«Мемуары об экстраординарных популярных заблуждениях и безумии толпы»

Но, как и в Страсбурге, народное заблуждение длилось всего несколько месяцев и выгорело само собой; Калиостро забыл в опьянении успехом, что существует предел шарлатанству, который, будучи перейденным, вызывает недоверие. Когда он притворился, что вызывает духов из могилы, люди стали недоверчивы. Его обвинили в том, что он враг религии, отрицает Христа и является Вечным жидом. Он презирал эти слухи, пока они ограничивались немногими; но когда они распространились по всему городу, когда он перестал получать гонорары, когда его вечеринки были заброшены, а знакомые отворачивались, когда встречали его на улице, он счел, что самое время сменить место жительства.

ДОМ КАЛИОСТРО, ПАРИЖ.

К тому времени он утомился от провинции и обратил свои взоры к столице. По прибытии он объявил себя восстановителем египетского масонства и основателем новой философии. Благодаря своему другу, кардиналу де Рогану, он немедленно проник в высшее общество. Его успех как мага был совершенно необычайным: его посещали самые значительные лица того времени. Он хвастался тем, что способен, подобно розенкрейцерам, беседовать с элементарными духами, вызывать могущественных мертвецов из могил, превращать металлы и открывать тайные вещи благодаря особому покровительству Бога. Подобно доктору Ди, он призывал ангелов, чтобы те открыли будущее; и они являлись, беседуя с ним в кристаллах и под стеклянными колпаками. «Вряд ли, — говорится в «Биографии современников», — в Париже нашлась бы светская дама, которая не пожелала бы отужинать с тенью Лукреция в покоях Калиостро; военный офицер, который не захотел бы обсудить военное искусство с Цезарем, Ганнибалом или Александром; или адвокат или советник, который не стал бы спорить о правовых вопросах с призраком Цицерона». Эти свидания с усопшими стоили очень дорого, ибо, как говорил Калиостро, мертвые не встают из могил даром. Графиня, как обычно, проявляла всю свою изобретательность, чтобы поддержать репутацию мужа. Она пользовалась большой популярностью у своего пола, перед восторженной и изумленной аудиторией которого она подробно описывала чудесные способности Калиостро. Она говорила, что он может становиться невидимым, перемещаться по миру со скоростью мысли и находиться в нескольких местах одновременно.

Недолго прожив в Париже, он оказался замешан в знаменитом деле о королевском ожерелье. Его друг, кардинал де Роган, очарованный прелестями Марии-Антуанетты, пребывал в глубоком отчаянии из-за ее холодности и неудовольствия, которое она так часто выказывала по отношению к нему. В то время при дворе королевы состояла дама по имени Ла Мотт, которой кардинал имел глупость довериться. Мадам де ла Мотт, в свою очередь, попыталась сделать кардинала своим орудием и преуспела в своих планах более чем достаточно. В качестве камеристки или придворной дамы королевы она присутствовала при встрече ее величества с господином Бёмером, богатым парижским ювелиром, когда тот предложил на продажу великолепное бриллиантовое ожерелье стоимостью 1 600 000 франков, или около 64 000 фунтов стерлингов. Королева была в восхищении, но отпустила ювелира, выразив сожаление, что она слишком бедна, чтобы купить его. Мадам де ла Мотт задумала план завладеть этим дорогостоящим украшением и решила сделать кардинала де Рогана инструментом для его осуществления. Она добилась встречи с ним и, притворившись, что сочувствует его горю из-за немилости королевы, сказала, что знает способ, как он может вернуть ее расположение. Затем она упомянула об ожерелье и о печали королевы, которая не может позволить себе его купить. Кардинал, который был столь же богат, сколь и глуп, немедленно предложил купить ожерелье и подарить его королеве. Мадам де ла Мотт посоветовала ему ни в коем случае не делать этого, так как он тем самым оскорбит ее величество. Его план должен был состоять в том, чтобы убедить ювелира продать украшение королеве в кредит и принять ее долговое обязательство на сумму, подлежащую уплате в определенный срок, который будет согласован позднее. Кардинал охотно согласился на это предложение и поручил ювелиру составить соглашение, пообещав получить подпись королевы. Он передал документ мадам де ла Мотт, которая вскоре вернула его с надписью на полях: «Bon, bon—approuvé—Marie Antoinette». В то же время она сказала ему, что королева весьма довольна его поведением в этом деле и назначит ему встречу в садах Версаля, где подарит ему цветок в знак своего расположения. Кардинал показал поддельный документ ювелиру, получил ожерелье и передал его в руки мадам де ла Мотт. До сих пор все шло хорошо. Ее следующей целью было успокоить кардинала, который с нетерпением ожидал обещанного свидания со своей королевской госпожой. В то время в Париже жила молодая женщина по имени Д’Олива, известная своим сходством с королевой; и мадам де ла Мотт, пообещав щедрое вознаграждение, без труда убедила ее сыграть роль Марии-Антуанетты и встретиться с кардиналом де Роганом в вечерних сумерках в садах Версаля. Встреча состоялась. Кардинал был обманут неверным светом, поразительным сходством самозванки и собственными надеждами; получив цветок от мадемуазель Д’Олива, он отправился домой с более легким сердцем, чем когда-либо за многие дни.

Со временем подделка подписи королевы была обнаружена. Ювелир Бёмер немедленно назвал кардинала де Рогана и мадам де ла Мотт лицами, с которыми он вел переговоры, и оба они были арестованы и брошены в Бастилию. Ла Мотт подверглась строгому допросу, и в результате ее показаний, изобличающих Калиостро, он был схвачен вместе с женой и также отправлен в Бастилию. История, связанная с таким скандалом, неизбежно вызвала огромное любопытство. В Париже только и говорили, что о королевском ожерелье, строя догадки о виновности или невиновности различных замешанных лиц. Муж мадам де ла Мотт бежал в Англию и, по мнению многих, увез ожерелье с собой, где и распродал его разным ювелирам небольшими партиями. Однако мадам де ла Мотт настаивала, что доверила его Калиостро, который захватил его и разобрал на части, чтобы «приумножить сокровища своего огромного, несравненного состояния». Она отзывалась о нем как об «эмпирике, жалком алхимике, мечтателе о философском камне, лжепророке, осквернителе истинной веры, самозваном графе Калиостро!». Она также заявила, что именно он изначально задумал проект разорения кардинала де Рогана; что он убедил ее, применив некое магическое влияние на ее разум, помочь и содействовать этому плану; и что он — грабитель, мошенник и колдун!

