«Автобиография Бенджамина Франклина»

Типография, как я обнаружил, состояла из старого поврежденного пресса и небольшого изношенного набора английских шрифтов, которые он использовал сам, набирая элегию на смерть вышеупомянутого Аквиллы Роуза; изобретательного молодого человека с отличной репутацией, очень уважаемого в городе, секретаря Ассамблеи и неплохого поэта. Кеймер тоже писал стихи, но очень посредственно. Нельзя было сказать, что он их пишет, ибо его метод состоял в том, чтобы набирать их шрифтами прямо из головы; так как рукописи не было, а была только одна пара касс, и элегия, вероятно, требовала всех букв, никто не мог ему помочь. Я попытался привести в порядок его пресс (который он еще не использовал и в котором ничего не понимал) и, пообещав прийти и отпечатать его элегию, как только он будет готов, вернулся к Брэдфорду, который дал мне небольшую работу на текущий момент, и там я жил и питался. Через несколько дней Кеймер послал за мной, чтобы отпечатать элегию. И теперь у него появилась еще одна пара касс и брошюра для перепечатки, над которой он меня и поставил работать.

Эти два печатника, как я обнаружил, были плохо квалифицированы для своего дела. Брэдфорд был обучен ему, но был очень малограмотным; а Кеймер, хотя и был немного ученым, был всего лишь наборщиком, ничего не знавшим о печатных работах. Он был одним из «французских пророков» и мог изображать их экстатические припадки. В то время он не исповедовал никакой определенной религии, но по случаю — всего понемногу; был очень невежествен в делах мира и, как я позже обнаружил, имел в своем характере немалую долю плутовства. Ему не нравилось, что я живу у Брэдфорда, пока работаю с ним. У него, правда, был дом, но без мебели, поэтому он не мог меня поселить; но он нашел мне жилье у вышеупомянутого мистера Рида, который был владельцем его дома; и так как к этому времени мой сундук с одеждой прибыл, я стал выглядеть более респектабельно в глазах мисс Рид, чем когда она впервые увидела меня жующим булку на улице.

Я начал заводить знакомства среди молодых людей города, любителей чтения, с которыми очень приятно проводил вечера, и зарабатывал деньги своим трудолюбием и бережливостью. Я жил очень довольный, забыл Бостон, насколько мог, и не хотел, чтобы знали, где я живу, кроме моего друга Коллинза, который был посвящен в тайну и хранил ее верно. Однако в конце концов произошел случай, который заставил меня вернуться домой гораздо раньше, чем я намеревался. У меня был зять, Роберт Холмс, капитан шлюпа, торговавшего между Бостоном и Делавэром. Находясь в Ньюкасле, в сорока милях ниже Филадельфии, и услышав обо мне, он написал мне письмо, упоминая о горе моих родных и друзей в Бостоне из-за моего внезапного отъезда, уверяя меня в их добром расположении ко мне и в том, что все будет устроено по моему желанию, если я вернусь, о чем он меня настоятельно просил. Я написал ответ на его письмо, поблагодарив за совет, но изложил свои причины ухода из Бостона так полно и в таком свете, что убедил его, что я был не так уж неправ, как он полагал.

Сэр Уильям Кит, губернатор провинции, был тогда в Ньюкасле, и капитан Холмс, случайно оказавшись в его обществе, когда пришло мое письмо, рассказал ему обо мне и показал письмо. Губернатор прочитал его и, казалось, удивился, когда узнал мой возраст. Он сказал, что я выгляжу как молодой человек с многообещающими способностями, а потому меня следует поощрять: печатники в Филадельфии — жалкие мастера, и если я открою свое дело там, он не сомневается, что я преуспею; со своей стороны он обеспечит мне государственные заказы и окажет любую другую услугу, которая в его силах. Об этом мой зять Холмс позже рассказал мне в Бостоне, но я тогда еще ничего не знал; когда однажды, работая вместе с Кеймером у окна, мы увидели губернатора и другого джентльмена (который оказался полковником Френчем из Ньюкасла, провинция Делавэр), прекрасно одетых, идущих прямо через улицу к нашему дому, и услышали их у двери. Кеймер немедленно побежал вниз, думая, что это визит к нему; но губернатор спросил меня, поднялся наверх и с любезностью и вежливостью, к которым я был совершенно не привык, сделал мне много комплиментов, пожелал познакомиться, по-доброму упрекнул за то, что я не представился ему, когда впервые приехал в город, и хотел увезти меня с собой в таверну, куда направлялся с полковником Френчем, чтобы отведать, как он сказал, отличной мадеры. Я был немало удивлен, а Кеймер смотрел с изумлением. Я, однако, пошел с губернатором и полковником Френчем в таверну на углу Третьей улицы, и за мадерой он предложил мне открыть свое дело. Он изложил вероятности моего успеха, и оба они, и он, и полковник Френч, заверили меня, что я буду иметь их интерес и влияние, чтобы получить для меня государственные заказы обоих правительств. И так как я выразил сомнение, что отец поможет мне в этом, сэр Уильям сказал, что даст мне письмо к нему, в котором изложит все преимущества, и он не сомневается, что убедит его согласиться. Так было решено, что я вернусь в Бостон первым же судном с письмом губернатора к моему отцу. Тем временем это должно было оставаться в секрете, и я продолжал работать у Кеймера, как обычно. Губернатор время от времени приглашал меня обедать с ним, что я считал большой честью, тем более что он беседовал со мной в самой любезной, фамильярной и дружеской манере.

В конце апреля 1724 года подвернулось небольшое судно до Бостона. Я попрощался с Кеймером, сказав, что еду навестить друзей. Губернатор дал мне пространное письмо, в котором говорил много лестных вещей обо мне моему отцу и настоятельно рекомендовал проект моего открытия дела в Филадельфии как вещь, которая составит мое состояние. При выходе из залива мы наскочили на мель и дали течь; у нас было бурное время в море, и мы были вынуждены почти постоянно работать помпами, в чем я принимал участие. Однако через две недели мы благополучно прибыли в Бостон. Я отсутствовал семь месяцев, и мои друзья ничего обо мне не слышали; ибо мой брат Холмс еще не вернулся и не писал обо мне. Мое неожиданное появление удивило семью; все, однако, были очень рады видеть меня и приветствовали, кроме моего брата: я пошел навестить его в его типографию. Я был одет лучше, чем когда-либо, работая у него, имея добротный новый костюм с головы до ног, часы и карманы, набитые почти пятью фунтами стерлингов серебром. Он принял меня не очень откровенно, оглядел с ног до головы и снова повернулся к работе. Подмастерья расспрашивали, где я был, что это за страна и как она мне понравилась. Я очень хвалил ее и счастливую жизнь, которую там вел, решительно выражая намерение вернуться туда; и когда один из них спросил, какие у нас там деньги, я достал горсть серебра и рассыпал перед ними, что было своего рода диковинным зрелищем, к которому они не привыкли, так как в Бостоне деньгами была бумага. Затем я воспользовался случаем, чтобы показать им свои часы, и, наконец (мой брат все еще был угрюм и сердит), дал им доллар на выпивку и попрощался. Этот мой визит крайне оскорбил его. Ибо когда моя мать некоторое время спустя заговорила с ним о примирении и о своем желании видеть нас в добрых отношениях, чтобы мы могли в будущем жить как братья, он сказал, что я оскорбил его таким образом перед его людьми, что он никогда не сможет этого забыть или простить. В этом, однако, он ошибался.

