«Микрокосмография: или описание мира в эссе и характерах»

ПРИМЕЧАНИЯ:

[94] Дорогой год здесь, я полагаю, подразумеваемый, был в 1574 году и описан так тем верным и ценным историком Холиншедом: — «В этом году, около Ламмаса, пшеница продавалась в Лондоне по три шиллинга за бушель: но вскоре после этого она была поднята до четырех шиллингов, пяти шиллингов, шести шиллингов и, перед Рождеством, до нобля и семи шиллингов; что продолжалось долго после. Говядина продавалась по двадцать пенсов и двадцать два пенса за стоун; и всякая другая плоть и белая пища по чрезмерной цене; всякий вид соленой рыбы очень дорого, как пять сельдей два пенса и т. д.; все же большое изобилие свежей рыбы, и часто та же очень дешево. Горох по четыре шиллинга за бушель; овсяная мука по четыре шиллинга восемь пенсов; заливная соль по три шиллинга за бушель и т. д. Несмотря на всю эту нехватку, (благодарение Богу), не было недостатка ни в чем для тех, у кого не было недостатка в деньгах». Холиншед, Хроника, том 3, страница 1259, а. изд. фолио, 1587 г.

[95] 21 декабря 1564 года начался мороз, на который ссылается Флеминг в своем Индексе к Холиншеду как на «мороз, называемый великим морозом», который длился до 3 января 1565 года. Он был настолько суров, что Темза замерзла, и проход по ней от Лондонского моста до Вестминстера был таким же легким и более посещаемым, чем по суше.

LXXV.

ПРОСТО ВЕЛИКИЙ ЧЕЛОВЕК

Это столько же геральдики без чести, сам он менее реален, чем его титул. Его добродетель в том, что он был сыном своего отца, и все ожидание от него — породить другого. Человек, который живет просто, чтобы сохранить чужую память, и дать нам знать, кто умер столько лет назад. Один из тех, кто имеет столько же пользы, сколько его изображения, только он отличается в этом, что может говорить сам и избавить малого из Вестминстера от труда: и он не помнит ничего лучше, чем то, что было вне его жизни. Его деды и их деяния — его дискурс, и он рассказывает их с большей славой, чем они делали их; и хорошо, что они сделали достаточно, иначе у него не было бы материала. Его другие занятия — его спорт и те пороки, которые подходят для великих людей. Каждая его суетность имеет своего офицера и является серьезным занятием для его слуг. Он говорит громко, непристойно и грубо как часть состояния, и они слушают его с почтением. Все хорошие качества ниже его, и особенно обучение, за исключением некоторых частей хроники и написания своего имени, которое он учится писать не для того, чтобы быть прочитанным. Он просто из фракции своих слуг и их инструмент для их друзей и врагов, и всегда меньше всего благодарен за свои собственные любезности. Те, кто дурачит его больше всего, делают больше всего с ним, и он мало думает, сколько людей смеются над ним с непокрытой головой. Никто не держится в большем невежестве о себе и людях, ибо он не слышит ничего, кроме лести; и что подходит для того, чтобы быть сказанным, правда с таким количеством предисловий, что она теряет себя. Так он живет, пока его гробница не будет готова, и тогда он — могильная статуя для потомства.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[96] Человек, который показывает Вестминстерское аббатство.

LXXVI.

БЕДНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Это самый бессильный человек, хотя ни слепой, ни хромой, как нуждающийся в более необходимых конечностях жизни, без которых конечности — бремя. Человек, неогороженный и незащищенный от порывов мира, которые дуют все на него, как дом без крыши; и самое горькое, что он страдает, — это его соседи. Все люди принимают по отношению к нему своего рода более грубую моду, и даже более правдоподобные натуры грубы к нему, как те, кто ничем не выигрывает от его мнения. С кем люди ссорятся заранее, чтобы предотвратить дружбу, и его друзья тоже, чтобы предотвратить обязательства, или если они признают его, то это в частном порядке и в побочной комнате, и при условии не знать их перед компанией. Весь порок, взятый вместе, не наполовину так скандален, ни отдаляет наше знакомство дальше; и даже те, кто не друзья ради целей, не любят никакой нежности с такими людьми. Самые маленькие любезности упрекаются ему, и сам он не благодарен ни за что, но его лучшие услуги подозреваются как красивые акулы и трюки, чтобы получить деньги. И мы заметим это в самих мошенниках, что ваши самые нищие мошенники — самые большие, или считаются таковыми, по крайней мере, ибо те, у кого есть ум, чтобы процветать на этом, имеют искусство не казаться таковыми. Теперь у бедного человека нет визора, чтобы замаскировать свои пороки, ни орнамента, чтобы выставить свои добродетели, но оба они голые и некрасивые; и хотя никто не обязан большему злу, все же ничье зло не оправдывается меньше, но считается своего рода наглостью в нем быть порочным, и презумпцией выше его фортуны. Его хорошие части лежат мертвыми на его руках, из-за нехватки материала, чтобы использовать их, и в лучшем случае не хвалятся, а жалеются, как добродетели, плохо размещенные, и мы можем сказать о нем: «Это честный человек, но жаль»; и все же те, кто называет его так, доверят мошеннику перед ним. Он человек, который имеет самую верную спекуляцию мира, потому что все люди показывают ему в их самом простом и худшем, как человек, на которого у них нет сюжета, появляясь хорошим перед; тогда как богатые люди развлекаются более праздничным поведением и видят только лучшее, что мы можем скрыть. Он единственный, кто пробует истинную силу мудрости, что она может сделать сама по себе без помощи фортуны; что с большим количеством добродетели побеждает крайности, и с большим количеством его собственное нетерпение, и получает от себя не ненавидеть людей.

LXXVII.

ОБЫЧНЫЙ ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Это тот, кого касается быть названным честным, ибо если бы он не был этим, он был бы ничем: и все же он не это тоже, но хороший тупой порочный малый, который хорошо согласуется с развратами времени и подходит для этого. Тот, у кого нет хорошей части в нем, чтобы оскорбить свою компанию, или заставить его быть подозреваемым в гордом малом; но он социально тупица и социально пьяница. Тот, кто делает это честно и открыто без ловкости рук, и не акула за чашку или счет: кто добр над своим пивом и клянется, что любит вас, и начинает вам снова, и любит вас снова. Тот, кто ссорится ни с кем, кроме как за то, что не заложил его, но принимает все абсурдности и совершает столько же, и не является рассказчиком на следующее утро, хотя он помнит это. Тот, кто будет драться за своего друга, если он услышит, что его оскорбляют, и его друг обычно тот, кто наиболее вероятен, и он поднимает много кувшинов в свою защиту. Он бранится против никого, кроме цензоров, против которых он думает, что он бранится законно, и цензоры — все те, кто лучше его самого. Эти хорошие свойства квалифицируют его для честности достаточно и поднимают его высоко в похвале эля, который, если бы у него было какое-либо другое хорошее качество, был бы назван этим. Но теперь для убежища он честный человек, а в дальнейшем пьяница: только те, кто хвалит его, не думают его таковым, и те, кто хвалит его, — честные малые.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[97] Миншеу интерпретирует глагол «deboshe» как «развращать, делать распутным, порочить». Когда слово было впервые принято из французского языка, (говорит г-н Стивенс в примечании к «Буре»), оно, по-видимому, писалось в соответствии с произношением, и поэтому неправильно; но с тех пор, как оно пишется правильно, оно произносится с равной неуместностью.