После того как все обвиняемые провели в Бастилии более шести месяцев, начался суд. После заслушивания показаний свидетелей Калиостро, как главному виновнику, было предложено выступить в свою защиту. Его слушали с затаенным дыханием. Он принял театральную позу и начал так: «Я угнетен! Я обвиняем! Я оклеветан! Заслужил ли я такую участь? Я заглядываю в свою совесть и нахожу там мир, в котором мне отказывают люди! Я много путешествовал — меня знают по всей Европе и в значительной части Азии и Африки. Я везде проявлял себя как друг моих ближних. Мои знания, мое время, мое состояние всегда были направлены на облегчение страданий. Я изучал и практиковал медицину, но никогда не унижал это благороднейшее и утешительнейшее из искусств никакими корыстными спекуляциями. Всегда отдавая и никогда не получая, я сохранил свою независимость. Я даже дошел до того, что отвергал милости королей. Я безвозмездно давал свои лекарства и советы богатым; бедные получали от меня и лекарства, и деньги. Я никогда не делал долгов, и мои нравы чисты и непорочны». После еще многих подобных самовосхвалений он стал жаловаться на великие лишения, которые перенес, будучи разлученным на столько месяцев со своей невинной и любящей женой, которая, как ему дали понять, была задержана в Бастилии и, возможно, закована в цепи в нездоровом подземелье. Он безоговорочно отрицал, что у него было ожерелье или что он когда-либо видел его; и чтобы заглушить слухи и обвинения против него, которые, возможно, возникли из-за его собственной скрытности в отношении событий его жизни, он выразил готовность удовлетворить любопытство публики и дать ясный и полный отчет о своей карьере. Затем он рассказал романтическую и невероятную историю, которая никого не убедила. Он сказал, что не знает ни места своего рождения, ни имен своих родителей, но что провел младенчество в Медине, в Аравии, и воспитывался под именем Ахарат. Он жил во дворце Великого муфтия в этом городе, и у него всегда было три слуги, прислуживавшие ему, помимо наставника по имени Алтотас. Этот Алтотас очень любил его и рассказывал, что его отец и мать, которые были христианами и дворянами, умерли, когда ему было три месяца от роду, и оставили его на попечение муфтия. Он никогда, по его словам, не мог узнать их имен, ибо всякий раз, когда он задавал Алтотасу этот вопрос, ему отвечали, что знать это для него опасно. Некоторые неосторожные выражения, оброненные наставником, дали ему повод думать, что они были с Мальты. В возрасте двенадцати лет он начал свои путешествия и выучил различные языки Востока. Он три года оставался в Мекке, где шериф, или губернатор, проявлял к нему столько доброты и говорил с ним так нежно и ласково, что он иногда думал, что этот человек — его отец. Он расстался с этим добрым человеком со слезами на глазах и никогда больше его не видел; но он был убежден, что даже в тот момент был обязан его заботе всеми благами, которыми пользовался. Всякий раз, прибывая в какой-либо город Европы или Азии, он обнаруживал, что на его имя открыт счет у главных банкиров или купцов. Он мог получать от них суммы в тысячи и сотни тысяч; и никто никогда не задавал вопросов, кроме его имени. Ему стоило только произнести слово «Ахарат», как все его нужды удовлетворялись. Он твердо верил, что шериф Мекки был тем другом, которому он всем обязан. Это был секрет его богатства, и ему не было нужды прибегать к мошенничеству ради пропитания. Ему не стоило труда красть бриллиантовое ожерелье, когда у него было достаточно богатства, чтобы купить столько, сколько он пожелает, и притом более великолепных, чем те, что когда-либо носила королева Франции. Что касается других обвинений, выдвинутых против него мадам де ла Мотт, у него был короткий ответ. Она назвала его эмпириком. Это слово было ему не чуждо. Если оно означало человека, который, не будучи врачом, обладал некоторыми знаниями в медицине и не брал платы — который лечил и богатых, и бедных, не беря денег ни с тех, ни с других, — то он признавал, что был таким человеком, что он был эмпириком. Она также назвала его жалким алхимиком. Был ли он алхимиком или нет, эпитет «жалкий» мог быть применен только к тем, кто попрошайничал и пресмыкался, а он никогда не делал ни того, ни другого. Что касается того, что он был мечтателем о философском камне, то, каковы бы ни были его мнения на этот счет, он хранил молчание и никогда не докучал публике своими мечтами. Затем, что касается того, что он был лжепророком, то он не всегда был таковым; ибо он предсказал кардиналу де Рогану, что мадам де ла Мотт окажется опасной женщиной, и результат подтвердил это предсказание. Он отрицал, что был осквернителем истинной веры или что когда-либо стремился вызвать презрение к религии; напротив, он уважал религию каждого человека и никогда не вмешивался в нее. Он также отрицал, что был розенкрейцером или что когда-либо притворялся, будто ему триста лет, или что у него на службе был человек в течение ста пятидесяти лет. В заключение он сказал, что каждое утверждение, сделанное мадам де ла Мотт в отношении него, было ложным и что она была mentiris impudentissime, каковые два слова он просил ее адвоката перевести для нее, поскольку было невежливо говорить ей это по-французски.

Такова была суть его необычайного ответа на предъявленные ему обвинения; ответа, который убедил тех, кто раньше сомневался, что он был одним из самых наглых самозванцев, когда-либо ступавших на путь обмана. Затем были выслушаны адвокаты кардинала де Рогана и мадам де ла Мотт. Поскольку стало ясно, что кардинал сам был жертвой гнусного заговора, а доказательств против Калиостро не было, оба они были оправданы. Мадам де ла Мотт была признана виновной и приговорена к публичной порке и клеймению раскаленным железом на спине.

Затем Калиостро и его жена были освобождены из-под стражи. Обратившись к офицерам Бастилии за бумагами и вещами, которые были изъяты в его квартире, он обнаружил, что многие из них исчезли. Вследствие этого он подал иск против них для возвращения своих рукописей и небольшой части порошка трансмутации. Прежде чем дело было решено, он получил приказ покинуть Париж в течение двадцати четырех часов. Опасаясь, что если его снова заключат в подземелья Бастилии, он больше никогда не увидит дневного света, он немедленно уехал и направился в Англию. По прибытии в Лондон он познакомился с печально известным лордом Джорджем Гордоном, который горячо поддержал его дело и поместил письмо в публичных газетах, критикуя поведение королевы Франции в деле об ожерелье и утверждая, что именно она была виновной стороной. За это письмо лорд Джордж подвергся судебному преследованию по иску французского посла, был признан виновным в клевете и приговорен к штрафу и длительному тюремному заключению.

Впоследствии Калиостро с графиней путешествовали по Италии, где в 1789 году были арестованы папским правительством и приговорены к смерти. Обвинения против него заключались в том, что он был масоном, еретиком и колдуном. Этот неоправданный приговор был впоследствии заменен на пожизненное заключение в замке Святого Ангела. Его жене было позволено избежать более сурового наказания, заточив себя в монастырь. Калиостро прожил недолго. Потеря свободы угнетала его разум — накопившиеся несчастья подорвали его здоровье и сломили дух, и он скончался в начале 1790 года. Его участь, возможно, была не лучше той, которую он заслужил, но невозможно не чувствовать, что его приговор за вмененные преступления был в высшей степени позорен для правительства, которое его вынесло.