Мой отец принял письмо губернатора с некоторым удивлением, но некоторое время мало что говорил мне о нем. Когда вернулся капитан Холмс, он показал его ему и спросил, знает ли он сэра Уильяма Кита и что это за человек; добавив, что он должен быть крайне неблагоразумен, если думает открыть дело юноше, которому до совершеннолетия не хватало трех лет. Холмс сказал все, что мог, в пользу проекта, но мой отец был решительно против него и в конце концов дал прямой отказ. Он написал вежливое письмо сэру Уильяму, поблагодарив его за покровительство, которое он так любезно предложил мне, и отказавшись помогать мне пока в открытии дела, так как я, по его мнению, слишком молод, чтобы доверить мне управление столь важным предприятием, требующим для подготовки значительных расходов.

Мой старый товарищ Коллинз, который был клерком на почте, довольный рассказом, который я дал ему о моей новой стране, решил отправиться туда тоже; и пока я ждал решения отца, он отправился раньше меня по суше в Род-Айленд, оставив свои книги, которые были прекрасной коллекцией по математике и натурфилософии, чтобы они прибыли с моими и мной в Нью-Йорк, где он собирался ждать меня.

Мой отец, хотя и не одобрил предложение сэра Уильяма, был все же рад, что я смог получить столь выгодную характеристику от человека столь известного там, где я жил, и что я был настолько трудолюбив и осторожен, что так хорошо снарядился за столь короткое время; поэтому, не видя перспектив примирения между моим братом и мной, он дал свое согласие на мое возвращение в Филадельфию, посоветовал мне вести себя уважительно с людьми там, стараться завоевать всеобщее уважение и избегать пасквилей и клеветы, к чему, по его мнению, у меня была слишком большая склонность: сказав мне, что при постоянном трудолюбии и разумной бережливости я могу накопить достаточно к тому времени, когда мне исполнится двадцать один год, чтобы начать свое дело; и что если я приближусь к этой сумме, он поможет мне остальным. Это было все, чего я мог добиться, за исключением некоторых небольших подарков, как знаков его и моей матери любви, когда я снова отправился в Нью-Йорк, теперь уже с их одобрения и благословения. Шлюп зашел в Ньюпорт, Род-Айленд, и я навестил своего брата Джона, который был женат и обосновался там несколько лет назад. Он принял меня очень ласково, ибо всегда любил меня. Друг его, некий Вернон, имевший деньги, причитавшиеся ему в Пенсильвании (около тридцати пяти фунтов валютой), попросил меня взыскать их для него и хранить, пока не получу его указаний, на что их употребить. Соответственно, он дал мне ордер на их получение. Это дело впоследствии доставило мне немало беспокойства.

В Ньюпорте мы взяли на борт несколько пассажиров, среди которых были две молодые женщины, путешествующие вместе, и рассудительная, похожая на матрону квакерша со своими слугами. Я проявил любезность, оказав ей некоторые небольшие услуги, что, вероятно, внушило ей чувство доброй воли ко мне; ибо, когда она стала свидетельницей растущей изо дня в день близости между молодыми женщинами и мной, которую они, казалось, поощряли, она отвела меня в сторону и сказала: «Молодой человек, я беспокоюсь за тебя, так как у тебя нет с собой друга, и ты, кажется, не очень знаешь мир или сети, которым подвержена юность: поверь мне, это очень плохие женщины. Я вижу это по всем их действиям; и если ты не будешь начеку, они втянут тебя в какую-нибудь опасность: они для тебя чужие, и я советую тебе, из дружеского участия к твоему благополучию, не иметь с ними знакомства». Поскольку я поначалу не думал о них так плохо, как она, она упомянула некоторые вещи, которые заметила и услышала, а они ускользнули от моего внимания, но теперь убедили меня, что она была права. Я поблагодарил ее за добрый совет и пообещал последовать ему. Когда мы прибыли в Нью-Йорк, они сказали мне, где живут, и пригласили прийти навестить их, но я избежал этого, и хорошо сделал; ибо на следующий день капитан обнаружил пропажу серебряной ложки и некоторых других вещей, которые были взяты из его каюты; и, зная, что это женщины дурного поведения, он получил ордер на обыск их жилья, нашел украденные вещи и наказал воров. Так что, хотя мы избежали подводного камня, который задели во время перехода, я подумал, что это избавление для меня важнее.