[98] Глагол «to shark» часто используется старыми писателями для «воровать» и, как в настоящем случае, «губка».

LXXVIII.

ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЙ ИЛИ РЕВНИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Это тот, кто следит за собой за озорство и держит хитрый глаз постоянно, из страха, что оно ускользнет от него. Человек, который видит гораздо больше во всем, чем можно увидеть, и все же он думает, что не видит ничего: его собственный глаз стоит на его свету. Он малый, обычно виновный в некоторых слабостях, которые он мог бы скрыть, если бы был небрежен: — теперь его чрезмерное усердие скрыть их заставляет людей вынюхивать больше. Как бы то ни было, он воображает, что вы нашли его, и будет трудно, но вы должны оскорбить его, хотите вы того или нет. Ни слова нельзя сказать, но оно щиплет его где-то; не шутка брошена, но он заставит ее ударить его. Вы заставите его уйти раздраженным из компании, с двадцатью ссорами к каждому человеку, ужаленным и ошпаренным, и никто не знает меньше повода, чем те, кто дал его. Смеяться перед ним — опасное дело, ибо это не может быть ни о чем, кроме как о нем, и шептаться в его компании — явный заговор. Он просит вас говорить громче, и он ответит вам, когда вы не думали о нем. Он спорит с вами в страсти, почему вы должны оскорблять его, и объясняет вашему невежеству в чем, и дает вам очень хорошую причину в конце концов смеяться над ним в дальнейшем. Он тот, кто постоянно обвиняет других, когда они не виновны, и защищает себя, когда он не обвинен: и никто не погублен больше извинениями, в которых он так тщательно чрезмерен, что никто не поверит ему; и он никогда не считается хуже, чем когда он дал удовлетворение. Такие люди никогда не могут иметь друзей, потому что они не могут доверять так далеко; и этот нрав имеет эту инфекцию с ним, он делает всех людей для них подозрительными. В заключение, они люди, всегда в оскорблении и раздражении с собой и своими соседями, обижая других, думая, что они обидят их, и себя больше всего, думая, что они заслуживают этого.

КОНЕЦ ХАРАКТЕРОВ.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

№ I.

НЕКОТОРЫЙ ОТЧЕТ О ЕПИСКОПЕ ЭРЛЕ [AX].

Все биографические писатели, которые заметили Джона Эрла, соглашаются в том, что он родился в городе Йорк, хотя ни один из них не дал точной даты его рождения или какой-либо информации относительно его семьи или ранга в жизни его родителей. Однако наиболее вероятно, что они были людьми респектабельности и состояния, так как он был отправлен в раннем возрасте в Оксфорд и поступил как обычный студент колледжа Крайст-черч [AY], где его поведение было настолько примерным, его внимание к учебе настолько заметным, а его общее поведение и манеры настолько приятными, что он стал успешным кандидатом в Мертон-колледж и был принят в качестве испытательного члена на этом основании в 1620 году, будучи тогда, согласно Вуду [AZ], около девятнадцати лет от роду. Он получил степень магистра искусств 10 июля 1624 года, а в 1631 году служил в должности проктора университета, примерно в то же время он был также назначен капелланом Филиппа, графа Пембрука, тогдашнего канцлера Оксфорда.

В течение ранней части жизни нашего автора он, по-видимому, обладал значительной репутацией как поэт и был так же замечателен приятностью своего разговора, как и своей ученостью, добродетелями и благочестием. Вуд [BA] говорит нам, что «его молодые годы были украшены ораторским искусством, поэзией и остроумными фантазиями, его старшие — причудливой проповедью и тонкими спорами». Единственные образцы его поэзии, которые могут быть восстановлены в это время, — это три погребальные дани, которые будут найдены в Приложении и из которых две сейчас напечатаны, я полагаю, впервые.

Вскоре после его назначения капелланом лорда Пембрука он был представлен этим дворянином к ректорату Бишопстоуна в Уилтшире; и это было не единственным преимуществом, которое он получил от дружбы своего покровителя, который, будучи в то время лордом-камергером королевского двора [BB], имел право на жилье при дворе для своего капеллана, обстоятельство, которое по всей вероятности представило г-на Эрла вниманию короля, который повысил его до капеллана и наставника принца Чарльза, когда д-р Дуппа, который ранее выполнял это важное доверие, был возведен в епископство Солсбери.

В 1642 году Эрл получил степень доктора богословия, а в следующем году был фактически избран одним из Ассамблеи богословов, назначенной парламентом для новой модели церкви. Эту должность, хотя она может считаться доказательством высокого мнения, которое даже те, кто придерживался иных взглядов, чем он сам, имели о его характере и заслугах, он отказался принять, когда увидел, что нет никакой вероятности помочь делу религии или сдержать насилие заблудшей фракции путем вмешательства среди тех, кто были «объявленными и признанными врагами доктрины и дисциплины Церкви Англии; некоторые из них позорны в своих жизнях и разговорах, и большинство из них очень средних частей в обучении, если не скандального невежества [BC]».

10 февраля 1643 года д-р Эрл был избран канцлером собора Солсбери [BD], каковой ситуации, как и его жизни в Бишопстоуне, он был вскоре после этого лишен из-за плохого успеха королевского дела [BE].

Когда поражение королевских сил при Вустере вынудило Карла Второго бежать из своей страны, Эрл привязал себя к падшим состояниям своего суверена и был среди первых из тех, кто приветствовал его по прибытии в Руан в Нормандии, где он был сделан клерком гардеробной и королевским капелланом [BF]. И не только личными услугами проявилась его привязанность к семье Стюартов и его преданность их делу, как мы находим из письма лорда Кларендона д-ру Барвику, что он помогал королю деньгами в его нуждах [BG].