Современное состояние алхимии.

Теперь мы закончили список лиц, которые наиболее отличились в этом невыгодном занятии. Среди них есть люди всех рангов, характеров и положений: ищущий истину, но заблуждающийся философ; честолюбивый принц и нуждающийся дворянин, которые верили в нее; а также расчетливый шарлатан, который не верил в нее, а лишь сделал притязание на нее средством обмана своих ближних и жизни за счет их доверчивости. Один или несколько представителей всех этих классов будут найдены на предыдущих страницах. Из записей об их жизни будет видно, что это заблуждение было не совсем бесполезным. Люди, стремясь достичь слишком многого, не всегда перехитряют самих себя; если они не могут добраться до недоступной горной вершины, они, возможно, могут дойти до середины пути и подобрать по дороге некоторые крупицы мудрости и знаний. Полезная наука химия немало обязана своей ложной сестре — алхимии. В поисках невозможного было сделано много ценных открытий, которые в противном случае могли бы оставаться скрытыми еще столетия. Роджер Бэкон, разыскивая философский камень, открыл порох, еще более необычайное вещество. Ван Гельмонт, в том же поиске, открыл свойства газа; Гебер сделал открытия в химии, которые были столь же важны; а Парацельс, среди своих постоянных видений о трансмутации металлов, обнаружил, что ртуть является средством от одной из самых отвратительных и мучительных болезней, поражающих человечество.

В наши дни в Европе мало упоминается о каких-либо новых приверженцах этой науки, хотя утверждается, что один или два наших самых выдающихся ученых не считают это занятие столь абсурдным и тщетным, как это обычно считалось в последнее время. Вера в колдовство, которая едва ли более абсурдна, все еще сохраняется в народном сознании; но немногие настолько доверчивы, чтобы верить, что какой-либо эликсир может заставить человека жить столетиями или превратить все наше железо и олово в золото. Можно сказать, что алхимия в Европе почти полностью изжила себя; но на Востоке она все еще процветает в такой же славе, как и прежде. Недавние путешественники постоянно упоминают о ней, особенно в Китае, Индостане, Персии, Татарии, Египте и Аравии.

СОВРЕМЕННЫЕ ПРОРОЧЕСТВА.

Эпидемический страх перед концом света несколько раз охватывал народы. Самым примечательным был тот, что охватил христианский мир около середины X века. Множество фанатиков появилось в то время во Франции, Германии и Италии, проповедуя, что тысяча лет, предсказанные в Апокалипсисе как срок существования мира, вот-вот истекут и что Сын Человеческий явится в облаках, чтобы судить праведных и неправедных. Церковь, по-видимому, не поощряла это заблуждение, но оно тем не менее быстро распространилось среди народа.

Contents

Ожидалось, что местом последнего суда станет Иерусалим. В 999 году число паломников, направлявшихся на восток, чтобы дождаться пришествия Господа в этом городе, было так велико, что их сравнивали с опустошительной армией. Большинство из них продали свои товары и имущество, прежде чем покинуть Европу, и жили на вырученные средства на Святой земле. Здания всякого рода были предоставлены разрушению. Считалось бесполезным ремонтировать их, когда конец света был так близок. Многие благородные постройки были намеренно снесены. Даже церкви, обычно так хорошо поддерживаемые, разделили общую запущенность. Рыцари, горожане и крепостные путешествовали на восток вместе, беря с собой жен и детей, распевая псалмы по пути и с испуганными глазами глядя на небо, которое, как они ожидали, каждую минуту должно было открыться, чтобы позволить Сыну Божьему сойти во славе Своей.

В течение тысячного года число паломников увеличивалось. Большинство из них были поражены ужасом, как чумой. Каждое явление природы наполняло их тревогой. Гроза заставляла их всех опускаться на колени посреди пути. Было мнение, что гром — это голос Божий, возвещающий день суда. Многие ожидали, что земля откроется и отдаст своих мертвецов по этому звуку. Каждый метеор в небе, увиденный в Иерусалиме, выводил все христианское население на улицы плакать и молиться. Паломники в пути были в такой же тревоге:

«Когда ночью огненный шар

Порой срывался с небесного свода,

И чертил в падении длинный огненный след,

Толпа прерывала свой одинокий путь».

Фанатичные проповедники поддерживали пламя ужаса. Каждая падающая звезда давала повод для проповеди, в которой величие приближающегося суда было главной темой.

Появление комет часто считалось предвестием скорой гибели этого мира. Часть этого убеждения существует до сих пор; но на комету больше не смотрят как на знак, а как на орудие разрушения. Совсем недавно, в 1832 году, величайшая тревога распространилась по континенту Европы, особенно в Германии, из-за опасения, что комета, появление которой тогда предсказали астрономы, уничтожит землю. Опасность для нашего земного шара серьезно обсуждалась. Многие люди воздерживались от начала или завершения каких-либо дел в течение того года исключительно из-за опасения, что эта ужасная комета разнесет нас и наш мир вдребезги.

Во времена великих эпидемий люди часто верили пророчествам обезумевших фанатиков о том, что настал конец света. Доверчивость всегда наиболее велика во времена бедствий. Во время великой чумы, которая опустошила всю Европу между 1345 и 1350 годами, повсеместно считалось, что конец света близок. Мнимых пророков можно было найти во всех главных городах Германии, Франции и Италии, предсказывающих, что в течение десяти лет протрубит труба архангела и Спаситель явится в облаках, чтобы призвать землю на суд.

Немалое смятение было вызвано в Лондоне в 1736 году пророчеством знаменитого Уистона о том, что мир будет уничтожен в том году, 13 октября. Толпы людей вышли в назначенный день в Ислингтон, Хэмпстед и на поля между ними, чтобы увидеть разрушение Лондона, которое должно было стать «началом конца». Сатирический отчет об этом безумии приведен в «Смеси» Свифта, том III, под названием «Правдивое и верное повествование о том, что произошло в Лондоне по случаю слуха о Дне Суда». Аутентичное повествование об этом заблуждении было бы интересным; но на этот торжественный каламбур Поупа и Гея нельзя полагаться.