В Нью-Йорке я нашел своего друга Коллинза, который прибыл туда раньше меня. Мы были близки с детства и вместе читали одни и те же книги: но у него было преимущество в большем количестве времени для чтения и изучения, и удивительный талант к математическим наукам, в которых он далеко обошел меня. Пока я жил в Бостоне, большинство моих часов досуга для общения я проводил с ним, и он оставался трезвым, а также трудолюбивым парнем; его очень уважали за его знания несколько священнослужителей и другие джентльмены, и он, казалось, обещал занять достойное место в жизни. Но во время моего отсутствия он приобрел привычку пить бренди, и я обнаружил по его собственному рассказу, а также по рассказам других, что он был пьян каждый день с момента своего прибытия в Нью-Йорк и вел себя очень экстравагантно. Он также играл в азартные игры и проигрывал свои деньги, так что я был вынужден оплачивать его жилье и покрывать его расходы в дороге и в Филадельфии, что стало для меня большим бременем. Тогдашний губернатор Нью-Йорка Бернет (сын епископа Бернета), услышав от капитана, что у одного из пассажиров на борту много книг, попросил его привести меня к нему. Я нанес ему визит и взял бы Коллинза с собой, если бы он был трезв. Губернатор принял меня с большой любезностью, показал свою библиотеку, которая была значительной, и у нас было много разговоров о книгах и авторах. Это был второй губернатор, который оказал мне честь заметить меня; и для такого бедного мальчика, как я, это было очень приятно. Мы направились в Филадельфию. По пути я получил деньги Вернона, без которых мы едва ли смогли бы закончить наше путешествие. Коллинз хотел устроиться в какую-нибудь контору; но обнаружили ли они его пристрастие к спиртному по его дыханию или по поведению, хотя у него были некоторые рекомендации, он не имел успеха ни в одном обращении и продолжал жить и питаться в том же доме, что и я, за мой счет. Зная, что у меня есть эти деньги Вернона, он постоянно занимал у меня, обещая вернуть, как только начнет работать. В конце концов, он взял так много, что я был в отчаянии, думая, что мне делать в случае, если меня попросят их перевести. Его пьянство продолжалось, из-за чего мы иногда ссорились; ибо, будучи немного пьяным, он был очень раздражителен. Однажды в лодке на Делавэре с другими молодыми людьми он отказался грести в свою очередь: «Меня довезут домой», — сказал он. «Мы не будем тебя везти», — сказал я. «Вы должны, — сказал он, — или останетесь на всю ночь на воде, как хотите». Остальные сказали: «Давайте грести, что это значит?» Но мой ум, отравленный его другим поведением, продолжал упорствовать. Тогда он поклялся, что заставит меня грести или выбросит за борт; и, подходя, ступая по скамьям ко мне, когда он подошел и ударил меня, я подставил руку под его бедра и, поднявшись, швырнул его головой вперед в реку. Я знал, что он хороший пловец, поэтому мало беспокоился о нем; но прежде чем он смог развернуться, чтобы ухватиться за лодку, мы несколькими гребками оттолкнули ее вне пределов его досягаемости; и всякий раз, когда он приближался к лодке, мы спрашивали его, будет ли он грести, делая несколько гребков, чтобы отъехать от него. Он был готов задохнуться от досады и упрямо не хотел обещать грести. Обнаружив, что он наконец начинает уставать, мы втащили его в лодку и привезли домой насквозь мокрым. После этого приключения мы едва обменялись вежливым словом. Наконец, капитан из Вест-Индии, у которого было поручение найти наставника для сыновей джентльмена на Барбадосе, встретил его и предложил увезти его туда, чтобы занять это место. Он согласился и обещал перевести мне то, что был должен, из первых денег, которые получит; но после этого я о нем ничего не слышал. Нарушение моего доверия в отношении денег Вернона было одной из первых больших опечаток моей жизни; и это показало, что мой отец был не так уж неправ в своем суждении, когда считал меня слишком молодым для ведения дел. Но сэр Уильям, прочитав его письмо, сказал, что он слишком осторожен; что есть большая разница между людьми; и благоразумие не всегда сопутствует годам, как и юность не всегда лишена его. «Но раз он не хочет открывать вам дело, я сделаю это сам. Дайте мне опись вещей, необходимых для получения из Англии, и я выпишу их. Вы вернете мне, когда сможете; я решил иметь здесь хорошего печатника, и я уверен, что вы преуспеете». Это было сказано с таким видом сердечности, что у меня не было ни малейшего сомнения в том, что он говорит искренне. До сих пор я держал предложение об открытии дела в Филадельфии в секрете, и я продолжал хранить его. Если бы стало известно, что я завишу от губернатора, вероятно, какой-нибудь друг, знавший его лучше, посоветовал бы мне не полагаться на него; как я позже услышал, его известной чертой была щедрость на обещания, которые он никогда не собирался выполнять; однако, будучи не прошенным мной, как я мог думать, что его щедрые предложения неискренни? Я верил, что он один из лучших людей в мире.

Я представил ему опись небольшой типографии, составлявшую по моим расчетам около ста фунтов стерлингов. Ему она понравилась, но он спросил меня, не будет ли преимуществом мое личное присутствие в Англии, чтобы выбрать шрифты и убедиться, что все хорошего качества; «тогда, — сказал он, — находясь там, вы сможете завести знакомства и наладить связи в книготорговом и канцелярском деле». Я согласился, что это может быть выгодно. «Тогда, — сказал он, — готовьтесь ехать на «Аннис»; это было ежегодное судно, и единственное в то время, обычно курсировавшее между Лондоном и Филадельфией. Но так как до отплытия «Аннис» оставалось несколько месяцев, я продолжал работать у Кеймера, крайне переживая из-за денег, которые Коллинз получил от меня, и в большом страхе, что Вернон потребует их обратно; это, однако, произошло лишь несколько лет спустя.

Полагаю, я забыл упомянуть, что в моем первом плавании из Бостона в Филадельфию, когда мы стояли в штиль у Блок-Айленда, наш экипаж занялся ловлей трески и вытащил огромное количество. До тех пор я придерживался своего решения не есть ничего, что было живым; и в этом случае я считал, согласно моему учителю Трайону, что ловля каждой рыбы — это своего рода неспровоцированное убийство, так как никто из них не причинил и не мог причинить нам никакого вреда, который мог бы оправдать эту резню. Все это казалось очень разумным. Но я раньше был большим любителем рыбы, и когда она выходила со сковороды, она пахла восхитительно. Я некоторое время колебался между принципом и склонностью, пока, вспомнив, что когда рыбу потрошили, я видел, как из их желудков доставали рыбу поменьше; тогда, подумал я, «если вы едите друг друга, я не вижу причин, почему мы не можем есть вас». Поэтому я очень сытно пообедал треской и с тех пор продолжаю есть, как и другие люди; возвращаясь лишь время от времени к растительной диете. Как удобно быть разумным существом, поскольку это позволяет найти или придумать причину для всего, что хочется сделать.

Мы с Кеймером жили на довольно хорошей, фамильярной ноге и ладили сносно; ибо он ничего не подозревал о том, что я открываю свое дело. Он сохранил много своего прежнего энтузиазма и любил спорить. Поэтому у нас было много диспутов. Я имел обыкновение так обрабатывать его своим сократическим методом и так часто ловил его на вопросах, казалось бы, столь далеких от любого предмета, который мы обсуждали, но постепенно ведущих к сути и ставящих его в затруднительное положение и противоречия, что в конце концов он стал до смешного осторожным и едва ли отвечал мне на самые обычные вопросы, не спросив сначала: «Что вы намерены из этого вывести?» Однако это создало у него столь высокое мнение о моих способностях в деле опровержения, что он всерьез предложил мне стать его коллегой в проекте создания новой секты. Он должен был проповедовать доктрины, а я — сбивать с толку всех противников. Когда он перешел к объяснению доктрин со мной, я нашел несколько загадок, против которых возражал, если только не мог настоять на своем и ввести некоторые из своих. Кеймер носил бороду во всю длину, потому что где-то в законе Моисея сказано: «Не порти края бороды твоей». Он также соблюдал субботу седьмого дня; и эти два пункта были для него существенны. Мне не нравились оба; но я согласился на них при условии, что он примет доктрину отказа от животной пищи. «Боюсь, — сказал он, — мой организм этого не вынесет». Я заверил его, что вынесет и что ему от этого будет только лучше. Он обычно был большим едоком, и я хотел доставить себе некоторое развлечение, заморив его голодом. Он согласился попробовать эту практику, если я составлю ему компанию: я сделал это, и мы продержались три месяца. Наши продукты покупались, готовились и доставлялись нам регулярно женщиной из соседства, у которой был от меня список из сорока блюд, которые она готовила для нас в разное время, в которых не было ни рыбы, ни мяса, ни птицы. Эта причуда подходила мне тем больше в это время из-за ее дешевизны, не стоившей нам более восемнадцати пенсов стерлингов каждому в неделю. С тех пор я соблюдал несколько постов очень строго, переходя с обычной диеты на постную и обратно, внезапно, без малейшего неудобства. Так что я думаю, что в совете делать эти изменения постепенными мало смысла. Я продолжал приятно, но бедный Кеймер страдал мучительно, устал от проекта, тосковал по «котлам с мясом египетским» и заказал жареного поросенка. Он пригласил меня и двух подруг пообедать с ним; но так как его принесли на стол слишком рано, он не смог устоять перед искушением и съел все до нашего прихода.

