном: — Увы, что такой человек с его просто колоссальным умом попал в сети хорошенького личика, чья бездушная красота увянет через несколько коротких лет!

Профессор был бы очень возмущен, если бы кто-то осмелился предположить, что хорошенькое личико имеет к этому хоть какое-то отношение. Он воображал себя полностью стоящим выше и вне подобных легкомысленных соображений. И все же печально сомнительно, произвел бы пример на длинное деление, написанный на испачканной грифельной доске и принесенный ему со слезами и дрожью в голосе мисс Кристиной, тот же эффект, который последовал, когда мисс Розамонд Мэй выдала свое постыдное невежество, протянув ему доску и уныло сказав: — Я делала это семь раз, и каждый раз получается разный неправильный ответ. Вы не видите, в чем дело? — и две влажные голубые глаза посмотрели на него поверх очков с выражением, которое ясно говорило: «Вы моя последняя и единственная надежда».

Она стояла у массивного стола с мраморной столешницей, который был центральным элементом гостиной их пансиона. Одна пухлая рука — с ямочками там, где должны были быть костяшки пальцев, — лежала на невозмутимом мраморе, в другой она держала грифельную доску. Она была учительницей в нескольких младших классах академии для молодых леди мисс Кристины Элдридж, и только мисс Кристина знала почти бездонные глубины ее невежества.

Но ее отец был профессором и вдовцом; и незадолго до смерти он проявил признательность к статной директрисе, которая, если бы не его безвременная кончина — ему было всего семьдесят, — могла бы перерасти в «тот совершенный союз душ», о котором втайне тосковало ее дисциплинированное сердце.

Поэтому, когда сначала шепотом, а затем во всеуслышание заговорили о том, что профессор Мэй не оставил своей дочери ничего, абсолютно ничего, кроме очень маленького страхового полиса и мебели из их арендованного дома, а также немного старомодных украшений и серебра минимальной внутренней стоимости, мисс Кристина навестила мисс Мэй и сказала ей, что, если она примет предложение, в академии есть вакансия с жалованьем двести долларов в год и пансионом, но без проживания.

— А если вы останетесь со мной, дорогая, на что я надеюсь, я смогу предоставить вам комнату в следующем году, после того как будет пристроено новое крыло; а пока я знаю о свободной комнате за два доллара в неделю в весьма респектабельном пансионе.

— Вы очень добры, — ответила Розамонд дрожащим голосом. — Но, право, я боюсь, что знаю недостаточно, чтобы учить даже самых маленьких девочек. Так что, боюсь, вам лучше найти кого-то другого. Вы не находите?

— Нет, — сказала мисс Кристина, похлопывая по бесполезной маленькой ручке, лежавшей у нее на коленях. — Вам нужно будет только слушать уроки чтения и правописания и учить класс маленьких девочек, которые не продвинулись дальше первых четырех правил арифметики, и, возможно, вы будете помогать им играть во время перемен: вы сможете привнести элемент утонченности в их отдых легче, чем это сделал бы более взрослый учитель.

— И это все? — воскликнула Розамонд почти весело. — О, я легко справлюсь с этим. Я люблю маленьких девочек. Я буду так добра ко всем, кто скучает по дому. Когда мне прийти?

— Как только сможете, дорогая, — ответила мисс Кристина.

Через несколько недель Розамонд втянулась в рутину своей новой жизни: каждое утро она ходила в академию, где проводила день, слушая уроки, утешая разбитые сердца, от души играя со своими ученицами на переменах, и была ими обожаема во всех своих ипостасях. Она не забыла отца, но ее милой и детской натуре было невозможно долго оставаться в трауре.

Профессор Сайлекс испытывал глубокую жалость к дочери своего старого друга и спустился с небес на землю достаточно надолго, чтобы выразить ее в ученых выражениях и предложить любую помощь, какая была в его силах. Они иногда встречались на лестнице и в унылой гостиной, и его глаза светились таким дружелюбием поверх очков, что она начала рассказывать ему о своих маленьких неприятностях и просить совета в манере, которая порой совершенно лишала его дара речи. У него никогда не было сестры, мать умерла до того, как он начал что-либо помнить, и его воспитывали две пожилые тетушки. Представьте же его смятение, когда его внезапно и умоляюще спросили: — О, профессор Сайлекс, вы бы купили маленький фетровый капор, если бы были на моем месте, или одну из тех прелестных бобровых шляп с широкими полями? Шляпы на доллар дороже, но они такие прелестные и так идут!

— Мое дорогое дитя, — заикаясь, произнес профессор, — разве у вас нет подруги, с которой вы могли бы посоветоваться? Я глубоко невежественен. Мисс Элдридж...