В 1761 году жители Лондона были встревожены двумя толчками землетрясения и пророчеством о третьем, который должен был уничтожить их окончательно. Первый толчок ощущался 8 февраля и обрушил несколько дымоходов в окрестностях Лаймхауса и Поплара; второй произошел 8 марта и ощущался главным образом на севере Лондона, в направлении Хэмпстеда и Хайгейта. Вскоре стало общим замечанием, что между толчками был ровно месяц интервала; и один полоумный малый по имени Белл, солдат лейб-гвардии, был настолько впечатлен идеей, что через месяц будет третий, что совсем лишился рассудка и бегал по улицам, предсказывая разрушение Лондона 5 апреля. Большинство людей думали, что «первое» было бы более подходящим днем; но нашлись тысячи тех, кто уверенно верил в предсказание и принимал меры, чтобы вывезти себя и свои семьи с места надвигающегося бедствия. По мере приближения страшного дня волнение становилось все сильнее, и огромное количество доверчивых людей устремилось во все деревни в радиусе двадцати миль, ожидая гибели Лондона. Ислингтон, Хайгейт, Хэмпстед, Харроу и Блэкхит были переполнены охваченными паникой беглецами, которые платили непомерные цены за жилье домовладельцам этих безопасных убежищ. Те, кто не мог позволить себе платить за жилье в этих местах, оставались в Лондоне до двух-трех дней до назначенного времени, а затем разбивали лагерь на окрестных полях, ожидая ужасного толчка, который должен был сравнять их высокий город с землей. Как это случалось во время подобной паники во времена Генриха VIII, страх стал заразительным, и сотни тех, кто смеялся над предсказанием неделю назад, паковали свои вещи, когда видели, что другие делают то же самое, и спешили прочь. Река считалась местом большой безопасности, и все торговые суда в порту были заполнены людьми, которые провели ночь с 4 на 5 число на борту, ожидая каждую секунду увидеть, как собор Святого Павла пошатнется, а башни Вестминстерского аббатства закачаются на ветру и упадут среди облака пыли. Большая часть беглецов вернулась на следующий день, убедившись, что пророк был лжецом; но многие сочли более благоразумным подождать неделю, прежде чем доверять свои драгоценные конечности Лондону. Белл вскоре потерял всякое доверие и даже самыми доверчивыми рассматривался как простой сумасшедший. Он пытался делать другие пророчества, но никто не был ими обманут; и несколько месяцев спустя он был помещен в психиатрическую лечебницу.

Панический страх перед концом света охватил добрых людей Лидса и его окрестностей в 1806 году. Он возник из-за следующих обстоятельств. Курица в близлежащей деревне снесла яйца, на которых были начертаны слова: «Христос грядет». Огромное количество людей посетило это место и осмотрело эти чудесные яйца, убежденные, что день суда близок. Подобно морякам в шторм, ожидающим каждую секунду пойти ко дну, верующие внезапно стали религиозными, неистово молились и льстили себе, что раскаиваются в своих злых путях. Но простая история вскоре положила им конец и полностью погасила их религию. Некоторые джентльмены, услышав об этом деле, отправились в одно прекрасное утро и застали бедную курицу в момент снесения одного из ее чудесных яиц. Они вскоре установили вне всякого сомнения, что яйцо было начертано какими-то едкими чернилами и жестоко втиснуто обратно в тело птицы. При этом объяснении те, кто молился, теперь смеялись, и мир продолжал вращаться так же весело, как и прежде.

Во время чумы в Милане в 1630 году, столь трогательное описание которой оставил нам Рипамонте в своем интересном труде «De Peste Mediolani», люди в своем бедствии с жадностью прислушивались к предсказаниям астрологов и других самозванцев. Довольно странно, что чума была предсказана за год до ее начала. Поскольку в 1628 году появилась большая комета, мнения астрологов разделились по поводу нее. Некоторые настаивали, что это предвестник кровавой войны; другие утверждали, что она предсказывает великий голод; но большинство, основывая свое суждение на ее бледном цвете, думали, что она предвещает эпидемию. Исполнение их предсказания принесло им большую славу, пока свирепствовала чума.

Ходили и другие пророчества, которые, как утверждалось, были сделаны сотни лет назад. Они оказали самое пагубное влияние на умы простолюдинов, так как внушили веру в фатализм. Отнимая надежду на выздоровление — этот величайший бальзам при любой болезни, — они утроили опустошительность эпидемии. Одно странное предсказание почти свело несчастных людей с ума. Древнее двустишие, веками хранившееся в преданиях, предрекало, что в 1630 году дьявол отравит весь Милан. Рано утром в апреле, еще до того, как эпидемия достигла своего пика, прохожие были удивлены, увидев, что все двери на главных улицах города помечены странным пятном, как будто к ним прижали губку, пропитанную гнойным веществом чумных язв. Все население быстро пришло в движение, чтобы заметить странное явление, и величайшая тревога быстро распространилась. Были приняты все меры, чтобы обнаружить виновных, но тщетно. Наконец вспомнили древнее пророчество, и во всех церквях возносились молитвы, чтобы козни Злого были сокрушены. Многие люди были того мнения, что эмиссары иностранных держав были наняты для распространения инфекционного яда по городу; но подавляющее большинство было убеждено, что силы ада вступили в заговор против них и что инфекция распространяется сверхъестественными силами. Тем временем чума страшно усиливалась. Недоверие и тревога овладели каждым умом. Считалось, что все отравлено Дьяволом: воды в колодцах, стоящий хлеб на полях и фрукты на деревьях. Верили, что все предметы, к которым прикасаются, отравлены: стены домов, мостовые улиц и сами ручки дверей. Население было доведено до степени неуправляемой ярости. Велась строгая слежка за эмиссарами Дьявола, и любому человеку, который хотел избавиться от врага, стоило только сказать, что он видел, как тот мажет дверь мазью; его судьбой была верная смерть от рук толпы. Старик, которому было за восемьдесят лет, ежедневный посетитель церкви Святого Антония, был замечен, когда, поднявшись с колен, вытирал полой своего плаща табурет, на который собирался сесть. Тотчас поднялся крик, что он мажет сиденье ядом. Толпа женщин, которыми была переполнена церковь, схватила немощного старика и потащила его за волосы, с ужасными клятвами и проклятиями. Его волокли таким образом по грязи к дому городского судьи, чтобы его подвергли пытке и заставили выдать сообщников; но он скончался по дороге. Многие другие жертвы были принесены в жертву народной ярости. Некий Мора, который, по-видимому, был наполовину химиком, наполовину цирюльником, был обвинен в сговоре с Дьяволом с целью отравить Милан. Его дом был окружен, и было найдено множество химических препаратов. Бедняга утверждал, что они предназначались как средства защиты от инфекции; но некоторые врачи, которым их представили, объявили, что это яд. Мора был подвергнут пытке, на которой долгое время настаивал на своей невиновности. Наконец, когда его мужество было сломлено пытками, он признался, что был в сговоре с Дьяволом и иностранными державами, чтобы отравить весь город; что он мазал двери и заражал фонтаны с водой. Он назвал несколько человек своими сообщниками, которые были схвачены и подвергнуты такой же пытке. Все они были признаны виновными и казнены. Дом Моры был срыт до основания, а на этом месте воздвигнута колонна с надписью, увековечивающей его вину.