Я ухаживал в это время за мисс Рид; я питал к ней большое уважение и привязанность и имел некоторые основания полагать, что она питает то же ко мне; но так как я собирался в долгое плавание, а мы оба были очень молоды (чуть больше восемнадцати), ее мать сочла наиболее благоразумным предотвратить наше сближение слишком далеко в настоящее время; так как брак, если бы он состоялся, был бы более удобен после моего возвращения, когда я, как надеялся, открою свое дело. Возможно, также она считала мои ожидания не столь обоснованными, как я себе представлял.

Моими главными знакомыми в это время были Чарльз Осборн, Джозеф Уотсон и Джеймс Ральф; все любители чтения. Первые двое были клерками у видного нотариуса или юриста в городе (Чарльза Брокдена), другой был клерком у купца. Уотсон был благочестивым, рассудительным молодым человеком большой честности: остальные — скорее более свободными в своих религиозных принципах, особенно Ральф, который, как и Коллинз, был сбит с толку мной, за что они оба заставили меня страдать. Осборн был рассудительным, откровенным, прямым, искренним и привязанным к своим друзьям; но в литературных делах слишком склонен к критике. Ральф был простодушным, изящным в манерах и чрезвычайно красноречивым; думаю, я никогда не знал более приятного собеседника. Оба были большими поклонниками поэзии и начали пробовать свои силы в небольших произведениях. Много приятных прогулок мы совершили вместе по воскресеньям в лесах на берегах Скулкилла, где читали друг другу и обсуждали прочитанное. Ральф был склонен полностью посвятить себя поэзии, не сомневаясь, что может достичь в ней больших успехов и даже составить ею свое состояние. Он притворялся, что величайшие поэты должны были, когда только начинали писать, совершать столько же ошибок, сколько и он. Осборн пытался отговорить его, уверяя, что у него нет таланта к поэзии, и советовал не думать ни о чем, кроме дела, к которому он был обучен; «что в торговом деле, хотя у него нет капитала, он может своим усердием и пунктуальностью рекомендовать себя на работу в качестве фактора и со временем приобрести средства для торговли на свой счет». Я одобрял, со своей стороны, развлечение поэзией время от времени, настолько, чтобы улучшить свой язык, но не более. На этом было предложено, чтобы каждый из нас на следующей встрече представил произведение собственного сочинения, чтобы совершенствоваться благодаря нашим взаимным наблюдениям, критике и исправлениям. Поскольку язык и выражение были тем, что мы имели в виду, мы исключили все соображения изобретательности, согласившись, что задачей будет перевод восемнадцатого псалма, который описывает сошествие божества. Когда время нашей встречи приблизилось, Ральф зашел ко мне первым и дал знать, что его произведение готово: я сказал ему, что был занят и, имея мало желания, ничего не сделал. Затем он показал мне свое произведение для моего мнения, и я очень одобрил его, так как оно показалось мне имеющим большие достоинства. «Теперь, — сказал он, — Осборн никогда не признает ни малейшего достоинства в чем-либо моем, но делает тысячу критических замечаний из чистой зависти: он не так ревнив к тебе; я хочу, поэтому, чтобы ты взял это произведение и представил его как свое: я притворюсь, что у меня не было времени, и поэтому ничего не представлю; мы тогда услышим, что он скажет на это». Было решено, и я немедленно переписал его, чтобы оно появилось в моем собственном почерке. Мы встретились: произведение Уотсона было прочитано; в нем были некоторые красоты, но много недостатков. Произведение Осборна было прочитано; оно было намного лучше. Ральф отдал ему должное, отметил некоторые ошибки, но аплодировал красотам. У него самого не было ничего представить. Я был в стороне, казался желающим быть извиненным, не имел достаточно времени для исправления и т. д., но никакое оправдание не могло быть принято; представить я должен был. Оно было прочитано и повторено: Уотсон и Осборн отказались от борьбы и присоединились к аплодисментам. Только Ральф сделал некоторые критические замечания и предложил некоторые поправки; но я защищал свой текст. Осборн был суров к Ральфу и сказал мне, что он не более способен критиковать, чем сочинять стихи. Когда эти двое возвращались домой, Осборн выразился еще более решительно в пользу того, что считал моим произведением; ранее воздерживаясь, как он сказал, чтобы я не подумал, что он хочет льстить мне. «Но кто бы мог вообразить, — сказал он, — что Франклин способен на такое исполнение; такая живопись, такая сила, такой огонь! Он даже улучшил оригинал. В обычном разговоре он, кажется, не имеет выбора слов; он запинается и ошибается; и все же, боже мой, как он пишет!» Когда мы встретились в следующий раз, Ральф раскрыл трюк, который мы разыграли, и над Осборном посмеялись. Эта сделка закрепила Ральфа в его решении стать поэтом. Я делал все, что мог, чтобы отговорить его от этого, но он продолжал строчить стихи, пока Поуп не вылечил его. Он стал, однако, довольно хорошим прозаиком. Больше о нем позже. Но так как у меня может не быть случая упомянуть остальных двоих, я просто замечу здесь, что Уотсон умер на моих руках несколько лет спустя, оплакиваемый многими, будучи лучшим из нашей компании. Осборн уехал в Вест-Индию, где стал видным юристом и заработал деньги. Он и я заключили серьезное соглашение, что тот, кто первым умрет, должен, если возможно, нанести дружеский визит другому и сообщить ему, как он находит вещи в том отдельном состоянии. Но он никогда не выполнил своего обещания.

Губернатор, казалось, любил мое общество, часто приглашал меня к себе, и мое открытие дела всегда упоминалось как решенное дело. Я должен был взять с собой рекомендательные письма к ряду его друзей, помимо аккредитива, чтобы обеспечить меня необходимыми деньгами для покупки пресса, шрифтов, бумаги и т. д. За этими письмами я должен был заходить в разное время, когда они должны были быть готовы, но постоянно называлось будущее время. Так мы продолжали, пока судно (отплытие которого тоже несколько раз откладывалось) не было на грани отплытия. Тогда, когда я зашел попрощаться и получить письма, его секретарь, доктор Бэрд, вышел ко мне и сказал, что губернатор чрезвычайно занят писанием, но будет в Ньюкасле раньше судна, и тогда письма будут переданы мне.