— Она говорит, что нужно брать фетровую, — надулась милая девочка, — просто потому, что она дешевле. А папа всегда советовал мне, когда я спрашивала, покупать то, что мне больше нравится. — Голубые глаза наполнились слезами, как это всегда бывало при упоминании отца.

— Дорогая, — поспешно сказал профессор — они стояли на первой лестничной площадке, и он услышал шаги студентов, спускавшихся по лестнице, — я бы посоветовал вам, во что бы то ни стало, купить ту... ту, которая вам больше нравится. Простите за спешку, но у меня... у меня лекция.

В следующий раз, когда она встретила его, она была в бобровой шляпе и сияла улыбкой, привлекая к ней его внимание. Он посмотрел на нее более внимательно, чем когда-либо прежде, и чувство, похожее на легкий удар электрическим током, пронзило его мозг.

— Смотрите! — весело воскликнула она. — Правда, идет?

— Действительно, — сердечно ответил он. — И я думаю, в ней должно быть довольно... довольно тепло — ее так много, и она выглядит такой мягкой.

— Я сказала мисс Элдридж, что вы посоветовали мне купить ее, — торжествующе продолжила она, — и она не сказала больше ни слова.

Профессор был ошеломлен. Он почувствовал, как теплая волна заливает его лицо. Это нужно прекратить, и немедленно. Представьте, если бы его студенты, его коллеги-профессора узнали о такой редкой сплетне! Но он не хотел ранить ее чувства. Она была такой юной, такой невинной, и ее откровенные голубые глаза были так похожи на глаза его покойного друга.

— Дитя мое, — мягко сказал он, — вы оказываете мне честь своим доверием; но могу ли я... мог бы я попросить вас, когда вы ищете моего совета по вопросам... ах... не соответствующим моему возрасту и профессии, не повторять результаты наших бесед? В глазах легкомысленных людей это могло бы в некоторой степени считаться унизительным для моего профессионального достоинства. Не то чтобы я сам так думал, — поспешно добавил он. — Все, что касается вас, представляет для меня огромный, сердечный интерес.

— Я никому не говорила, кроме мисс Элдридж, — покаянно сказала виновница; — и я знаю, что она не повторит; и я больше никогда так не буду, если вы позволите мне приходить к вам со своими глупыми маленькими неприятностями. Это немного похоже на то, как будто папа снова со мной.

Почему эта трогательная дань уважения раздражила профессора, кто может сказать? Он был поражен, шокирован этим раздражением и постарался изгнать всякий след его из своего голоса и манеры, когда сказал серьезно и по-доброму: — Продолжайте приходить ко мне со своими неприятностями, дорогая, если я могу предложить вам помощь или утешение.

Прошло несколько дней, и она снова подкараулила его. Ее хорошенькое личико было бледным, а мягкие желтые волосы были зачесаны назад со лба, обнажая голубые жилки на висках.

— Я не знаю, что мне делать, — сказала она встревоженным голосом. — Эти дети догнали меня в арифметике, а к следующей неделе они обгонят меня; и я чувствую, что не должна брать деньги мисс Элдридж, если не могу выполнить все, для чего она меня наняла. Что бы вы сделали на моем месте?

— Не могли бы вы подготовиться путем изучения и таким образом опережать своих маленьких учениц? — любезно поинтересовался он.

— Не думаю, что смогла бы, — уныло ответила она. — Я пыталась решить задачи, которые идут дальше, вчера вечером, и они никак не получались, что бы я ни делала; а в придачу у меня разболелась голова.

— У меня есть свободный час, — сказал профессор, вынимая часы. — Возможно, если вы принесете мне свою книгу и доску, я смогу разъяснить правило, которое вас смущает.

— О, вы правда это сделаете? — воскликнула она, и сияющая улыбка озарила ее встревоженное лицо. — Я сейчас же принесу их. Как вы добры, как очень добры, что возитесь с моими задачами, когда у вас в голове столько греческого! — И, поддавшись порыву, как она часто делала, она схватила его руку обеими своими и сердечно поцеловала. Затем она упорхнула через гостиную, и он услышал ее детский голос, «легко напевающий» на лестнице, в то время как он стоял — в позе, напоминающей восковые фигуры миссис Джарли, — пристально глядя на руку, которую она поцеловала.

— Она относится ко мне как к отцу, — строго сказал он себе. — Я схожу с ума? Или впадаю в детство? Нет, мне всего шестьдесят. Но даже если бы это было возможно, было бы низко и немужественно пользоваться ее одиночеством, ее благодарностью. Нет, я буду тверд.