Пока общественное сознание было наполнено этими удивительными событиями, чума продолжала усиливаться. Толпы, которые собирались, чтобы стать свидетелями казней, распространяли инфекцию друг среди друга. Но ярость их страстей и степень их доверчивости шли в ногу с силой чумы; верили каждой чудесной и нелепой истории. Одна, в частности, занимала их, вытеснив на долгое время все остальные. Видели самого Дьявола. Он снял дом в Милане, в котором готовил свои ядовитые мази и поставлял их своим эмиссарам для распространения. Один человек размышлял над такими рассказами, пока не стал твердо убежден, что дикие ночи его собственного воображения были реальностью. Он расположился на рыночной площади Милана и рассказывал следующую историю толпам, которые собирались вокруг него. Он стоял, говорил он, у дверей собора поздно вечером; и когда никого не было поблизости, он увидел темную колесницу, запряженную шестью белоснежными лошадьми, остановившуюся прямо рядом с ним. За колесницей следовала многочисленная свита слуг в темных ливреях, верхом на темных конях. В колеснице сидел высокий незнакомец величественного вида; его длинные черные волосы развевались на ветру — огонь сверкал из его больших черных глаз, и завиток невыразимого презрения застыл на его губах. Вид незнакомца был настолько величественным, что он был поражен и дрожал от страха, когда смотрел на него. Его цвет лица был гораздо темнее, чем у любого человека, которого он когда-либо видел, а атмосфера вокруг него была горячей и удушливой. Он сразу понял, что это существо из другого мира. Незнакомец, видя его трепет, мягко, но величественно попросил его сесть рядом с ним. У него не было сил отказаться, и прежде чем он хорошо осознал, что двинулся, он оказался в колеснице. Они поехали вперед со скоростью ветра, незнакомец не произносил ни слова, пока они не остановились перед дверью на главной улице Милана. На улице была толпа людей, но, к его великому удивлению, никто, казалось, не замечал необычного экипажа и его многочисленной свиты. Из этого он заключил, что они были невидимы. Дом, у которого они остановились, казался лавкой, но внутри он был похож на огромный полуразрушенный дворец. Он прошел со своим таинственным проводником через несколько больших и тускло освещенных комнат. В одной из них, окруженной огромными мраморными колоннами, собрался сенат призраков, обсуждавший ход чумы. Другие части здания были окутаны густейшей тьмой, освещаемой временами вспышками молний, которые позволяли ему различить множество насмехающихся и болтающих скелетов, бегающих вокруг и преследующих друг друга или играющих в чехарду через спины друг друга. В задней части особняка был дикий, необработанный участок земли, посреди которого возвышалась черная скала. Вниз по ее склонам с ужасным шумом низвергался поток ядовитой воды, который, просачиваясь через почву, проникал ко всем источникам города и делал их непригодными для использования. После того как ему все это показали, незнакомец привел его в другую большую комнату, наполненную золотом и драгоценными камнями, все из которых он предложил ему, если он преклонит колени и поклонится ему, и согласится помазать двери и дома Милана ядовитой мазью, которую он протянул ему. Теперь он понял, что это Дьявол, и в тот момент искушения молился Богу дать ему силы сопротивляться. Его молитва была услышана — он отказался от взятки. Незнакомец ужасно нахмурился на него — громкий удар грома разразился над его головой — яркая молния сверкнула в его глазах, и в следующее мгновение он обнаружил, что стоит один у крыльца собора. Он повторял эту странную историю изо дня в день, без всяких изменений, и все население твердо верило в ее истинность. Повторные поиски предпринимались, чтобы обнаружить таинственный дом, но все тщетно. Человек указывал на несколько домов как на похожие, которые были обысканы полицией; но Демона Эпидемии не удалось найти, ни зала призраков, ни ядовитого фонтана. Но умы людей были настолько впечатлены этой идеей, что десятки свидетелей, полубезумных от болезни, выходили вперед, чтобы поклясться, что они тоже видели дьявольского незнакомца и слышали его колесницу, запряженную белоснежными скакунами, грохочущую по улицам в полночь со звуком громче грома.

Количество людей, которые признавались, что были наняты Дьяволом для распространения яда, почти невероятно. Эпидемическое безумие было повсюду, которое казалось таким же заразным, как и чума. Воображение было таким же расстроенным, как и тело, и день за днем люди добровольно выходили вперед, чтобы обвинить себя. У них обычно были признаки болезни, и некоторые умирали прямо во время исповеди.

Во время великой чумы в Лондоне в 1665 году люди с такой же жадностью слушали предсказания шарлатанов и фанатиков. Дефо говорит, что в то время люди были более склонны к пророчествам и астрономическим заклинаниям, снам и старушечьим сказкам, чем когда-либо до или после. Альманахи и их предсказания ужасно пугали их. Даже за год до начала чумы они были сильно встревожены кометой, которая тогда появилась, и предвидели, что за ней последуют голод, эпидемия или пожар. Энтузиасты, пока болезнь еще не сделала больших успехов, бегали по улицам, предсказывая, что через несколько дней Лондон будет уничтожен.

Еще более примечательный случай веры в предсказания произошел в Лондоне в 1524 году. Город в то время кишел гадалками и астрологами, к которым ежедневно обращались люди всех слоев общества по поводу секретов будущего. Еще в июне 1523 года несколько из них сошлись в предсказании, что 1 февраля 1524 года воды Темзы поднимутся до такой высоты, что затопят весь город Лондон и смоют десять тысяч домов. Пророчество встретило безоговорочную веру. Оно повторялось с величайшей уверенностью месяц за месяцем, пока не было вызвано такое беспокойство, что многие семьи упаковали свои вещи и переехали в Кент и Эссекс. По мере приближения времени число этих эмигрантов увеличивалось. В январе можно было видеть толпы рабочих, за которыми следовали их жены и дети, бредущие пешком в деревни в пределах пятнадцати или двадцати миль, чтобы дождаться катастрофы. Люди высшего класса также были видны в фургонах и других транспортных средствах, направлявшихся с той же целью. К середине января по меньшей мере двадцать тысяч человек покинули обреченный город, оставив лишь голые стены своих домов, чтобы их смыло надвигающимися наводнениями. Многие из более богатых поселились на высотах Хайгейта, Хэмпстеда и Блэкхита; а некоторые возвели палатки так далеко, как Уолтемское аббатство на севере и Кройдон на юге от Темзы. Болтон, приор собора Святого Варфоломея, был настолько встревожен, что воздвиг за очень большую плату нечто вроде крепости в Харроу-он-зе-Хилл, которую снабдил провизией на два месяца. 24 января, за неделю до страшного дня, который должен был увидеть разрушение Лондона, он переехал туда с братьями и служителями монастыря и всем своим домохозяйством. Множество лодок было перевезено в фургонах в его крепость, обильно снабженных опытными гребцами, на случай, если наводнение, достигнув такой высоты, как Харроу, заставит их искать место для отдыха дальше. Многие богатые горожане молили разделить его убежище; но приор, с благоразумной предусмотрительностью, допустил только своих личных друзей и тех, кто привез запасы съестного для блокады.