В то время, когда Чарльз был в Шотландии, д-р Эрл проживал в Антверпене со своим другом д-ром Морли [BH], откуда его призвали сопровождать герцога Йоркского (впоследствии Якова II) в Париже [BI], чтобы он мог исцелить некоторые разрывы, которые тогда существовали между некоторыми членами домашнего хозяйства герцога [BJ]; и здесь он, вероятно, оставался до возвращения Карла Второго на трон Англии.

После Реставрации д-р Эрл получил награду за свою постоянство и лояльность, он был немедленно повышен до деканства Вестминстера, ситуации, давно предназначенной для него королем [BK]. В 1661 году он был назначен одним из комиссаров для пересмотра Литургии [BL], а 30 ноября 1662 года был освящен епископом Вустера, с которой кафедры он был переведен 28 сентября 1663 года на достоинство Солсбери [BM].

Добавить почти нечего. По-видимому, епископ Эрл продолжал жить при королевском дворе после получения своих заслуженных почестей; когда же двор в 1665 году, во время чумы, удалился в Оксфорд, он сопровождал их величества к месту своего раннего образования и скончался в своих покоях в Университетском колледже 17 ноября. Он был похоронен 25-го числа у главного алтаря в часовне Мертон-колледжа; и, согласно Вуду, «его сопровождали к могиле от публичных школ герольдмейстер и главные лица двора и университета». Его надгробие, стоящее в северо-восточном углу часовни, до сих пор находится в отличном состоянии и содержит следующую надпись:

«Друг, если спросишь, кто здесь погребен, — Тот, кто не заслужил и, что важнее, не имел врагов; Тот, кто умел жить при дворе и презирать мир, Проповедник, воспитанный среди принцев, И сам легко ставший принцем среди проповедников, Неутомимый евангелист, благочестивейший епископ; Тот, кто вместе с пресвятейшим королем, чьи юношеские занятия и душу, дорогую Богу, он опекал по поручению блаженнейшего отца, перенес благородное и религиозное изгнание; Тот, кто перевел на латынь «Церковное устройство» великого Хукера, Тот, кто перевел на латынь «ΕΙΚΟ'ΝΑ ΒΑΣΙΛΙΚΗ'Ν» Карла Мученика (том, после Апокалипсиса не имеющий равных по божественности), так, что каждый из них, защитник единой веры, до сих пор сохраняет отеческое величие. Если имя его еще не пришло тебе на ум, читатель, имя его — как драгоценное миро: Иоанн Эрл из Йорка, светлейшего Карла II клирик королевской молельни,

Ecclesiæ{aliquando Westmonasteriensi, Decanus, deinde Wigorniensis}Angelus. tandem Sarisburiensis et nunc triumphantis

Obiit Oxonij Novemb. 17^o. Anno{Dōni: 1665to. Ætatis suæ 65to.

И пожелал он в этом колледже, где некогда процветал, будучи принятым сюда из Церкви Христовой в число членов, ожидать великой весны, чтобы вновь расцвести».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[AX] Следующие краткие мемуары претендуют лишь на то, чтобы быть перечислением сведений о выдающемся прелате, чьи «Характеры» здесь предлагаются вниманию публики, собранных из исторических и биографических произведений того периода, в который он процветал. Есть надежда, что ни одно существенное событие не было упущено, а обстоятельства не были искажены; но если какие-либо ошибки все же ускользнули от внимания автора, редактор будет признателен за дружеское указание лиц, обладающих более полными сведениями, чем те, что удалось получить ему, дабы они могли быть признаны и исправлены в другом месте.

[AY] Он получил степень бакалавра искусств, будучи членом этого общества, 8 июля 1619 года, и, по-видимому, всегда был привязан к нему. В 1660 году он пожертвовал двадцать фунтов на ремонт собора и колледжа. Вуд. История и древности Оксфордского университета, кн. ii, стр. 284.

[AZ] Athenæ Oxon. ii. 365.

[BA] Athenæ Oxon. ii. 365.

[BB] Пэрство Коллинза, iii. 123.

[BC] Кларендон. История восстания, ii. 827. Изд. Оксфорд, 1807.

[BD] Уокер. Страдания духовенства, фолиант 1714 г., часть ii, стр. 63.

[BE] В начале гражданских войн, пока успех был сомнителен для обеих сторон, он, по-видимому, жил в уединении и занимался переводом «Церковного устройства» Хукера на латынь, который, однако, так и не был опубликован. С появлением «Εικων Βασιλικη» Карла I, король (Карл II) попросил его выполнить ту же задачу для этого произведения, что он и сделал с большим мастерством. Оно было напечатано для распространения на континенте в 1649 году.

[BF] Вуд. Ath. Oxon. ii. 365.

[BG] Жизнь доктора Джона Барвика, 8-ка, Лондон, 1724, стр. 522.

[BH] Доктор Джордж Морли был капелланом Карла I и каноником Церкви Христовой в Оксфорде. После Реставрации он стал сначала деканом Церкви Христовой, затем епископом Вустерским и, наконец, епископом Винчестерским. Он скончался в Фарнемском замке 29 октября 1684 года. См. Вуд. Athen. Oxon. ii. 581.

[BI] Вуд. Athenæ, ii. 770.

[BJ] «Восстание» Кларендона, iii. 659.

[BK] Жизнь Барвика, 452.

[BL] Регистр Кеннета, фолиант, 1728, стр. 504.

[BM] Вуд. Athenæ, ii. 366.

№ II.

ХАРАКТЕРЫ ЕПИСКОПА ЭРЛА.

— «Он был человеком, весьма примечательным своим изяществом в греческом и латинском языках; будучи членом Мертон-колледжа в Оксфорде и проктором университета, и опубликовав без своего согласия несколько весьма остроумных и едких рассуждений, которые, однако, были признаны его собственными, он внезапно приобрел всеобщее уважение; будучи человеком великого благочестия и преданности; красноречивым и сильным проповедником; и обладая столь приятным, восхитительным, невинным и остроумным нравом, что никто не желал и не любил компании больше, чем его. Никто не был более небрежен в одежде, привычках и манерах; никто не был более осмотрителен и культурен в поведении и беседе; так что он выигрывал еще больше, когда его узнавали, ибо до знакомства с ним ожидали так мало. Он был превосходным поэтом как на латыни, так и на греческом и английском языках, что видно по многим произведениям, сохранившимся до сих пор; хотя многие другие, несравненно лучшие, он сам уничтожил из строгости к этим порывам своей юности. Он был очень дорог лорду Фолкленду, с которым проводил столько времени, сколько мог; и как тот лорд приписывал быстрый прогресс в греческом языке сведениям и помощи, полученным от мистера Эрлса, так и мистер Эрлс часто признавался, что получил больше полезных знаний в беседах в Тью (доме лорда Фолкленда), чем в Оксфорде. При первом формировании двора принца он был назначен одним из его капелланов и сопровождал его, когда тот был вынужден покинуть королевство. Он был среди тех немногих выдающихся людей, у которых никогда не было и не могло быть врага, кроме того, кто был врагом всякого знания и добродетели, а потому никогда не открывался».