Поэтому, когда «пример», вызвавший столько хлопот, был передан ему вместе с вышеупомянутым трогательным заявлением о его полной безнадежности, он смотрел только на доску. Мягко и терпеливо, как маленькому ребенку, он указал на ошибки и объяснил правило, будучи щедро вознагражден ее радостным восклицанием: — О, теперь я точно вижу, как это делается! Вы так прекрасно все объясняете. Я правда думаю, что могла бы многому научиться, если бы у меня был такой учитель, как вы, когда я ходила в школу.

— Приходите ко мне, когда бы уроки ни ставили вас в тупик, дорогая, — ответил он, все еще глядя на доску. — Приходите свободно, как если бы... как если бы я был вашим отцом.

— Ах, как вы добры, как вы хороши ко мне! — воскликнула она, схватив его тонкую морщинистую руку и зажав ее между своими мягкими ладонями. — Как папа должен быть рад это знать! Это почти как будто он снова со мной. Вам пора? Доброй ночи.

И, по-детски невинно, как отцу, она подставила лицо для поцелуя.

Профессор покраснел, побледнел, заколебался, замялся, а затем благоговейно поцеловал ее в лоб — или, если уж говорить правду, в мягкие завитые волосы, которые по моде того времени свисали почти до самых глаз.

Два вечера в неделю после этого были посвящены арифметике. Профессор был тверд — как правило; но когда ее радостное «О, теперь я точно вижу, как это делается!» следовало за его терпеливым повторением правил и объяснений, как он мог удержаться от того, чтобы не вознаградить себя взглядом на сияющее лицо? Как он мог постоянно держать глаза прикованными к этой бессердечной грифельной доске?

Так продолжалось всю зиму и весну, пока не стало приближаться время летних каникул. Профессор слишком хорошо знал, что Розамонд пригласили провести их у каких-то дальних кузенов — дальних во всех смыслах этого слова, — и что по возвращении она будет поглощена академией и больше не будет украшать унылый пансион. Как он мог это вынести? В его сухой, безмолвной жизни до этого никогда не было песни. Должна ли песня умолкнуть навсегда?

Когда настал последний вечер и когда, осознав предстоящую долгую разлуку, она снова подставила лицо для поцелуя, с дрожащими губами и голубыми глазами, полными слез, рассказывая ему, как она будет скучать по нему, как не представляет, что будет делать без него, его с таким трудом обретенная твердость стала как мякина на ветру. Он умолял ее выйти за него замуж; он рассказывал ей о прекрасном доме, который он создаст для нее.

— Ибо я богат, Розамонд, — поспешно сказал он, прежде чем она успела что-либо сказать от удивления. — Я не заботился о деньгах, и, кажется, у меня их немало. Вы будете делать с ними и со мной все, что захотите. Мы будем путешествовать: вы увидите Старый Свет со всеми его чудесами. И я буду защищать вас: вы никогда не узнаете ни одной беды или заботы, которую я могу взять на себя; ибо... я люблю вас.

Затем, поскольку она молчала, слишком удивленная, чтобы говорить, он умоляюще произнес:

— Вы ведь любите меня хоть немного? Вы не могли бы приходить ко мне, как вы это делаете, со всеми своими маленькими заботами и затруднениями, если бы не любили: могли бы?

— Но я точно так же приходила к папе, — сказала она, наконец обретя голос; и ее детское лицо стало озадаченным и встревоженным.

У профессора не нашлось ответа на это. Он спрятал лицо в ладонях. Через мгновение ее руки обвились вокруг его шеи, ее поцелуи посыпались на его руки.

— Вы были так добры ко мне, — воскликнула она, — а я делаю вас несчастным, неблагодарная я тварь! Конечно, я люблю вас; конечно, я выйду за вас замуж. Уберите руки и посмотрите на меня — Пол!

Ах, ну что ж! В сказках рассказывают о фонтане молодости, и даже среди терний этого будничного мира он иногда находится, я думаю, с помощью волшебной лозы Любви. Но многие студенты скрежетали зубами, и, как мы уже говорили, только мисс Кристина Элдридж из всех пятисот дорогих друзей спросила: «Что на него нашло?»

II.

Летние каникулы закончились, и студенты, более или менее неохотно, вернулись в колледж и академию. Профессор вернулся в совершенно новом и очень подходящем ему костюме; его волосы и борода были подстрижены модным парикмахером, а старомодный высокий галстук заменен на современный шарф, в центре которого сверкала современная булавка. Он легко взбежал по ступеням академии и спросил мисс Мэй. Вежливость, как подсказывала его неспокойная совесть, требовала поинтересоваться и мисс Элдридж, но он пошел на сделку с совестью: он попросит увидеть ее после того, как увидит Розамонд.