Ральф, хотя и женатый и имеющий одного ребенка, решил сопровождать меня в этом путешествии. Считалось, что он намеревался наладить связи и получить товары для продажи на комиссионных началах; но я позже обнаружил, что, имея некоторую причину недовольства родственниками своей жены, он предложил оставить ее на их попечении и никогда не возвращаться в Америку. Попрощавшись с друзьями и обменявшись обещаниями с мисс Рид, я покинул Филадельфию на судне, которое встало на якорь в Ньюкасле. Губернатор был там, но когда я пришел в его жилье, его секретарь вышел ко мне от него с выражениями величайшего сожаления, что он не может сейчас видеть меня, будучи занят важными делами; но что он пришлет письма мне на борт, сердечно желая мне доброго пути и скорого возвращения и т. д. Я вернулся на борт немного озадаченным, но все еще не сомневаясь.

Мистер Эндрю Гамильтон, знаменитый юрист из Филадельфии, взял билет на то же судно для себя и сына, вместе с мистером Денхэмом, квакером-купцом, и господами Ониамом и Расселом (владельцами железоделательного завода в Мэриленде), которые наняли большую каюту; так что Ральф и я были вынуждены довольствоваться местом в трюме, и, так как никто на борту не знал нас, нас считали обычными людьми. Но мистер Гамильтон и его сын (это был Джеймс, впоследствии губернатор) вернулись из Ньюкасла в Филадельфию, так как отец был отозван большим гонораром, чтобы защищать арестованное судно. И как раз перед тем, как мы отплыли, полковник Френч, поднявшись на борт и выказав мне большое уважение, привлек ко мне больше внимания; и вместе с моим другом Ральфом мы были приглашены другими джентльменами в каюту, так как теперь там было место; соответственно, мы перебрались туда.

Понимая, что полковник Френч принес на борт депеши губернатора, я попросил капитана о тех письмах, которые должны были быть на моем попечении; он сказал, что все были положены в сумку вместе, и он не может сейчас добраться до них, но до того, как мы высадимся в Англии, у меня будет возможность выбрать их; так что я был удовлетворен на данный момент, и мы продолжили наше путешествие. У нас была общительная компания в каюте, и мы жили необычайно хорошо, имея дополнение всех запасов мистера Гамильтона, который запасся в изобилии. В этом переходе мистер Денхэм проникся ко мне дружбой, которая продолжалась всю его жизнь. Путешествие в остальном не было приятным, так как у нас было много плохой погоды.

Когда мы вошли в Ла-Манш, капитан сдержал свое слово и дал мне возможность осмотреть сумку с письмами губернатора; я нашел несколько, на которых было написано мое имя, как находящиеся на моем попечении: я выбрал шесть или семь, которые по почерку, как я думал, могли быть обещанными письмами, особенно так как одно из них было адресовано Баскету, королевскому печатнику, а другое — какому-то торговцу канцелярскими товарами. Мы прибыли в Лондон 24 декабря 1724 года. Я нанес визит торговцу канцелярскими товарами, который первым попался мне на пути, передав письмо как от губернатора Кита. «Я не знаю такого человека», — сказал он: но открыв письмо, «О! это от Ридлсдена. Я недавно обнаружил, что он законченный негодяй, и не буду иметь с ним ничего общего, ни принимать от него никаких писем». Так, вложив письмо мне в руку, он повернулся на каблуках и оставил меня, чтобы обслужить покупателя. Я был удивлен, обнаружив, что это не письма губернатора; и, вспомнив и сравнив обстоятельства, я начал сомневаться в его искренности. Я нашел своего друга Денхэма и открыл ему все дело. Он посвятил меня в характер Кита; сказал, что нет ни малейшей вероятности, что он написал какие-либо письма для меня; что никто, кто знал его, не имел ни малейшего доверия к нему; и он посмеялся над идеей, что губернатор дал мне аккредитив, не имея, как он сказал, никакого кредита, чтобы дать. Когда я выразил некоторое беспокойство о том, что мне делать, он посоветовал мне попытаться получить какую-нибудь работу по моей профессии. Среди печатников здесь, сказал он, вы усовершенствуете себя, и когда вернетесь в Америку, вы откроете дело с большей выгодой.

Мы оба случайно знали, как и торговец, что Ридлсден, адвокат, был настоящим негодяем; он наполовину разорил отца мисс Рид, убедив его поручиться за него. Из его письма следовало, что существовал тайный план во вред мистеру Гамильтону (предполагалось, что он тогда ехал с нами); что Кит был замешан в нем вместе с Ридлсденом. Денхэм, который был другом Гамильтона, подумал, что он должен быть осведомлен об этом; поэтому, когда он прибыл в Англию, что было вскоре после, отчасти из негодования и недоброжелательности к Киту и Ридлсдену, а отчасти из доброй воли к нему, я навестил его и отдал письмо. Он поблагодарил меня сердечно, так как информация была важна для него; и с того времени он стал моим другом, что было очень выгодно для меня впоследствии во многих случаях.

Но что мы должны думать о губернаторе, который разыгрывает такие жалкие трюки и так грубо обманывает бедного невежественного мальчика! Это была привычка, которую он приобрел; он хотел нравиться всем, а поскольку дать ему было почти нечего, он раздавал обещания. В остальном он был изобретательным, здравомыслящим человеком, довольно неплохим писателем и хорошим губернатором для народа, хотя и не для своих доверителей — собственников, чьи инструкции он иногда игнорировал: многие из наших лучших законов были разработаны им и приняты во время его правления.

Ральф и я были неразлучными спутниками. Мы вместе сняли жилье в Маленькой Британии за 3 шиллинга 6 пенсов в неделю — столько, сколько мы могли себе позволить в то время. Он нашел некоторых родственников, но они были бедны и не могли ему помочь. Теперь он сообщил мне о своем намерении остаться в Лондоне и о том, что никогда не собирался возвращаться в Филадельфию. Он не привез с собой денег, так как все, что смог собрать, потратил на оплату проезда. У меня было пятнадцать пистолей, поэтому он время от времени занимал у меня на пропитание, пока искал работу. Сначала он попытался устроиться в театр, полагая, что обладает способностями актера, но Уилкс, к которому он обратился, чистосердечно посоветовал ему не думать об этом занятии, так как успех в нем был невозможен. Затем он предложил Робертсу, издателю с Патерностер-Роу, писать для него еженедельную газету наподобие «Спектатора» на определенных условиях, но Робертс это не одобрил. После этого он попытался устроиться наемным писателем, чтобы переписывать документы для торговцев канцелярскими товарами и юристов в районе Темпла, но не смог найти вакансию.