Лорд Кларендон. Рассказ о собственной жизни, фолиант, Оксфорд, 1759, стр. 26.

— «Это тот самый доктор Эрл, который с юности (я почти сказал — с детства) благодаря своим природным и приобретенным способностям был столь выдающимся в Оксфордском университете; а впоследствии был избран одним из первых капелланов Его Величества (когда тот был принцем Уэльским): который не умел оставить своего господина, но с долгом и верностью (соответствующими остальным его великим добродетелям, как моральным, так и интеллектуальным) верно служил Его Величеству как дома, так и за рубежом, в качестве капеллана и клирика королевской молельни, а после счастливого возвращения Его Величества был назначен деканом Вестминстера, а ныне лордом-епископом Вустерским (за что 7 декабря он принес оммаж Его Величеству), обладая этим высоким и редким счастьем — благодаря своему превосходному и безупречному общению прожить столько лет при дворе Англии, так близко к Его Величеству, и все же не дать ни малейшего повода для обиды ни одному живому человеку; хотя как на кафедре, так и вне ее он использовал всю христианскую свободу против сует этого века, будучи почитаем и любим всеми, кто его знал, слышал или читал».

Уайт Кеннет (епископ Питерборо). Регистр и хроника церковная и гражданская, фолиант, Лондон, 1728, стр. 834.

— «Доктор Эрл, ныне лорд-епископ Солсберийский, о котором я могу справедливо сказать (и пусть это не оскорбит его, ибо это такая истина, которую не следует скрывать от потомства или тех, кто живет сейчас и еще не знает его), что со времени смерти мистера Хукера не жил никто, кого Бог благословил бы более невинной мудростью, более освященным знанием или более благочестивым, мирным, первозданным нравом: так что этот выдающийся человек кажется похожим только на самого себя и на нашего достопочтенного Ричарда Хукера».

Уолтон. Жизнь мистера Ричарда Хукера, 8-ка, Оксфорд, 1805, i. 327.

— «Этот доктор Эрлс, недавно лорд-епископ Солсберийский. — Человек, безусловно, самого милого, самого обходительного нрава, живший в наш век».

Хью Кресси. Апологетическое послание к высокопоставленному лицу (лорду Кларендону), 8-ка, 1674, стр. 46.

— «Доктор Эрл, епископ Солсберийский, был человеком, который мог отвечать добром на зло; много прощать и иметь милосердное сердце».

Пирс. Апология нонконформиста, 4-ка, 1681, стр. 174.

№ III.

СПИСОК ПРОИЗВЕДЕНИЙ ДОКТОРА ЭРЛА.

1. Микрокосмография, или Частица мира, открытая в эссе и характерах. Лондон. 1628 и т. д. 12-ка.

2. «Церковное устройство» Хукера, переведенное на латынь. Это, говорит Вуд, «находится в рукописи и еще не напечатано». У кого находилась рукопись, неясно, и мне не удалось найти ее в каталоге какой-либо публичной или частной коллекции.

3. Hortus Mertonensis, латинская поэма, первую строку которой приводит Вуд: «Hortus deliciæ domus politæ». В настоящее время считается утраченной.

4. Стихи на смерть сэра Джона Берроуза; напечатаны впервые. См. Приложение, № IV.

5. Стихи на смерть графа Пембрука; напечатаны впервые. См. Приложение, № V.

6. Элегия на Фрэнсиса Бомонта; впервые напечатана в конце «Стихотворений» Бомонта, Лондон, 1640, 4-ка. См. Приложение, № VI.

7. Εικων Βασιλικη, vel Imago Regis Caroli, In illis suis Ærumnis et Solitudine. Hagæ-Comitis. Typis S. B. и т. д. 1649. 12-ка. См. Приложение, № VII. [BN]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[BN] Помимо упомянутых выше произведений, при жизни Эрла, несомненно, ходили в списках несколько небольших стихотворений, названия которых не сохранились. Вуд предполагает (Ath. Oxon.), что наш автор внес вклад в «некоторые из Фигур, из которых около десяти были опубликованы», но не знает точного количества, которое следует приписать его перу. В Бодлианской библиотеке [BO] есть «Фигура четырех: в которой собраны сладкие цветы с той плодородной земли, что, надеюсь, принесет удовольствие и пользу всем людям. Вторая часть, Лондон, напечатано для Джона Райта, и продается в его лавке за Ньюгейтом, под вывеской Библии, 1636». Это, однако, несомненно, одно из произведений Бретона, так как его инициалы стоят под предисловием. Это 12-ка, состоящая из двадцати страниц, не пронумерованных. Следующих отрывков будет достаточно, чтобы показать характер тома. «Есть четыре человека, которым нельзя верить: коннозаводчик, когда он клянется; шлюха, когда она плачет; адвокат, когда он лжесвидетельствует; и путешественник, когда он рассказывает чудеса». «В мире есть четыре великих нуля: тот, кто хромает среди танцоров; немой среди адвокатов; тупой среди ученых; и грубиян среди придворных». «Четыре вещи, прискорбно пустые: голова без мозгов, остроумие без суждения, сердце без честности и кошелек без денег». Ант. Вуд владел «Фигурой шести», которая, однако, сейчас не может быть найдена среди его книг, оставленных Оксфордскому университету и помещенных в музей Эшмола. Что она когда-то была там, очевидно из рукописного каталога этой любопытной коллекции.

[BO] 8-ка. L. 78. Art.

№ IV.

СТИХИ НА СМЕРТЬ СЭРА ДЖОНА БЕРРОУЗА,

УБИТОГО ПУЛЕЙ ПРИ РЕ [BP].

[Из рукописи в Бодлианской библиотеке.] — (Rawl. Poet. 142.)

Why did we thus expose thee? what's now all

That island to requite thy funeral?

Though thousand French in murder'd heaps do lie,

It may revenge, it cannot satisfy:

We must bewail our conquest when we see

Our price too dear to buy a victory.

He whose brave fire gave heat to all the rest,

That dealt his spirit in t' each English breast,

From whose divided virtues you may take

So many captains out, and fully make

Them each accomplish'd with those parts, the which,

Jointly, did his well-furnish'd soul enrich.

Not rashly valiant, nor yet fearful wise,

His flame had counsel, and his fury, eyes.

Not struck in courage at the drum's proud beat,

Or made fierce only by the trumpet's heat—

When e'en pale hearts above their pitch do fly,

And, for a while do mad it valiantly.

His rage was tempered well, no fear could daunt

His reason, his cold blood was valiant.