— О, как же вы замечательно выглядите! Вы по-настоящему красивы! — И солидного профессора повернули, словно он был изваянием, две мягкие маленькие ручки, которые он поймал в свои, и... так далее.

Теперь она была совершенно уверена, что любит его, как в некотором смысле и было. Но она не соглашалась на немедленную свадьбу или на строительство миниатюрного дворца для ее приема. Она была обязана мисс Элдридж, говорила она, выполнить свое обязательство и не уходить как раз тогда, когда она начала приносить реальную пользу. А что касается дома, не приятнее ли жить на съемной квартире и быть свободными приходить и уходить, когда захочется? Так что его желания, как обычно, уступили ее желаниям. Начались долгие осенние вечера, и он приносил по ее просьбе тщательно отобранные «поучительные» книги, чтобы быть прерванным во время чтения серьезными вопросами, такими как:

— Вы бы вышили это льняное платье в тон или контрастным цветом, если бы были на моем месте?

Снова пришла весна, и профессор, выглядевший на десять лет моложе, чем год назад, принес своей «розе всего мира» букет первых майских роз.

— О, прелестные, прелестные цветы! — восхищенно воскликнула она. — Вы получите за них два поцелуя, Пол. Откуда они взялись так рано в мае?

— С южной стороны стены старого сада, который я полол, когда был мальчиком.

— Вы возьмете меня туда? Это недалеко отсюда? — с нетерпением спросила она.

— Я отвезу вас туда, — ответил он, — как-нибудь; но это не близко: больше ста миль отсюда.

— И вы послали так далеко за ними только ради меня? Как вы добры, как вы хороши! Вот, я возьму два полураспустившихся для шляпки, два для шеи и один для вашей петлицы — о да, обязательно! Стойте смирно, пока я приколю. Ну, посмотрите, как замечательно вы выглядите! А остальные я поставлю в этот стакан, тогда и мисс Кристина сможет ими полюбоваться; она такая добрая, а я ничего не могу для нее сделать. О, это напомнило мне! Мне нужно сегодня после обеда переправиться через реку, чтобы найти портниху, о которой она мне говорила, восхитительно дешевую и хорошую, и она сказала, что вы будете знать, есть ли какой-нибудь способ переправиться где-нибудь рядом с... Стрит, мост так далеко от того места, куда мне нужно. Есть?

— Да, — ответил он, — есть довольно ненадежный способ: старик, владеющий лодкой, живет совсем рядом, и если он дома, он будет только рад перевезти вас за несколько центов. Это не сделает вашу прогулку намного длиннее, если вы сначала заглянете туда. Я часто переправлялся на его лодке, и мне нравится с ним разговаривать: он оригинальный персонаж.

— О, это прелестно! — восхищенно сказала она. — А вы не можете пойти со мной? Вы можете посидеть и поговорить с ним, пока я буду разговаривать с портнихой.

— Я бы хотел, — ответил он, — но я обещал встретиться с президентом в библиотеке колледжа в четыре, и... благослови меня бог! до него осталось всего десять минут. Постарайся вернуться к закату, дорогая: вечера еще прохладные.

— Да, я постараюсь; я сейчас же иду, — сказала она с тем почтением к любому его желанию, которое так часто вызывало у него боль в сердце. — Вы будете сегодня вечером? Конечно, будете. Спасибо вам огромное, огромное за розы.

Она смотрела, как он спускается по ступеням, помахала ему рукой, закрывая дверь, а затем, с розами все еще в шляпке и у горла, направилась к берегу реки, напевая себе под нос веселую песенку. Был такой яркий день! Она была так рада, что «зима прошла и миновала!» как все добры и хороши! Как она должна быть благодарна!

III.

— Хотел бы я, — горько сказал мистер Саймингтон, — найти удобный необитаемый остров, на котором есть первоклассный колледж и ни одной девушки. Я бы укрепил этот остров и предал бы медленной мучительной смерти любую женщину, которой удалось бы — а некоторые из них смогли бы, несмотря на все предосторожности — высадиться на берег.

— Но замужние девушки такие скучные, мой дорогой мальчик, — воскликнул его сосед по комнате, мистер Филдинг. — Ты должен признать, что если уж выбирать из двух зол, то незамужние определенно предпочтительнее, или, по крайней мере, молодые незамужние.

— Не пытайся острить, — свирепо сказал Саймингтон: — у тебя получается только выглядеть слабым. У меня, — он вытащил записную книжку и уставился на ее содержимое, — назначено свидание: сегодня вечером веду двух на концерт, других двух — на теннисный матч в субботу, и еще одну — на лодочную прогулку сегодня после обеда. И мне пора идти.