Наконец утро, чреватое судьбой Лондона, забрезжило на востоке. Изумленные толпы были на ногах с раннего часа, чтобы наблюдать за подъемом вод. Наводнение, как предсказывалось, будет постепенным, а не внезапным; так что они ожидали, что у них будет достаточно времени, чтобы спастись, как только они увидят, как лоно старой Темзы вздымается выше обычной отметки. Но большинство было слишком встревожено, чтобы полагаться на это, и считало себя в большей безопасности в десяти или двадцати милях оттуда. Темза, не обращая внимания на глупые толпы на своих берегах, текла тихо, как и прежде. Прилив спал в обычный час, поднялся до обычной высоты, а затем снова спал, как будто двадцать астрологов не давали своих слов в обратном. Пустыми были их лица, когда приближался вечер, и такими же пустыми становились лица горожан при мысли, что они выставили себя такими дураками. Наконец наступила ночь, и упрямая река не подняла свои воды, чтобы смыть даже один дом из десяти тысяч. Тем не менее люди боялись ложиться спать. Многие сотни оставались на ногах до рассвета следующего дня, чтобы потоп не застал их врасплох, как вор в ночи.

На следующее утро серьезно обсуждалось, не было бы целесообразно окунуть лжепророков в реку. К счастью для них, они придумали уловку, которая умерила народную ярость. Они заявили, что из-за ошибки (очень незначительной) в одной маленькой цифре они назначили дату этого ужасного наводнения на целое столетие раньше. Звезды были правы в конце концов, а они, заблуждающиеся смертные, ошиблись. Нынешнее поколение лондонцев было в безопасности, и Лондон будет смыт не в 1524, а в 1624 году. При этом объявлении Болтон, приор, разобрал свою крепость, и уставшие эмигранты вернулись.

Очевидец великого пожара в Лондоне, в отчете, хранящемся среди рукописей Харли в Британском музее и опубликованном в трудах Королевского общества антиквариев, рассказывает еще один пример доверчивости лондонцев. Автор, который сопровождал герцога Йоркского день за днем через район, включенный между Флит-бриджем и Темзой, заявляет, что в их усилиях сдержать продвижение пламени они были сильно затруднены суеверием людей. Матушка Шиптон в одном из своих пророчеств сказала, что Лондон будет превращен в пепел, и они отказывались предпринимать какие-либо усилия, чтобы предотвратить это. Сын известного сэра Кенелма Дигби, который также был претендентом на дар пророчества, убедил их, что никакая сила на земле не может предотвратить исполнение предсказания; ибо было написано в великой книге судьбы, что Лондон должен быть уничтожен. Сотни людей, которые могли бы оказать ценную помощь и спасти целые приходы от опустошения, сложили руки и смотрели. Столько же других предавались, с меньшими угрызениями совести, грабежу города, который они не могли спасти.

В пророчества в Матушки Шиптон до сих пор верят во многих сельских районах Англии. В коттеджах и залах для слуг ее репутация велика; и она правит, самая популярная из британских пророков, среди всех необразованных или полуобразованных слоев общества. Обычно считается, что она родилась в Нэрсборо в правление Генриха VII и продала свою душу Дьяволу за способность предсказывать будущие события. Хотя при жизни на нее смотрели как на ведьму, она все же избежала участи ведьмы и мирно скончалась в своей постели в преклонном возрасте, недалеко от Клифтона в Йоркшире. Говорят, что на кладбище того места ей был воздвигнут камень в память с такой эпитафией:

«Здесь лежит та, кто никогда не лгала,

Чье мастерство часто было испытано:

Ее пророчества будут все еще жить,

И вечно хранить ее имя живым».

«Ни дня не проходило, — говорит ее традиционная биография, — чтобы она не рассказывала что-то примечательное, что требовало самого серьезного рассмотрения. Люди стекались к ней отовсюду, так велика была ее слава. Они шли к ней всех сортов, и старые, и молодые, богатые и бедные, особенно молодые девицы, чтобы разрешить свои сомнения относительно грядущих вещей; и все возвращались удивительно удовлетворенными объяснениями, которые она давала на их вопросы». Среди прочих ходил аббат Беверли, которому она предсказала подавление монастырей Генрихом VIII, его брак с Анной Болейн, костры для еретиков в Смитфилде и казнь Марии, королевы Шотландии. Она также предсказала воцарение Якова I, добавив, что с ним,

«С холодного Севера

Всякое зло выйдет».

Во время последующего визита она произнесла еще одно пророчество, которое, по мнению ее верующих, все еще остается неисполненным, но может быть ожидаемо к реализации в течение нынешнего столетия:

«Придет время, когда моря крови

Смешаются с большим потоком.

Великий шум будет слышен — великие крики и вопли,

И моря будут греметь громче небес;

Тогда три льва будут сражаться с тремя и принесут

Радость народу, честь королю.

Как только этот огненный год пройдет,

Мир будет тогда, как прежде;

Изобилие будет повсюду найдено,

И люди мечами будут пахать землю».

Но самое известное из всех ее пророчеств — это то, что относится к Лондону. Тысячи людей до сих пор содрогаются при мысли о бедах, которые должны обрушиться на это несчастное королевство, когда Лондон и Хайгейт будут соединены одной непрерывной линией домов. Это соединение, которое, если страсть к строительству продлится еще долго в той же пропорции, что и прежде, обещает быть скоро осуществленным, было предсказано ею незадолго до смерти. Революции — падение могущественных монархов и пролитие много крови должны ознаменовать это событие. Сами ангелы, опечаленные нашими бедами, должны отвернуться и плакать о злосчастной Британии.

Но как бы ни была велика слава матушки Шиптон, в списке британских пророков она занимает лишь второе место. Мерлин, могучий Мерлин, стоит особняком в своем высоком превосходстве — первый и величайший. Как поет старый Дрейтон в своем «Поли-Ольбионе»:

«О Мерлине и его искусстве разве не слышал какой край?

Мир будет полон Мерлина каждый год.

Тысячу долгих лет его пророчества звучат,

И едва ли закончатся, пока не настанет конец самому времени».

Спенсер в своей божественной поэме дал нам мощное описание этого прославленного провидца —

«который обладал в магии большей проницательностью,

Чем кто-либо из живущих до него или после».

Ибо он словами мог вызвать с небес

И солнце, и луну, и заставить их повиноваться ему;

Сушу превратить в море, а море — в сухую землю,

И темную ночь он также мог обратить в день —

Огромные полчища людей он мог в одиночку устрашить.

И полчища людей, и ничтожнейшие вещи мог он создавать,

Когда ему угодно было устрашить своих врагов,

Так что по сей день, от ужаса перед его именем,

Демоны дрожат, когда кто-нибудь называет им его имя.

И люди говорят, что не был он сыном

Смертного отца или иного живущего существа,

Но чудесным образом зачат и рожден

Ложной иллюзией коварного духа

От прекрасной монахини».