Alas! these vulgar praises injure thee;

Which now a poet would as plenteously

Give some brag-soldier, one that knew no more

Than the fine scabbard and the scarf he wore.

Fathers shall tell their children [this] was he,

(And they hereafter to posterity,)

Rank'd with those forces scourged France of old,

Burrough's and Talbot's[BQ] names together told.

Дж. Эрлс.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[BP] Об описании неудачной экспедиции на остров Ре под командованием герцога Бекингема см. «Историю Англии» Карта, том iv, стр. 176, фолиант, Лондон, 1755. Сэр Джон Берроуз, генерал значительной известности, пользовавшийся главным доверием герцога, пал при попытке провести разведку укреплений врага в августе 1627 года.

[BQ] Сэр Джон Талбот, первый граф Шрусбери, о котором см. «Пэрство» Коллинза, iii. 9. Холиншед, Рапен, Карт и др.

№ V.

НА СМЕРТЬ ГРАФА ПЕМБРУКА [BR].

[Из той же рукописи]

Come, Pembroke lives! Oh! do not fright our ears

With the destroying truth! first raise our fears

And say he is not well: that will suffice

To force a river from the public eyes,

Or, if he must be dead, oh! let the news

Speak in astonish'd whispers: let it use

Some phrase without a voice, and be so told,

As if the labouring sense griev'd to unfold

Its doubtfull woe. Could not the public zeal

Conquer the Fates, and save your's? Did the dart

Of death, without a preface, pierce your heart?

Welcome, sad weeds—but he that mourns for thee,

Must bring an eye that can weep elegy.

A look that would save blacks: whose heavy grace

Chides mirth, and bears a funeral in his face.

Whose sighs are with such feeling sorrows blown,

That all the air he draws returns a groan.

Thou needst no gilded tomb—thy memory,

Is marble to itself—the bravery

Of jem or rich enamel is mis-spent—

Thy noble corpse is its own monument!

Мистер Эрлс, Мертон.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[BR] Уильям, третий граф Пембрук, сын Генри, графа Пембрука, и Мэри, сестры сэра Филипа Сидни, был старшим братом покровителя Эрла и канцлером Оксфорда. Он скончался в замке Бейнард 10 апреля 1630 года.

№ VI.

НА МИСТЕРА БОМОНТА.

НАПИСАНО ТРИДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД, ВПОСЛЕДСТВИИ ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ.

[Из «Комедий и трагедий, написанных Фрэнсисом Бомонтом и Джоном Флетчером, джентльменами», фолиант. Лондон. 1647.]

Beaumont lies here: And where now shall we have

A muse like his to sigh upon his grave?

Ah! none to weep this with a worthy tear,

But he that cannot, Beaumont that lies here.

Who now shall pay thy tomb with such a verse

As thou that lady's didst, fair Rutland's herse.

A monument that will then lasting be,

When all her marble is more dust than she.

In thee all's lost: a sudden dearth and want

Hath seiz'd on wit, good epitaphs are scant.

We dare not write thy elegy, whilst each fears

He ne'er shall match that copy of thy tears.

Scarce in an age a poet, and yet he

Scarce live the third part of his age to see,

But quickly taken off and only known,

Is in a minute shut as soon as shown.

Why should weak Nature tire herself in vain

In such a piece, to dash it straight again?

Why should she take such work beyond her skill,

Which, when she cannot perfect, she must kill?

Alas! what is't to temper slime and mire?

But Nature's puzzled when she works in fire.

Great brains (like brightest glass) crack straight, while those

Of stone or wood hold out, and fear not blows;

And we their ancient hoary heads can see

Whose wit was never their mortality.

Beaumont dies young, so Sidney did before,

There was not poetry he could live to more,

He could not grow up higher, I scarce know

If th' art itself unto that pitch could grow,

Were't not in thee that hadst arriv'd the height

Of all that wit could reach, or nature might.

O when I read those excellent things of thine,

Such strength, such sweetness couched in ev'ry line,

Such life of fancy, such high choice of brain,

Nought of the vulgar wit or borrow'd strain,

Such passion, such expressions meet my eye,

Such wit untainted with obscenity,

And these so unaffectedly exprest,

All in a language purely flowing drest,

And all so born within thyself, thine own,

So new, so fresh, so nothing trod upon:

I grieve not now that old Menander's vein

Is ruin'd to survive in thee again;

Such, in his time, was he of the same piece,

The smooth, even, nat'ral wit and love of Greece.

Those few sententious fragments shew more worth,

Than all the poets Athens e'er brought forth;

And I am sorry we have lost those hours

On them, whose quickness comes far short of ours,

And dwell not more on thee, whose ev'ry page

May be a pattern for their scene and stage.

I will not yield thy works so mean a praise;

More pure, more chaste, more sainted than are plays:

Nor with that dull supineness to be read,

To pass a fire, or laugh an hour in bed.

How do the Muses suffer every where,

Taken in such mouth's censure, in such ears,

That 'twixt a whiff, a line or two rehearse,

And with their rheume together spaul a verse?

This all a poem's leisure after play,

Drink, or tobacco, it may keep the day:

Whilst ev'n their very idleness they think

Is lost in these, that lose their time in drink.

Pity then dull we, we that better know,

Will a more serious hour on thee bestow.

Why should not Beaumont in the morning please,

As well as Plautus, Aristophanes?

Who, if my pen may as my thoughts be free,

Were scurril wits and buffoons both to thee;

Yet these our learned of severest brow

Will deign to look on, and to note them too,

That will defy our own, 'tis English stuff,

And th' author is not rotten long enough,

Alas! what phlegm are they compar'd to thee,

In thy Philaster, and Maid's-Tragedy?

Where's such a humour as thy Bessus? pray

Let them put all their Thrasoes in one play,

He shall out-bid them; their conceit was poor,

All in a circle of a bawd or whore;

A coz'ning dance; take the fool away

And not a good jest extant in a play.

Yet these are wits, because they'r old, and now

Being Greek and Latin, they are learning too:

But those their own times were content t'allow

A thirsty fame, and thine is lowest now.

But thou shalt live, and, when thy name is grown

Six ages older, shall be better known,

When th' art of Chaucer's standing in the tomb,

Thou shalt not share, but take up all his room.

Джон Эрл.

№ VII.

ПОСВЯЩЕНИЕ К ЛАТИНСКОМУ ПЕРЕВОДУ

КНИГИ

Εικων Βασιλικη.

«Светлейшему и могущественнейшему монарху Карлу Второму, милостью Божьей королю Великобритании, Франции и Ирландии, Защитнику веры и т. д.