Что касается меня, я сразу же устроился на работу в «Палмерс», известную типографию в Варфоломеевском переулке, где проработал около года. Я был довольно прилежен, но тратил с Ральфом значительную часть своего заработка на спектакли и общественные развлечения; мы почти израсходовали все мои пистоли и теперь жили буквально изо дня в день. Он, казалось, совсем забыл о своей жене и ребенке, а я постепенно — о своих обязательствах перед мисс Рид, которой написал всего одно письмо, да и то лишь для того, чтобы сообщить, что вряд ли скоро вернусь. Это была еще одна из великих «опечаток» моей жизни, которую я хотел бы исправить, если бы мне пришлось прожить ее заново. Фактически, из-за наших расходов я постоянно был не в состоянии оплатить свой проезд.

В «Палмерс» я был занят набором для второго издания «Религии природы» Уолластона. Поскольку некоторые его рассуждения показались мне недостаточно обоснованными, я написал небольшое метафизическое сочинение, в котором высказал свои замечания по их поводу. Оно называлось «Диссертация о свободе и необходимости, удовольствии и страдании». Я посвятил его своему другу Ральфу и напечатал небольшим тиражом. Это заставило мистера Палмера больше считаться со мной как с молодым человеком, обладающим некоторой изобретательностью, хотя он серьезно спорил со мной по поводу принципов моей брошюры, которые казались ему отвратительными. Печатание этой брошюры было еще одной «опечаткой». Пока я жил в Маленькой Британии, я познакомился с неким Уилкоксом, книготорговцем, чей магазин был по соседству. У него была огромная коллекция подержанных книг. Библиотеки с абонементом тогда еще не вошли в употребление, но мы договорились, что на определенных разумных условиях (которые я сейчас забыл) я могу брать, читать и возвращать любые его книги; я считал это большим преимуществом и пользовался им как мог.

Моя брошюра каким-то образом попала в руки Лайонса, хирурга, автора книги под названием «Непогрешимость человеческого суждения», что послужило поводом для нашего знакомства; он стал уделять мне большое внимание, часто заходил ко мне побеседовать на эти темы, водил меня в «Рога», пивную в переулке Чипсайд, и представил доктору Мандевилю, автору «Басни о пчелах», который держал там клуб и был его душой, будучи весьма остроумным и интересным собеседником. Лайонс также представил меня доктору Пембертону в кофейне «Бастонс», который обещал дать мне возможность когда-нибудь увидеть сэра Исаака Ньютона, чего я страстно желал, но этого так и не случилось.

Я привез с собой несколько диковинок, главной из которых был кошелек, сделанный из асбеста, очищающегося огнем. Сэр Ганс Слоун услышал об этом, пришел ко мне, пригласил в свой дом на Блумсбери-сквер, показал все свои коллекции и убедил меня добавить этот кошелек к их числу, за что щедро мне заплатил.

Придя в типографию, я начал работать на прессе, полагая, что мне не хватает физической нагрузки, к которой я привык в Америке, где печатные работы совмещаются с набором. Я пил только воду; остальные рабочие, числом около пятидесяти, были большими любителями пива. Случалось, я носил вверх и вниз по лестнице тяжелую наборную форму в каждой руке, в то время как другие носили лишь одну в обеих руках; они удивлялись, видя, что «Водяной американец», как они меня называли, сильнее их, пьющих крепкое пиво! У нас был мальчик из пивной, который постоянно находился в типографии, чтобы снабжать рабочих. Мой напарник у пресса выпивал каждый день по пинте перед завтраком, пинту за завтраком с хлебом и сыром, пинту между завтраком и обедом, пинту за обедом, пинту после обеда около шести часов и еще одну, когда заканчивал дневную работу. Я считал это отвратительным обычаем, но он полагал, что необходимо пить крепкое пиво, чтобы быть сильным для работы. Я пытался убедить его, что физическая сила, которую дает пиво, может быть пропорциональна лишь зерну или муке ячменя, растворенным в воде, из которой оно сделано; что в пенни, потраченном на хлеб, больше муки, и поэтому, если бы он мог съесть его с пинтой воды, это дало бы ему больше сил, чем кварта пива. Однако он продолжал пить и каждую субботу вечером отдавал из своего заработка четыре или пять шиллингов за этот мерзкий напиток — расход, от которого я был свободен; так эти бедные черти всегда держат себя в нужде.

Спустя несколько недель Уоттс, желая видеть меня в наборном цехе, перевел меня от прессовщиков; наборщики потребовали с меня новый «bien venu» (взнос) на выпивку (в размере пяти шиллингов). Я счел это вымогательством, так как уже заплатил один взнос прессовщикам; хозяин тоже так подумал и запретил мне платить. Я упорствовал две или три недели, в результате чего меня сочли отлученным от церкви, и на мне стали практиковать мелкие пакости: смешивали мои шрифты, переставляли и рассыпали набор и т. д., если я хоть на минуту выходил из комнаты, и все это приписывали «призраку типографии», который, по их словам, всегда преследовал тех, кто не был принят в члены официально. Несмотря на покровительство хозяина, я был вынужден уступить и заплатить деньги, убедившись в глупости плохих отношений с теми, с кем приходится жить постоянно. Теперь я был с ними в хороших отношениях и вскоре приобрел значительное влияние. Я предложил несколько разумных изменений в их цеховые законы и провел их вопреки всякому сопротивлению. По моему примеру многие из них оставили свой дурманящий завтрак из пива, хлеба и сыра, обнаружив, что могут, как и я, получать из соседнего заведения большую миску горячей овсянки, посыпанной перцем, с накрошенным хлебом и кусочком масла, по цене пинты пива, то есть три полпенни. Это был более сытный, а также более дешевый завтрак, к тому же он позволял им сохранять ясность головы. Те, кто продолжал пьянствовать с пивом весь день, часто из-за неуплаты теряли кредит в пивной и привыкли обращаться ко мне, чтобы я помог им получить пиво, так как их «свет», как они выражались, «погас». Я следил за платежной ведомостью в субботу вечером и собирал то, за что поручился, иногда выплачивая почти тридцать шиллингов в неделю за их счета. Это, а также то, что меня считали довольно хорошим «rig-ite», то есть шутливым сатириком, поддерживало мой авторитет в обществе. Мое постоянное присутствие (я никогда не устраивал себе «Святой понедельник») рекомендовало меня хозяину, а моя необычайная быстрота в наборе приводила к тому, что мне поручали срочную работу, которая обычно лучше оплачивалась; так что теперь дела мои шли очень приятно.