— Мне кажется, ты был довольно-таки слаб, — прокомментировал Филдинг. — Либо это, либо ты ужасно врешь, что это такая скука: выбирай сам.

— Оставлю это на твое усмотрение, — устало сказал Саймингтон. — Эта девица Гловер, вероятно, уже отсиживает себе бока на берегу, и я должен идти.

— Увы, брат мой! Давно уже никто из этих девиц Гловер не захватывал меня в плен!

Жертва немного опоздала на свидание, но никакая возмущенная девица Гловер не поджидала его. Берег, зеленеющий первой мягкой весенней травой, был пустынен. Она пришла и ушла? Он удобно устроился в лодке и начал петь, бальзамический воздух и окружающая обстановка навеяли ему песню,

Oh, hoi-ye-ho, ho-ye-ho, who's for the ferry?

и пропел первый куплет, начиная тихо, но бессознательно повышая голос по мере продолжения, так что, когда он перешел ко второму, он пел уже очень даже слышно, и Розамонд, стоявшая на берегу и неуверенно оглядывавшаяся в поисках старого лодочника, успела услышать,

She'd a rose in her bonnet, and, oh, she looked sweet

As the little pink flower that grows in the wheat,

With her cheeks like a rose and her lips like a cherry,—

"And sure and you're welcome to Twickenham town."

Любопытное чувство, которое заставляет человека осознать, что на него смотрят, заставило его обернуться и посмотреть вверх, когда он закончил куплет, и он пожалел, что у него нет самообладания его соседа по комнате, тщетно пытаясь придумать что-то, что не было бы совершенно бессмысленным. Он почувствовал, что краснеет, но прекрасно понимал, что румянец на его загорелом лице не так очаровательно идет ему, как видению на берегу. Наконец заговорила она, и на ее лице появилась тень улыбки.

— Прошу прощения, — сказала она, — но мне сказали, что я, вероятно, найду здесь старика, который перевезет меня на другой берег. Вы не знаете, куда он делся?

— Он... то есть... я думаю... я полагаю, он ушел обедать, — заикаясь, произнес этот обычно непоколебимый поборник правды.

И Розамонд даже не пришло в голову заметить, что время между четырьмя и пятью часами дня — необычный час для обеда перевозчика.

Она выглядела очень разочарованной и повернулась, собираясь уйти.

— Не хотите ли... могу ли я... — с жаром заикаясь, произнес юноша и отчаянно добавил: — Я здесь вместо него, — мысленно объясняя оскорбленной совести, что это буквально правда, ибо разве его лодка не привязана к колышку, и разве этот колышек не должен был быть вбит стариком для его лодки? Доктор Уоттс сказал нам, что

Sinners who grow old in sin

Are hardened in their crimes,

и процесс ожесточения иногда должен происходить с пугающей быстротой, ибо когда Розамонд, простодушно приняв это утверждение и позволив перевозчику помочь ей сесть на широкое мягкое сиденье на корме лодки, невинно спросила: — Сколько это стоит... за оба конца, я имею в виду? Потому что я хочу вернуться, если вы не против немного подождать, — он ответил с видом подобающего смирения: — Пять центов, пожалуйста.

— Вы имеете в виду в одну сторону? — поинтересовалась она, выуживая крошечный кошелек из глубин своего кармана.

А он, размышляя, что два с половиной цента за одну сторону звучали бы неправдоподобно, быстро ответил: — Да, если можно.

Она открыла кошелек и вставила туда большой и указательный пальцы, но вытащила их с такой быстротой и с таким выражением ужаса на лице, которое предполагало присутствие какого-то вредного насекомого.

— Вам придется отвезти меня обратно, пожалуйста, — слабо сказала она. — Я забыла положить деньги в кошелек и только что это обнаружила.

— Это не имеет ни малейшего значения, — поспешно начал он, добавляя деловым тоном: — Вы сможете уладить это в следующий раз, знаете ли. Полагаю, пройдет не так много времени, прежде чем вы снова переправитесь?

— Не знаю, — ответила она. — Это зависит от того, найду ли я... — и тут, вспомнив, что профессор мягко предостерегал ее от обсуждения своих маленьких дел с кем-либо, кроме него самого, она изменила конец фразы на: — Мне нужно. Но я принесу вам деньги завтра после обеда, если вы будете здесь, — продолжала она. — Мне так стыдно, что я забыла; и вы очень добры, что доверяете мне, когда я для вас совершенно чужой человек. Разве люди вас никогда не обманывают?

— Иногда, — ответил перевозчик, — и я доверяю не всем. Я во многом сужу по лицам людей.