Светлейший король,

Пусть выйдет ныне под твоим покровительством тот образ твоего славнейшего отца, тот, в котором он более приближается к подобию Божьему, нежели как король или человек. Пусть выйдет он в том чужеземном цвете, в котором он станет более доступным для всеобщего обозрения. Ибо ты пожелал, чтобы я передал его миру на общем языке, на котором, о, если бы мне удалось совершить для тебя более счастливый труд, чтобы выразить ту природную элегантность, ту силу слов и света, ту удивительную структуру речи. Поскольку это (возможно, даже не под силу искуснейшим) мною, конечно, не может быть исполнено, лучше пока, пусть и с некоторым ущербом для красоты, он обратится к большей части Европы, чем будет молчать перед всеми остальными, заключенный в пределах немногих своего народа. Ибо здесь есть как бы некие великие дела Божьи, которые полезно распространить среди человеческого рода и услышать на всех языках: я позаботился по мере своих сил, чтобы, если не изящно, то ясно и верно передать мысли столь великого автора, и даже не отступать ни на йоту от самого изложения и фразеологии (насколько позволяет природа латинского идиома). Ибо подобает быть религиозным толкователем священного кодекса: и, конечно, сразу после того священного и обожаемого кодекса (который не подлежит таким сравнениям), надеюсь, я не буду дерзким, если скажу, что нет среди остальных смертных никого более прославленного автором или предметом, или в ком более дышит живое благочестие и выдающееся христианство».

Королевская святость имеет некое невыразимое величие, более возвышенное и величественное от величия своей судьбы, и то, что более овладевает умами людей и принимается с большим почтением: поэтому Бог использовал эти инструменты, которые передали ту часть священного писания, относящуюся к торжественному богослужению, а именно псалмы и гимны, и прочее подобное, предназначенное для постоянного использования церковью, людям, и снискали некий авторитет. К тому же люди охотнее принимают благочестие, предложенное и переданное таким образом. Что и случилось с этой книгой, и будет случаться еще больше, когда она, став гораздо более распространенной, найдет больше способных ее воспринять.

Великим было, несомненно, так размышлять, так писать; гораздо большим — так жить, так умирать: чтобы это благочестие, почти чрезмерное для описания, было превзойдено примером его самого. Знает это та часть мира, ныне самая несчастная и оскверненная. О, если бы они раньше поняли эту добродетель, которую теперь поздно хвалят и восхищаются утраченной, и не понадобилась бы та ужасная печь, в которой испытывалось столь выдающееся благочестие короля, из которой мы стали лишь несчастными, а он — счастливейшим из всех; чья последняя и самая скорбная часть жизни и последний день (в который он, став зрелищем для людей и ангелов, стоял с высоким и бесстрашным духом, высшим примером веры, стойкости, терпения, превосходя свои беды и всю собранную вместе злобу ада) превзошли все триумфы всех людей и все, что есть человеческой славы. Ничего вы не добились, о, сколько вас, людей! (но не хочу предварять святейшую книгу чем-либо более гнусным, и не хочу проклинать тех, кого он называет в молитвах), ничего, говорю, вы не добились этим отцеубийством, кроме того, что соединили его славу и бессмертие с вашим вечным позором и преступлением. Никто никогда от сотворения мира не был прославлен столькими истинными слезами всех, столькими искренними похвалами. Никому из принцев, действующих в благоприятных обстоятельствах, ни страх не давал, ни лесть не продавала тех притворных аплодисментов, которые здесь выразили истиннейшими бегство, тюрьма, театр и та самая роковая для всех секира, которой он, умирая, поразил врагов и, будучи убитым, торжествовал.

Ты же тем временем (король августейший), истинный и живой образ отца (чьим величайшим человеческим счастьем и утешением в невзгодах было породить тебя, в ком он не может умереть, пока ты жив), будь воспламенен этим примером его смерти, не столько жаждой мести (к которой другие тебя подстрекают, а не я), сколько рвением к героической добродетели и стойкости: обратись прежде всего к той наследственной набожности, которую никакая сила не отнимет у тебя против твоей воли; и, поскольку ты обладаешь величайшей любовью ко всем своим, прими эту книгу, порожденную тем же родителем, что и ты; скажи мудрости: ты сестра моя, и назови благоразумие своей родственницей; советуйся с ней, часто размышляй о ней, впитай ее глубоко и перелей в свою душу. Видишь, на тебя устремлены взоры всех, в тебе заключены надежды всех добрых людей, от тебя зависят жизни всех, которые многие давно бы отбросили от отвращения, если бы не было жизней, которые они могли бы посвятить тебе. Великое бремя лежит, великая буря давит, великое ожидание, большая, чем когда-либо прежде, необходимость добродетелей: будет ли в Британии еще королевство, религия, люди или Бог — зависит от твоей добродетели, твоей судьбы: вернее, только от Бога; чью помощь, чем больше ты признаешь здесь необходимой и ищешь ее присутствия, тем больше и больше (что ты уже делаешь) заслуживай всяким долгом благочестия: и те семена доброты, благоразумия, умеренности, справедливости и всякой королевской добродетели, которые Он щедро рассеял в тебе, взращивай, умножай и созревай в плод, чтобы Бог, умилостивленный и благосклонный к тебе, добавил тебе то человеческое счастье, которое Он отнял у твоего отца, и компенсировал все его невзгоды удвоенными в тебе благодеяниями, и чтобы ты был назван тем восстановителем, которого все единодушно желают и надеются видеть, и о котором взывают самыми горячими молитвами.

Твоего Величества смиреннейший и преданнейший подданный и капеллан,

Дж. Эрлс.

№ VIII.

НАДГРОБНАЯ НАДПИСЬ НА ПАМЯТНИКЕ ДОКТОРА ПИТЕРА ХЕЙЛИНА [BS] В ВЕСТМИНСТЕРСКОМ АББАТСТВЕ.

[Написано доктором Эрлом, тогдашним деканом Вестминстера.]