В этих стихах поэт сохранил народное поверье относительно Мерлина, который, как принято считать, был современником Вортигерна. Мнения расходятся: был ли он реальной личностью или лишь олицетворением, созданным поэтической фантазией доверчивого народа. Представляется наиболее вероятным, что такой человек действительно существовал и что, обладая знаниями, столь же недоступными для понимания его эпохи, как знания монаха Бэкона для его современников, он был наделен изумленной толпой сверхъестественными атрибутами, которые перечислил Спенсер.

Гальфрид Монмутский перевел поэтические оды, или пророчества, Мерлина на латинскую прозу; и его весьма почитали не только Гальфрид, но и большинство старых летописцев. В «Жизни Мерлина, с его пророчествами и предсказаниями, истолкованными и подтвержденными нашими английскими летописями» Томаса Хейвуда, опубликованной в правление Карла I, мы находим несколько таких мнимых пророчеств. Однако, по-видимому, все они были написаны самим Хейвудом. Они изложены в выражениях настолько ясных и категоричных, что ни у кого не может возникнуть сомнений в том, что они были сочинены post facto. Говоря о Ричарде I, он пишет:

«Львиное сердце восстанет против сарацина,

И добудет у него много славных призов;

Роза и лилия поначалу объединятся,

Но при дележе добычи окажутся противниками. * * *

Но пока за морем будут свершаться эти великие дела,

Все дома придет в беспорядок.

Заперт и посажен в клетку будет тогда Лев,

Но, перенеся страдания, будет выкуплен и освобожден».

Простодушный Томас Хейвуд серьезно продолжает уверять нас, что все это действительно произошло. О Ричарде III он пишет столь же ясно. Он говорит:

«Горбатый монстр, рожденный с зубами,

Насмешка искусства и позор природы;

Который из чрева нелепо извергнут,

И ногами вперед втолкнут в этот мир,

Будет, с той низкой земли, на которой стоял,

Брести, с каждым шагом вверх, по колено в крови.

Он будет стремиться к вершине всех своих надежд,

И, облаченный в величие, будет любоваться своим уродством;

Но когда он подумает, что стоит в полной безопасности,

Из чужих краев высадится родной щенок».

Другое из этих пророчеств, сделанных задним числом, гласит, что Генрих VIII отнимет власть у Рима «и принесет ее домой, в свою британскую обитель»; что он «вырвет с корнем из земли все бритые черепа»; и что он не пощадит ни «мужчину в своем гневе, ни женщину в своей похоти»; и что во времена его преемника, через одного, «придут хворост и костер». Мастер Хейвуд заканчивает пророчества Мерлина своим собственным временем и не дает даже намека на то, что ждет Англию после его кончины. Многие другие пророчества, помимо процитированных им, были, по его словам, распространены в его время под именем Мерлина; но он дает читателям попробовать лишь одно, а именно следующее:

«Когда конопля (HEMPE) созреет и будет готова к сбору,

Тогда, англичанин, береги свою голову».

Это пророчество, которое, казалось бы, должно было напомнить ему о виселице — не такой уж редкой участи лжепророков в то время, — он объясняет так: «В этом слове HEMPE пять букв. Теперь, подсчитав пять последовательных правителей, начиная с Генриха VIII, это пророчество легко объяснить: H означает короля Генриха, упомянутого ранее; E — Эдуарда, его сына, шестого этого имени; M — Марию, которая наследовала ему; P — Филиппа Испанского, который, женившись на королеве Марии, разделил с ней английскую корону; и, наконец, E означает королеву Елизавету, после смерти которой возник большой страх, что могут возникнуть некоторые беспорядки из-за короны». Поскольку этого не произошло, Хейвуд, который был хитрецом в малом, выкручивается из затруднительного положения, говоря: «И все же это предзнаменование оказалось верным, хотя и не в соответствии с прежними ожиданиями; ибо после мирной инаугурации короля Якова была великая смертность не только в Лондоне, но и по всему королевству, от которой нация не могла полностью оправиться еще семь лет».

Это похоже на уловку Петра из Понтефракта, который предсказал смерть и низложение короля Иоанна и был повешен этим монархом за свои старания. Очень яркий и забавный рассказ об этом мнимом пророке приводит Графтон в своих «Хрониках Англии». «Тем временем, — говорит он, — священники в Англии завели себе лжепророка, некоего Петра Уэйкфилда, йоркширца, который был отшельником, праздным бродягой и болтливым торговцем. Чтобы завоевать доверие к этому Петру и лишить короля доверия его народа, разные пустые люди ежедневно распускали среди простого люда слухи, что Христос дважды являлся ему в образе ребенка, между рук священника, один раз в Йорке, другой раз в Понтефракте; и что он трижды дунул на него, говоря: «Мир, мир, мир», и обучая многим вещам, которые он вскоре объявил епископам, призывая народ исправить свою нечестивую жизнь. Будучи также охвачен духом, говорили они, он созерцал радости небес и скорби ада; ибо едва ли в королевстве нашлось бы трое, говорил он, которые жили по-христиански».

«Этот лжепророк предсказал королю Иоанну, что тот будет править не дольше следующего дня Вознесения, который был в году от Рождества Христова 1211-м, и был тринадцатым годом со дня его коронации; и это, сказал он, он получил через откровение. Затем его спросили, будет ли он убит, или низложен, или добровольно отдаст корону? Он ответил, что не может сказать; но в одном он был уверен (сказал он), что ни он, ни кто-либо из его рода или потомства не будет править после этого дня».

«Король, услышав это, много смеялся и лишь насмехался над этим. «Тьфу! — говорит он, — это просто идиот, лишенный здравого ума». Но когда этот глупый пророк избежал опасности королевского гнева, и король не придал этому значения, он отправился странствовать и болтал об этом повсюду, будучи праздным бродягой, привыкшим болтать больше, чем нужно; так что те, кто любил короля, вскоре велели схватить его как злоумышленника и бросить в тюрьму, о чем король еще не знал».

«Вскоре слава об этом фантастическом пророке разнеслась по всему королевству, и его имя стало известно повсюду, ибо глупость высоко ценится людьми там, где нет мудрости; особенно потому, что он был заключен в тюрьму за это дело, слух стал еще шире, их удивление — еще нелепее, их действия — еще глупее, их суетливые разговоры и другие праздные дела — еще значительнее. С тех пор, как это водится у грубого народа, постоянно ходили старые бабьи сказки, выдумывались новые, к басням добавлялись басни, а ложь росла на лжи. Так что каждый день на короля возводились новые клеветы, и ни одна из них не была правдой. Возникали слухи, распространялись богохульства, враги радовались, а священники поддерживали измену; и все, что было придумано или какая другая хитрость применена, все приписывалось этому глупому пророку, как «так говорит Петр Уэйкфилд»; «так он пророчествовал»; «и так тому и быть»; да, много раз, когда он и помыслить об этом не мог. А когда настал день Вознесения, о котором было предсказано ранее, король Иоанн приказал разбить свой королевский шатер в открытом поле, проводя этот день со своим благородным советом и почетными людьми с величайшей торжественностью, чем когда-либо прежде; утешая себя музыкальными инструментами и песнями, на виду у своих верных друзей. Когда этот день прошел в полном благополучии и веселье, его враги, будучи в замешательстве, превратили все в аллегорическое толкование, чтобы пророчество сбылось, и сказали: «Он больше не король, ибо правит папа, а не он». [Король Иоанн в то время находился под отлучением от церкви.]