Розамонд не показалось, что это замечание требует ответа, поэтому она сидела молча, пока его энергичные гребки быстро несли лодку через реку, где он причалил ее и, подав ей руку, помог выпрыгнуть на сухую землю. Затем она сказала:

— Вот куда мне нужно, тот белый дом через первую улицу; и я пробуду там всего несколько минут.

— Не торопитесь, — сказал он, когда она повернулась, чтобы уйти. — У меня больше нет дел сегодня вечером после того, как я отвезу вас обратно.

Он действительно на мгновение забыл о «других двух» и концерте.

Блаженная медитация, охватившая его, сделала пятнадцать минут ее отсутствия похожими на пять. Она спустилась по берегу, краснея и улыбаясь.

«И, о, она выглядела мило!» — мысленно воскликнул перевозчик.

— Я долго вас заставила ждать? — сказала она, когда он помог ей сесть. — Я торопилась, как могла. И если вы или старик будете здесь завтра в половине пятого, я бы хотела переправиться снова: это экономит мне такую долгую прогулку. И я обязательно принесу деньги.

— Вы не заставили меня... то есть, ждать... совсем, — мечтательно ответил он, — и я буду здесь завтра в половине пятого, точно. Можете на меня положиться.

— Очень хорошо, — удовлетворенно сказала она, устраиваясь среди подушек, которые в ее отсутствие он разложил для ее большего комфорта, добавляя: — Какая у вас замечательная лодка! Не понимаю, как вы содержите ее в такой чистоте и свежести, перевозя так много людей и бывая, как я полагаю, в любую погоду.

— Это новая лодка, — поспешно сказал он, — и вы мой первый пассажир. Вы не возражаете, если я спрошу ваше имя? — ваше имя, я имею в виду, конечно, — ибо ему пришла в голову ужасная мысль, что она может подумать, будто он беспокоится о плате. — Я еще не дал ей имени, и подумал, может быть, раз вы мой первый пассажир, вы позволите мне назвать ее в вашу честь — на удачу, знаете ли.

— Это считается удачным? — невинно спросила она. — Если да, то, конечно, можете. Меня зовут Розамонд; но мне кажется, это довольно длинно для лодки. Может, назовете ее «Роза»? Папа — мой отец, я имею в виду — называл меня так чаще, чем Розамонд, и... один или два других человека называют до сих пор.

— Не думаю, что Розамонд слишком длинно, — задумчиво сказал он, — но пусть будет по-вашему, конечно. Я прикажу написать «Роза» на корме, а про себя могу называть ее Розамонд. Можно мне взять одну из ваших роз, просто чтобы... чтобы помнить об этом, пока я не увижусь с маляром?

— Ну, да, полагаю, можно. — И она отстегнула одну из двух у своего горла и протянула ему.

Он бережно положил ее в свой бумажник, который, как она с некоторым удивлением заметила, был из тончайшей русской кожи. Перевозка должна быть прибыльным делом, если позволяет перевозчику иметь такие лодки и бумажники.

Наступила короткая тишина, а затем она сказала: — Вы пели, когда я спускалась по берегу. Вы не споете еще раз? Это так красиво звучит на воде.

Он не ответил словами, но вскоре его голос зазвучал, сначала мягко, а затем со страстным пылом, и на этот раз его песней была «О, если бы ты была в холодный вихрь!»

— Спасибо; это было прекрасно, — спокойно сказала Розамонд, когда он закончил, и лодка в тот же момент коснулась берега. — Какой у вас хороший голос! И вы, должно быть, брали уроки, чтобы петь так правильно: разве нет?

— Да... немного, — ответил он, выпрыгивая из лодки и вытаскивая ее на берег. Она поднялась, чтобы последовать за ним, но остановилась с маленьким восклицанием досады.

— Ой, это не то место, где мы должны были высадиться! — воскликнула она. — Это место на милю дальше по реке.

Он выглядел очень смущенным.

— Я совершил какую-то глупую ошибку, — заикаясь, произнес он. — Приношу тысячу извинений, но я пел и, полагаю, пропустил пристань, не заметив ее. Но я не задержу вас надолго. Я могу догрести обратно за десять минут.

— Мне не следовало просить вас петь, когда вы гребли, — раскаянно сказала она. — Мне так жаль, что вам приходится выполнять всю эту лишнюю работу.

— О, я не против, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — если задержка вас не затруднит.

— Нет, — сказала она. — Мы вернемся до темноты, и этого будет достаточно. Я бы не хотела идти домой после наступления темноты.

Страстные слова рвались с губ перевозчика, но он благоразумно подавил их, налегая на весла так, что лодочка заскользила по воде.

Солнце опустилось в реку, позволив показаться едва заметному серпу новой луны, когда лодка снова коснулась земли — на этот раз в нужном месте.