Смертные останки Петра Хейлина, доктора богословия, пребендария и субдекана этой церкви, человека поистине достопамятного, одаренного выдающимися талантами, с острым и плодотворным умом, зрелым суждением, феноменально цепкой памятью, к которой он присовокупил невероятное терпение в занятиях, не прекращавшихся даже тогда, когда слабели глаза. Он написал разнообразные и многочисленные труды, которые ныне истерты руками людей; и для нетривиальных аргументов нашел нетривиальный стиль. Он был защитником королевского величия, не менее в процветании, чем в несчастье, и в то же время острейшим противником мятежников и раскольнической фракции. Смерть, заставившая его замолчать, когда он обдумывал еще больше подобных вещей, не смогла заставить его замолчать навсегда. Скончался в возрасте 63 лет, 8 мая, в год Господень 1662. Поставила это ему скорбящая супруга.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[BS] Питер Хейлин родился в Берфорде, Оксфордшир, 29 ноября 1599 года, и получил основы образования в бесплатной школе в том же месте, откуда перешел в Харт-холл, а затем получил стипендию в колледже Магдалины в Оксфорде. Благодаря вмешательству епископа Лода, которому его рекомендовал лорд Дэнверс, он был представлен сначала к приходу Хемингфорд в Хантингдоншире, затем к пребенде Вестминстера и, наконец, к приходу Хоутон-ле-Спринг в епархии Дарема, который он обменял на Олресфорд в Гэмпшире. В 1633 году он получил степень доктора богословия, а в 1638 году стал ректором Южного Уорнборо в Гэмпшире, обменявшись с мистером Аткинсоном из колледжа Святого Иоанна на Ислип в Оксфордшире. В 1640 году он был избран клириком конвокации от Вестминстера, а в 1642 году последовал за королем в Оксфорд. После смерти Карла он потерял все свое имущество и, переезжая с семьей с места на место, существовал трудами своего пера до Реставрации, когда вернул свои приходы и был назначен субдеканом Вестминстера. Многие полагали, что его стойкость и усилия заслуживали более высокой награды от правительства, в защиту которого он пожертвовал всеми перспективами; но пылкость его нрава и неистовость в спорах были таковы, что, по мнению министров, его продвижение к более высокому сану в церкви было неблагоразумным. Он скончался 8 мая 1662 года и был похоронен в Вестминстерском аббатстве под своим собственным креслом. Список его многочисленных публикаций, а также его характеристику можно найти в «Athenæ Oxonienses» Вуда, ii. 275.

№ IX.

ПЕРЕПИСКА МЕЖДУ ДОКТОРОМ ЭРЛОМ И МИСТЕРОМ БАКСТЕРОМ.

[См. Регистр Кеннета, фолиант, Лондон, 1723, стр. 713.]

МИСТЕР БАКСТЕР ДОКТОРУ ЭРЛУ.

«Преподобный сэр,

Благодаря великой милости упрека моего лорда-канцлера я понял, как долго я страдал в своей репутации перед моими начальниками из-за вашего недопонимания меня и дезинформирования других; будто бы, когда я должен был проповедовать перед королем, я презрительно отказался от типпета как от игрушки; тогда как Испытатель и Судья сердец знает, что у меня не было такой мысли или слова. Я был настолько невежествен в этих делах, что думал, будто типпет является подобающим знаком доктора богословия, и я искренне полагал, что вы предложили его мне как таковой: и у меня было столько гордости, что мне стало несколько стыдно, когда вы предложили его мне, что я должен сказать вам о своем отсутствии таких степеней; и поэтому я не дал ответа на ваше первое предложение, но на второе был вынужден сказать: «Это не принадлежит мне, сэр». И я не сказал вам больше ничего; и не имел в сердце никакой другой мысли, кроме как с некоторым стыдом сказать вам, что у меня нет степеней, воображая, что я оскорблю других и сделаю себя посмешищем или предметом насмешек многих, если буду использовать то, что мне не принадлежит. Ибо я должен признаться, что у меня было не больше сомнений носить типпет, чем мантию или любую пристойную одежду. Сэр, хотя это одна из самых мелких ошибок, которые в последнее время обернулись мне во вред, и я должен признаться, что мое невежество дало вам повод, и я далек от того, чтобы приписывать это какой-либо недоброй воле с вашей стороны, часто слыша, что в милосердии, кротости и миролюбии духа вы весьма выдаетесь; однако, поскольку я не должен пренебрегать своим положением перед моими начальниками, я смиренно прошу вас о той милости и справедливости (в чем, я уверен, вы охотно мне не откажете), чтобы ознакомить с истиной этого дела тех, кого вы по ошибке дезинформировали, тем самым, облегчив невиновность вашего брата, вы совершите дело милосердия и справедливости, а потому не неугодное Богу, и очень обяжете,

Сэр,

Ваш покорный слуга,

Ричард Бакстер.

20 июня 1662 г.

P. S. Я тем более нуждаюсь в вашей справедливости в этом деле, что мое отдаление лишает меня доступа к тем, кто получил эти ложные сведения, и потому что любая публичная защита себя, что бы обо мне ни говорили, воспринимается как невыносимое преступление, и поэтому я совершенно неспособен оправдать свою невиновность или исправить их ошибки.

«Преподобному и глубокоуважаемому доктору Эрлсу, декану Вестминстера и т. д. Сюда».

ДОКТОР ЭРЛ В ОТВЕТ.

Хэмптон-Корт, 23 июня.

«Сэр,

O that they were all such.—Note by Mr. Baxter.

Я получил ваше письмо, на которое ответил бы раньше, если бы гонец, принесший его, вернулся. Должен признаться, я был немного удивлен его началом, как и вашим именем; но когда я прочитал дальше, я перестал быть таковым. Сэр, я был бы искренне огорчен и пристыжен быть виновным в чем-либо, похожем на злобу или немилосердие, особенно к человеку вашего положения, с которым, хотя я, возможно, и не согласен в суждениях по некоторым пунктам, все же не могу не уважать за ваши личные достоинства и способности; и, действительно, выражения в вашем письме столь вежливы и искренни, что я обязан тем самым еще больше дать вам все возможное удовлетворение.

These words I heard not, being in the passage from him.—Note by Mr. Baxter.

Насколько я помню, когда вы пришли ко мне в молельню, и я сказал, что снабжу вас типпетом, вы ответили мне что-то в том духе, как вы пишете, но были ли это те же самые слова или только один раз, я не могу сказать по своей памяти, и поэтому верю вашей. Только в одном я уверен, что сказал вам при втором разговоре, что некоторые другие из вашего убеждения не сомневались в этом, что могло предполагать (если бы вы не утверждали обратное), что вы сделали мне формальный отказ; из чего, не дав мне тогда никакой другой причины, кроме того, что «это не принадлежит вам», я заключил, что вы более щепетильны, чем другие. И, возможно, манера вашего отказа (как она мне показалась) могла заставить меня думать, что вы не очень довольны этим предложением. И это, вероятно, я мог сказать либо лорду-канцлеру, либо другим; хотя серьезно я не помню, чтобы я вообще говорил с лордом-канцлером об этом. Но, сэр, поскольку вы даете мне теперь ту скромную причину для этого (которая, кстати, сама по себе не является справедливой причиной, ибо типпет можно носить без степени, хотя капюшон нельзя; и нет никакого стыда не иметь этих формальностей тому, кто не лишен сути), но, сэр, я говорю, поскольку вы даете эту причину для вашего отказа, я верю вам и исправлю эту ошибку в себе, и постараюсь исправить ее в других, если кто-либо по этому случаю неправильно понял вас. Тем временем я буду желать вашего милосердного мнения обо мне, которое я буду готов заслужить при любой возможности, предложенной мне, чтобы оказать вам услугу, будучи, сэр,

Ваш покорный слуга,

Дж. Эрлс».