«Тогда король был убежден своим советом, что этот лжепророк смутил королевство, развратил сердца людей и поднял простолюдинов против него; ибо его слова дошли за море, с помощью его прелатов, и достигли ушей французского короля, и дали ему большое ободрение вторгнуться в страну. Иначе он не сделал бы этого так внезапно. Но он был самым позорным образом обманут, как и все те, кто доверяет таким темным, сонным мечтам лицемеров. Поэтому король приказал повесить его, а вместе с ним и его сына, чтобы из этого рода не вышло больше лжепророков».

Хейвуд, который был великим поборником истинности всякого рода пророчеств, дает гораздо более благоприятный отчет об этом Петре из Понтефракта, чью участь он, по всей вероятности, разделил бы, если бы ему довелось жить в ту же эпоху. Он говорит, что Петр, который был не только пророком, но и бардом, предсказал многие бедствия короля Иоанна, которые соответственно и произошли. Когда его упрекнули в том, что он лжепророк, предсказавший, что король будет низложен до того, как вступит в пятнадцатый год своего правления, он смело ответил, что все, что он сказал, оправданно и верно; ибо, отдав свою корону папе и выплачивая ему ежегодную дань, папа царствовал, а не он. Хейвуд счел это объяснение вполне удовлетворительным, а веру в пророка — навсегда утвержденной.

Но вернемся к Мерлину. О нем даже по сей день можно сказать словами, которые Бернс применил к другой небезызвестной личности:

«Велика была его сила и велика его слава;

Далеко известно и отмечено его имя».

Его репутация отнюдь не ограничивается землей его рождения, а распространяется на большинство стран Европы. Любопытный том его «Жизни, пророчеств и чудес», написанный, как полагают, Робертом де Босроном, был напечатан в Париже в 1498 году; в нем говорится, что его отцом был сам дьявол, и что он заговорил в тот же миг, как родился, и заверил свою мать, очень добродетельную молодую женщину, что она не умрет родами с ним, как предсказывали ее злобные соседки. Судья округа, услышав о столь чудесном событии, вызвал и мать, и ребенка пред свои очи; и они явились в тот же день. Чтобы испытать мудрость юного пророка, судья спросил его, знает ли он своего отца? На что младенец Мерлин ответил ясным, звучным голосом: «Да, мой отец — дьявол; и я обладаю его силой, и знаю все: прошлое, настоящее и будущее». Его светлость в изумлении всплеснул руками и принял благоразумное решение не беспокоить столь грозного ребенка, равно как и его мать.

Ранняя традиция приписывает строительство Стоунхенджа силе Мерлина. Считалось, что эти могучие камни были по его приказу перенесены по воздуху из Ирландии на Солсберийскую равнину; и что он расположил их в том виде, в каком они стоят сейчас, чтобы увековечить печальную участь трехсот британских вождей, которые были вырезаны на этом месте саксами.

В Абергуилли, близ Кармартена, до сих пор показывают пещеру пророка и место его заклинаний. Как прекрасно описание, данное ей Спенсером в «Королеве фей»! Эти строки не нуждаются в оправдании для их повторения здесь, и любой очерк о великом пророке Британии был бы неполным без них:

«Там мудрый Мерлин, бывало (говорят),

Устраивал свое жилище глубоко под землей,

В глубокой впадине, вдали от дневного света,

Чтобы ни одно живое существо не могло его найти,

Когда он совещался с окружавшими его духами.

И если тебе когда-нибудь случится той же дорогой

Путешествовать, пойди посмотреть на это страшное место;

Это отвратительная, пустая пещера, говорят,

Под скалой, что лежит на небольшом расстоянии

От быстрой Барри, стремительно падающей вниз

Среди лесистых холмов Диневура;

Но не смей, приказываю, ни в коем случае,

Входить в ту зловещую обитель,

Из страха, что жестокие демоны нежданно поглотят тебя!

Но, стоя высоко наверху, приложи ухо,

И там такой жуткий шум железных цепей

И медных котлов ты услышишь грохот,

Которые тысяча духов с долготерпеливыми муками

Ворочают, так что это оглушит твой слабый мозг;

И часто великие стоны и тяжкие вздохи,

Когда их принуждает к тому огромный труд и работа;

И часто громкие удары и звенящие звуки

Из-под той глубокой скалы ужасно отдаются эхом.

Причина, говорят, такова. Незадолго

До того как Мерлин умер, он намеревался

Возвести медную стену по кругу,

Вокруг Кайр-Мердина, и поручил

Этим духам довести дело до совершенного конца;

Во время этой работы Владычица Озера,

которую он долго любил, в спешке послала за ним,

Который тем самым был вынужден оставить своих рабочих,

Приказав им до его возвращения не прекращать работу.

Тем временем, из-за козней той лживой леди,

Он был застигнут врасплох и погребен под плитой,

И никогда не вернулся к своей работе;

Тем не менее эти демоны не могут оставить свою работу,

Так сильно они боятся его приказа,

Но трудятся и работают день и ночь,

Пока не воздвигнут ту медную стену».

Среди других английских пророков, вера в силу которых не была полностью стерта светом прогрессирующего знания, — Роберт Никсон, чеширский идиот, современник матушки Шиптон. Популярные рассказы об этом человеке гласят, что он родился у бедных родителей недалеко от Вейл-Ройал, на краю леса Деламер. Его приставили к плугу, но он был настолько невежествен и глуп, что из него ничего нельзя было сделать. Все считали его безнадежно сумасшедшим и не обращали внимания на странные, бессвязные речи, которые он вел. Считается, что многие его пророчества были утрачены таким образом. Но им не всегда суждено было пропасть втуне для глухих и невнимательных ушей. Произошел случай, который привлек к нему внимание и утвердил его славу как пророка первого калибра. Он пахал поле, когда внезапно остановил работу и с диким взглядом и странным жестом воскликнул: «Ну, Дик! ну, Гарри! О, плохо сделано, Дик! О, хорошо сделано, Гарри! Гарри победил!» Его товарищи по работе в поле не знали, что и думать об этой рапсодии; но следующий день прояснил тайну. Срочный гонец принес известие, что в тот самый миг, когда Никсон так воскликнул, Ричард III был убит в битве при Босворте, а Генрих VII провозглашен королем Англии.