Розамонд выпорхнула на берег с дружелюбным «Добрый вечер», и наверху она встретила профессора. — О, как мило с вашей стороны прийти и встретить меня! — воскликнула она, просовывая руку под его локоть. — После захода солнца так быстро темнеет, что я начала немного пугаться.

— Я был бы здесь час назад, — сказал он, — но президент задержал меня. Я заходил к мисс Элдридж, думая, что вы уже вернулись, а когда она сказала, что вас все еще нет, я поспешил сюда, чувствуя необъяснимую тревогу. Это было абсурдно, конечно. Но разве вас не задержали дольше, чем вы ожидали?

— Нет, это не было абсурдно, — сказала она, сжимая его руку другой рукой и слегка прижимаясь. Весенние сумерки к этому времени опустились вокруг них, словно вуаль, и они все еще были на некотором расстоянии от любой оживленной улицы.

— Это было совсем не абсурдно, — повторила она, — кроме вас, некому заботиться о том, приду я или уйду, и мне нравится, что вы волнуетесь — только немного, я имею в виду, — не настолько, чтобы вы были по-настоящему несчастны. У меня было самое забавное приключение! Старика не было, и я уже собиралась уйти, совсем разочарованная, когда молодой человек — совсем молодой и очень симпатичный, — который пел какую-то глупую песенку в прелестной маленькой лодке, привязанной к колышку, сказал, что он здесь вместо старого лодочника, и попросил меня поехать с ним; и я поехала. Сначала я была озадачена, потому что во всех отношениях он выглядел как джентльмен, и я не думала, что он может быть сыном того старика, о котором вы мне рассказывали; но чем дольше я была с ним, тем больше видела, что с ним что-то не так. Он был очень добр и вежлив, но у него была какая-то резкая, испуганная манера, как будто он чего-то боялся, и я пришла к выводу, что он, должно быть, безобидный сумасшедший, и что ему разрешили заниматься перевозкой, потому что больше он ни на что не годен. У него была прелестнейшая маленькая лодка, вся с подушками на одном конце, и он прекрасно греб.

— Но это было небезопасно, — встревоженно сказал профессор. — Если человек хоть немного сумасшедший, невозможно сказать, какую форму примет его безумие: он мог вообразить, что вы враждебны ему, и выбросить вас за борт. — И Розамонд почувствовала нервную дрожь в руке, на которую опиралась. Она от души рассмеялась.

— Вы бы так не чувствовали, если бы видели его, дорогой, — сказала она. — Он кроток, как ягненок, и к тому же немного застенчив. И я обещала позволить ему перевезти меня завтра после обеда в половине пятого. Право, никакой опасности нет. Единственное, что он сделал действительно странного, — это увез меня на милю вниз по реке; и это была моя вина, потому что я попросила его спеть еще раз. У него восхитительный голос, и он спел ту песню, которую вы так любите — «О, если бы ты была в холодный вихрь!» — и пока он пел, он пропустил пристань. Но он извинился и доставил меня обратно как молния: так что это действительно не имело значения — особенно потому, что вы встретили меня, как тот дорогой человек, которым вы являетесь.

Если бы кто-то из студентов профессора использовал фигуры речи, слишком часто употребляемые Розамонд, он получил бы достойный выговор за «гиперболический и неэлегантный язык»; но обманутому человеку и в голову не приходило, что с этих розовых губ могут слетать что-либо, кроме жемчужин мысли и бриллиантов речи.

— Я, однако, предпочитаю, чтобы вы не подвергались никакому риску, как бы мал он ни был, моя Роза, — сказал профессор так мягко, что слова были скорее мольбой, чем приказом.

— Но я не вижу, как я могу этого избежать, — сказала она в смятении, — потому что я сделала такую ужасную вещь, о которой не должна была бы вам рассказывать, если бы твердо не решила рассказывать вам обо всем. Я думаю, помолвленные — и... и... женатые люди всегда должны так делать. Я забыла взять деньги, а это десять центов туда и обратно, знаете ли; и он был так добр и вежлив, что поверил мне. Я хотела, чтобы он отвез меня обратно, как только я это обнаружила, но он сказал, что поверит мне, что я могу принести их в следующий раз; и я обещала пойти завтра и заплатить ему за обе поездки сразу: так что, видите, я должна.

— Очень хорошо, — сказал профессор после минутного раздумья. — Я не хочу, чтобы вы нарушили свое слово, конечно: поэтому я пойду с вами. Я смогу немного поговорить с этим несчастным молодым человеком, пока вы будете заняты со своей портнихой, и, возможно, его состояние может быть улучшено. Он, безусловно, мог бы заняться каким-то более прибыльным делом, чем то, которым он сейчас занимается; и есть учреждения, знаете ли, где много света было пролито на омраченные умы.