Мое жилье в Маленькой Британии было слишком далеко, и я нашел другое на Дьюк-стрит, напротив католической часовни. Это была комната на третьем этаже в задней части дома, принадлежавшего итальянскому торговому складу. Хозяйкой дома была вдова; у нее были дочь, служанка и наемный работник, который обслуживал склад, но жил в другом месте. Наведя справки о моей репутации в доме, где я жил до этого, она согласилась принять меня за ту же плату — 3 шиллинга 6 пенсов в неделю; дешевле, как она сказала, из-за защиты, на которую она рассчитывала, имея мужчину в доме. Она была вдовой, пожилой женщиной; воспитывалась как протестантка, будучи дочерью священника, но была обращена в католическую веру своим мужем, память о котором она очень чтила; много жила среди знатных людей и знала тысячу анекдотов о них, начиная со времен Карла II. Она страдала подагрой, из-за чего ее колени были больны, поэтому она редко выходила из своей комнаты и иногда нуждалась в компании; ее общество было для меня настолько занимательным, что я всегда проводил с ней вечер, когда она этого хотела. Наш ужин состоял лишь из половины анчоуса на каждого на очень маленьком ломтике хлеба с маслом и половины пинты эля на двоих, но главным развлечением была ее беседа. То, что я всегда соблюдал режим и не доставлял семье хлопот, заставляло ее не желать со мной расставаться; поэтому, когда я заговорил о жилье, о котором слышал ближе к работе, за 2 шиллинга в неделю, что, при моем стремлении экономить деньги, имело значение, она попросила меня не думать об этом, так как в будущем будет брать с меня на 2 шиллинга меньше; так я остался у нее за 1 шиллинг 6 пенсов на все время моего пребывания в Лондоне.

На чердаке ее дома жила семидесятилетняя девица, ведшая самый уединенный образ жизни, о которой моя хозяйка рассказала мне следующее: она была католичкой, в молодости ее отправили за границу, где она жила в монастыре с намерением стать монахиней, но, поскольку климат страны ей не подошел, она вернулась в Англию, где, за неимением монастырей, дала обет вести монашеский образ жизни, насколько это было возможно в тех обстоятельствах. Соответственно, она отдала все свое имущество на благотворительные цели, оставив себе лишь двенадцать фунтов в год на жизнь, и из этой суммы она все еще часть отдавала на благотворительность, сама питаясь только овсянкой и не используя огня, кроме как для ее приготовления. Она много лет жила на этом чердаке, и последующие католические жильцы дома внизу позволяли ей оставаться там бесплатно, считая за благо иметь ее там. Священник навещал ее каждый день, чтобы исповедовать: «Из-за этого я спросила ее, — сказала моя хозяйка, — как она, при ее образе жизни, может находить столько поводов для исповеди». «О, — ответила она, — невозможно избежать суетных мыслей». Мне однажды разрешили навестить ее; она была бодра, вежлива и приятно беседовала. Комната была чистой, но в ней не было другой мебели, кроме матраса, стола с распятием и книгой, табурета, который она предложила мне, чтобы я сел, и картины над камином с изображением святой Вероники, демонстрирующей свой платок с чудесным образом окровавленного лица Христа, что она объяснила мне с большой серьезностью. Она выглядела бледной, но никогда не болела, и я привожу это как еще один пример того, на какой малый доход можно поддерживать жизнь и здоровье.

В типографии Уоттса я познакомился с изобретательным человеком по имени Уайгейт, который, имея богатых родственников, получил лучшее образование, чем большинство печатников; он был сносным латинистом, говорил по-французски и любил читать. Я научил его и его друга плавать за два захода в реку, и вскоре они стали хорошими пловцами. Они представили меня нескольким джентльменам из провинции, которые отправились в Челси по воде, чтобы осмотреть колледж и диковинки Дона Сальтеро. На обратном пути, по просьбе компании, чье любопытство возбудил Уайгейт, я разделся, прыгнул в реку и проплыл от Челси до Блэкфрайарса, продемонстрировав по пути множество гимнастических трюков как на воде, так и под водой, что удивило и порадовало тех, для кого это было в новинку. С самого детства я любил это упражнение, изучал и практиковал движения и позиции Тевенно, добавил некоторые свои, стремясь к грации и легкости, а также к пользе. Я воспользовался этим случаем, чтобы показать все это компании, и был очень польщен их восхищением; а Уайгейт, который стремился стать мастером, стал еще больше привязан ко мне по этой причине, а также из-за сходства наших занятий. В конце концов он предложил мне вместе путешествовать по всей Европе, обеспечивая себя работой по нашей специальности. Я был однажды склонен к этому, но, упомянув об этом моему доброму другу мистеру Денхему, с которым я часто проводил час, когда был свободен, он отговорил меня, посоветовав думать только о возвращении в Пенсильванию, куда он сам собирался отправиться.

Я должен записать одну черту характера этого доброго человека: ранее он вел дела в Бристоле, но разорился, оставшись должен многим людям, заключил с ними мировое соглашение и уехал в Америку; там, благодаря усердному ведению дел в качестве купца, он за несколько лет приобрел значительное состояние. Вернувшись в Англию на том же корабле, что и я, он пригласил своих старых кредиторов на обед, на котором поблагодарил их за легкие условия соглашения, на которые они пошли ради него, и когда они не ожидали ничего, кроме угощения, каждый из них при первой смене блюд обнаружил под своей тарелкой банковский ордер на полную сумму невыплаченного остатка с процентами.

Теперь он сказал мне, что собирается вернуться в Филадельфию и перевезти туда большое количество товаров, чтобы открыть магазин. Он предложил мне поехать с ним в качестве клерка, чтобы вести его бухгалтерские книги (чему он обещал меня обучить), копировать письма и присматривать за магазином; он добавил, что, как только я освоюсь с торговыми делами, он повысит меня, отправив с грузом муки, хлеба и т. д. в Вест-Индию, и обеспечит мне комиссионные от других лиц, что будет прибыльно; и если я буду хорошо справляться, он устроит меня весьма достойно. Это предложение мне понравилось, так как я устал от Лондона; я с удовольствием вспоминал счастливые месяцы, проведенные в Пенсильвании, и хотел снова увидеть ее; поэтому я немедленно согласился на условия в пятьдесят фунтов в год пенсильванскими деньгами — меньше, конечно, чем мой нынешний заработок наборщика, но с лучшими перспективами.

Теперь я попрощался с печатным делом, как мне казалось, навсегда, и был ежедневно занят своим новым делом: ходил с мистером Денхемом по торговцам, чтобы закупать различные товары и следить за их упаковкой, передавал сообщения, призывал рабочих к скорости и т. д.; а когда все было погружено на корабль, у меня появилось несколько свободных дней. В один из этих дней меня, к моему удивлению, вызвал великий человек, которого я знал только по имени (сэр Уильям Уиндем), и я явился к нему; он каким-то образом прослышал о том, как я проплыл от Челси до Блэкфрайарса, и о том, как я научил Уайгейта и другого молодого человека плавать за несколько часов: у него было два сына, которые собирались отправиться в путешествие; он хотел, чтобы их сначала научили плавать, и предложил щедро вознаградить меня, если я их обучу. Они еще не приехали в город, а мое пребывание было неопределенным, поэтому я не мог за это взяться; но из этого случая я подумал, что если бы я остался в Англии и открыл школу плавания, то мог бы заработать немало денег; и эта мысль поразила меня так сильно, что, если бы предложение было сделано мне раньше, я, вероятно, не вернулся бы так скоро в Америку. Много лет спустя у нас с вами было более важное дело с одним из тех сыновей сэра Уильяма Уиндема, ставшим графом Эгремонтом, о чем я упомяну в свое время.

Таким образом, я провел около восемнадцати месяцев в Лондоне, большую часть времени усердно работал и тратил на себя мало, за исключением посещения спектаклей и покупки книг. Мой друг Ральф держал меня в бедности; он был должен мне около двадцати семи фунтов, которые я теперь уже никогда не надеялся получить — огромная сумма из моих небольших заработков! Тем не менее я любил его, ибо он обладал многими приятными качествами. Однако я расширил свои знания, хотя нисколько не улучшил свое состояние; но я завел несколько очень изобретательных знакомств, чьи беседы были для меня весьма полезны, и немало читал.

Мы отплыли из Грейвсенда 23 июля 1726 года. О событиях во время плавания я отсылаю вас к моему дневнику, где вы найдете их все подробно описанными. Пожалуй, самая важная часть этого дневника — план, который можно в нем найти и который я составил в море для регулирования своего будущего поведения. Он тем более примечателен, что был составлен, когда я был так молод, и все же довольно верно соблюдался вплоть до самой старости.

Мы высадились в Филадельфии 11 октября, где я обнаружил различные перемены. Кит больше не был губернатором, его сменил майор Гордон; я встретил его идущим по улице как обычного гражданина; он, казалось, немного смутился, увидев меня, и прошел мимо, не сказав ни слова. Я был бы так же смущен, увидев мисс Рид, если бы ее друзья, справедливо отчаявшись в моем возвращении после получения моего письма, не убедили ее выйти замуж за другого, некоего Роджерса, гончара, что и произошло в мое отсутствие. Однако с ним она никогда не была счастлива и вскоре рассталась, отказываясь жить с ним или носить его имя, поскольку теперь говорили, что у него есть другая жена. Он был никчемным парнем, хотя и отличным мастером, что и послужило искушением для ее друзей; он залез в долги, сбежал в 1727 или 1728 году, уехал в Вест-Индию и там умер. У Кеймера появился дом получше, магазин, хорошо снабженный канцелярскими товарами, много новых шрифтов и несколько работников, хотя и не очень умелых, и, казалось, у него было много дел.

Мистер Денхем снял магазин на Уотер-стрит, где мы выставили наши товары; я усердно занимался делами, изучал бухгалтерию и за короткое время стал экспертом в торговле. Мы жили и питались вместе; он давал мне советы, как отец, искренне заботясь обо мне: я уважал и любил его, и мы могли бы продолжать работать вместе очень счастливо, но в начале февраля 1727 года, когда мне только исполнился двадцать один год, мы оба заболели. Моя болезнь была плевритом, который едва не свел меня в могилу; я сильно страдал, мысленно уже попрощался с жизнью и в то время был даже разочарован, когда обнаружил, что выздоравливаю, в некоторой степени сожалея, что мне теперь когда-нибудь придется снова пройти через всю эту неприятную работу. Я забыл, какая болезнь была у мистера Денхема; она мучила его долгое время и в конце концов свела в могилу. Он оставил мне небольшое наследство в устном завещании как знак своей доброты ко мне, и я снова остался один на один с широким миром, ибо магазин перешел под опеку его душеприказчиков, и моя работа у него закончилась. Мой зять Холмс, находившийся тогда в Филадельфии, посоветовал мне вернуться к своему ремеслу, а Кеймер соблазнил меня предложением высокого годового жалованья, чтобы я пришел и взял на себя управление его типографией, чтобы он мог лучше следить за своим магазином канцелярских товаров. Я слышал о нем плохие отзывы в Лондоне от его жены и ее друзей и не хотел иметь с ним больше никаких дел. Я хотел устроиться клерком к купцу, но, не найдя подходящего места, снова согласился на предложение Кеймера. В его доме я обнаружил таких работников: Хью Мередит, валлиец из Пенсильвании, тридцати лет, обученный сельским работам; он был честным, здравомыслящим, опытным человеком и любил читать, но был склонен к пьянству. Стивен Поттс, молодой сельский житель, совершеннолетний, обученный тому же, с необычайными природными способностями, большим остроумием и чувством юмора, но немного ленивый. С ними он договорился о крайне низкой недельной зарплате, которая должна была повышаться на шиллинг каждые три месяца по мере их совершенствования в деле; и ожидание этого высокого жалованья в будущем было тем, чем он их заманил. Мередит должен был работать на прессе, Поттс — переплетать книги, чему он, по договору, должен был их обучить, хотя сам не знал ни того, ни другого. Джон Сэвидж, ирландец, не обученный никакому ремеслу, чью службу на четыре года Кеймер выкупил у капитана корабля; он тоже должен был стать прессовщиком. Джордж Уэбб, оксфордский студент, чей срок службы на четыре года он также выкупил, намереваясь сделать его наборщиком (о нем подробнее позже), и Дэвид Гарри, деревенский мальчик, которого он взял в ученики.

Я вскоре понял, что намерение нанять меня на жалованье, гораздо более высокое, чем он привык платить, состояло в том, чтобы через меня обучить этих необученных, дешевых работников; и как только я их обучу (поскольку все они были связаны с ним контрактами), он сможет обойтись без меня. Тем не менее я работал очень весело, привел его типографию в порядок, которая была в большом беспорядке, и постепенно приучил его работников следить за своим делом и выполнять его лучше.

Было странно видеть оксфордского студента в положении купленного слуги; ему было не больше восемнадцати лет; он рассказал мне о себе следующее: он родился в Глостере, получил образование в грамматической школе и выделялся среди учеников некоторым видимым превосходством в исполнении своих ролей, когда они ставили пьесы; принадлежал к местному клубу острословов и написал несколько произведений в прозе и стихах, которые были напечатаны в глостерских газетах; оттуда был отправлен в Оксфорд; там он пробыл около года, но был не очень доволен, желая больше всего увидеть Лондон и стать актером. Наконец, получив свое ежеквартальное пособие в пятнадцать гиней, вместо того чтобы расплатиться с долгами, он уехал из города, спрятал свою мантию в кустах утесника и пешком отправился в Лондон, где, не имея друзей, чтобы посоветоваться, попал в плохую компанию, быстро потратил свои гинеи, не нашел способа попасть к актерам, оказался в нужде, заложил свою одежду и остался без хлеба. Идя по улице, очень голодный и не зная, что с собой делать, он получил в руки листовку вербовщика, предлагавшую немедленное содержание и поощрение тем, кто свяжет себя обязательством служить в Америке; он пошел прямо туда, подписал ученический договор, был посажен на корабль и приехал, так и не написав ни строчки своим друзьям, чтобы сообщить им, что с ним стало. Он был живым, остроумным, добродушным и приятным компаньоном, но ленивым, легкомысленным и неосмотрительным до крайности.