— Как вы добры, как вы хороши! — воскликнула она, и ее милые глаза наполнились счастливыми слезами, невидимыми в сгущающейся темноте. — Вы уверены, что решили не разочаровываться, когда узнаете, насколько я на самом деле глупа и легкомысленна? — робко спросила она.

Ответ профессора не нуждается в записи. Он был удовлетворительным.

Любопытно, что «шестое чувство», которое притягивает наши мысли к давно забытым друзьям как раз перед тем, как мы получаем от них известия, которое заставляет наши глаза встречать другие глаза, пристально устремленные на них, которое позволяет людям будить других людей, пристально глядя на них, и совершает множество подобных вещей, признанных, но не объясненных, не предупреждает жертв о приближающейся судьбе. Безмятежно, блаженно мистер Саймингтон направлялся к берегу в тот золотой полдень. Ему приходило в голову сменить свой безупречный и слишком дорогой костюм для гребли на дешевую фуфайку и брюки; но он боялся, что это может вызвать подозрения: у него оставалось еще достаточно ума, чтобы понимать, что вчера в милых голубых глазах не было и тени этого.

Он не пел

She'd a rose in her bonnet, and, oh, she looked sweet!

больше пятисот раз с предыдущего вечера: поэтому, для разнообразия, он тихо напевал ее себе под нос, приближаясь к берегу. Он, конечно, пришел немного раньше. Она еще не пришла. Поэтому он стряхнул пыль с подушек, вытер губкой несколько капель воды со дна лодки и сел ждать. Ему не пришлось долго ждать. Он услышал приближающиеся голоса, затем ясный, мягкий смех, и она была здесь; но — о, возмездие! — с ней, поддерживая ее под руку, был профессор Сайлекс! Дикие мысли о том, чтобы прыгнуть в реку и плыть — под водой — на противоположный берег, пронеслись в мозгу этой жертвы собственного двуличия; но он сурово одернул себя — он собирался поступить как трус, и перед ней, из всех людей на свете. Нет, он встретит музыку лицом к лицу, даже если это будет «Марш мошенников». И тут в его сердце зародилась слабая, очень слабая надежда: профессор был известен своей рассеянностью: возможно, узнавания не произойдет. Тщетное заблуждение.

— Ваш лодочник не сдержал своего обещания, — сказал профессор, неумолимо продвигаясь по берегу; — но я вижу члена моего класса — необычайно многообещающего молодого человека, — с которым я хочу поговорить. Вы извините меня на минутку?

Розамонд перевела свой озадаченный взгляд с одного на другого, наконец воскликнув: — Почему, это же перевозчик!

— Здесь какая-то ошибка, — сказал профессор, не осознавая суровости своего тона.

Они продолжали идти, пока говорили, и перевозчик не мог не услышать последние слова. Он выпрыгнул из лодки на берег с выражением целого отряда обреченных, штурмующих неприступную крепость, и заговорил прежде, чем профессор успел задать вопрос.

— Прошу прощения, профессор Сайлекс, — сказал он; — ошибки нет. Мисс... эта леди, которая, я полагаю, мисс Мэй (профессор серьезно поклонился), вчера искала старика, который иногда работает здесь перевозчиком. Его не было, и, видя, что мисс Мэй обеспокоена, я вызвался занять его место. Мне доставило огромное удовольствие быть хоть в какой-то мере полезным.

Серьезное лицо профессора смягчилось в улыбке. Воспоминания о его собственной юности в последнее время были очень живы в нем, и к ним добавились воспоминания об оценке Розамонд этого лодочника-любителя. Он милостиво махнул рукой; но прежде чем он успел заговорить, Розамонд возмущенно воскликнула: — Но вы сказали мне, что это стоит десять центов, и что люди иногда обманывают вас, и что вы здесь вместо того бедного старика, и... о, я не могу вспомнить всех... вещей, которые вы мне наговорили.

Паромщика бросило в жар. Это был поистине скорый суд. Но его мужество окрепло перед лицом возникшей ситуации. Он твердо встретил ее голубые глаза своими темно-карими и сказал: «Я не сказал вам ни слова неправды, мисс Мэй. Моя лодка, буквально говоря, находилась на том самом месте, где старик обычно держит свою: я знал, что она должна быть там, потому что там был только один причал. Меня часто и грубо обманывали: полагаю, немногие люди моего возраста избежали этого. И я очень верю в физиогномику. Вы были моим первым пассажиром, и я намеревался принять десять центов — уверяю вас, это так. Если вы вспомните о каких-либо других "вещах", я буду рад объяснить их».