«Моему уважаемому другу, мистеру Ричарду Бакстеру. Сюда».

№ X.

НАДГРОБНАЯ НАДПИСЬ

В ЦЕРКВИ СТРЕГЛТОРПА, БЛИЗ НЬЮАРК-ОН-ТРЕНТ, В ЛИНКОЛЬНШИРЕ.

[Из «Monumenta Anglicana» Ле Нева [BT]. 8-ка. Лондон, 1718. том iii, стр. 182.]

Stay, reader, and observe Death's partial doom,

A spreading virtue in a narrow tombe;

A generous mind, mingled with common dust,

Like burnish'd steel, cover'd, and left to rust.

Dark in the earth he lyes, in whom did shine

All the divided merits of his line.

The lustre of his name seems faded here,

No fairer star in all that fruitful sphere.

In piety and parts extreamly bright,

Clear was his youth, and fill'd with growing light,

A morn that promis'd much, yet saw no noon;

None ever rose so fast, and set so soon.

All lines of worth were centered here in one,

Yet see, he lies in shades whose life had none.

But while the mother this sad structure rears,} A double dissolution there appears— He into dust dissolves, she into tears.

Ричард Эрл [BU], баронет. Скончался тринадцатого дня августа в год Господень 1697. От роду 24 года.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[BT] В этой коллекции появляются еще две эпитафии графам Норфолка, с которыми я не могу найти у нашего автора ни малейшей связи. Полный отчет об этой семье можно увидеть в «Истории Норфолка» Бломфилда, том iii, стр. 531.

[BU] Титул был создан Карлом I 2 июля 1629 года и, полагаю, пресекся со смертью этого лица.

№ XI.

ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ СПИСОК КНИГ ХАРАКТЕРОВ.

№ i.

Предостережение для обычных бродяг, вульгарно называемых вагабондами, изложенное Томасом Харманом, эсквайром, для пользы и выгоды его родной страны. Вновь дополнено и напечатано в год Господень 1567. ¶ Просмотрено, изучено и разрешено согласно предписаниям Ее Величества Королевы [Грубо выполненная гравюра на дереве: два человека получают наказание у хвоста телеги от рук бидла.] Напечатано в Лондоне, на Флит-стрит, под вывеской Сокола, Уильямом Гриффитом, и продается в его лавке на церковном дворе Святого Дунстана на Западе.

[4-ка, готический шрифт, содержит тридцать фолиантов, очень неточно пронумерованных.]

Я начинаю свой список «Характеров» с тома, который, хотя и более ранний, чем период, с которого я изначально намеревался начать, представляет достаточный интерес и любопытство, чтобы оправдать включение, и, надеюсь, получить прощение от читателя за дополнительные хлопоты, которые я таким образом готовлю для него.

Мистер Уортон в своей «Истории английской поэзии» (iv. 74) привел с некоторыми незначительными ошибками транскрипцию заглавия и говорит, что у него есть смутное воспоминание о «Сборнике эпиграмм» того же автора, напечатанном около 1599 года: мне никогда не удавалось их встретить, и они не появляются в коллекциях Эймса или Герберта, ни один из которых не видел копии настоящего труда, хотя они упоминают лицензию Гриффита на его печать, датированную 1566 годом [BV].

Он посвящен Елизавете, графине Шрусбери; мистер Уортон считает, что «с исключительной неуместностью», хотя мотив, по-видимому, по крайней мере оправдывает этот шаг, если не дает автору права на похвалу. Он обращается к этой благородной леди как к человеку исключительного благоволения и «также обильно изливающей ежедневно [свою] пламенную и щедрую милость на всех тех, кто приходит за помощью». — «Я подумал, — продолжает он, — что это хорошо, необходимо и является моим священным долгом ознакомить вашу доброту с отвратительным, порочным и гнусным поведением всей этой шумной, оборванной толпы негодяев, которые под предлогом великой нищеты, болезней и других бесчисленных бедствий, которые они выдумывают из великого лицемерия, выигрывают и получают великую милостыню во всех местах, где они хитро бродят». — По этой причине, следовательно, и чтобы сохранить доброту и щедрость графини от обмана, Харман посвящает свою книгу этой леди.

Упомянутые печально известные характеры — это «раффлер [BW]; ап-райт мэн [BX]; хокер или англер [BY]; роуг [BZ]; уайлд роуг [CA]; приггер оф праунсерс; пальярд [CB]; фратер [CC]; Абрахам мэн [CD]; фреш уотер маринер, или випиак; каунтерфет крэнк [CE]; доммерар [CF]; дронкен тинкар [CG]; сваддер или педлер; джарк мэн и патрико [CH]; демаундер фор глимар [CI]; бауди баскет [CJ]; антем морте [CK]; уокинг морте; докс; дел; кинчин морте; и кинчен ко».

Из такого списка можно было бы легко извлечь несколько примеров уловок, а также образцы языка воров того времени, если бы пределы моего маленького тома не заставляли меня воздержаться от подробного изложения этой истории мошенников; ограничение, о котором я тем более сожалею, поскольку она содержит несколько отрывков, иллюстрирующих нравы того периода, и которые были бы весьма полезны для объяснения многих намеков, встречающихся в наших ранних английских драмах и ныне понимаемых лишь несовершенно.

«¶ Приггер оф праунсерс. (Сигн. C. iii. b.)

«Приггер оф праунсерс — это конокрады, ибо «пригг» на их языке означает красть, а «праунсер» — это лошадь, так что, если сложить вместе, дело ясно. Они ходят обычно в кожаных куртках или из белого фриза, носят в руках маленькие палочки и ходят по землям и пастбищам, чтобы искать и видеть лошадей, подходящих для их целей. И если их случайно встретят и спросят владельцы земли, что они там делают, они сразу притворяются, что сбились с пути, и просят указать лучший путь к такому-то месту. Они также приходят к домам джентльменов, просят милостыню и предлагают свои услуги. И если вы спросите их, что они умеют делать, они скажут, что могут присматривать за двумя или тремя меринами и прислуживать джентльмену. У них также есть свои женщины, которые, ходя от них в других местах, замечают, где и что они видят вокруг, и показывают этих приггеров, когда они встречаются, что бывает в течение недели или двух. И смотрите, где они что-либо крадут, они увозят это по крайней мере за шестьдесят миль или более. Был один джентльмен, мой большой друг, ехавший из Лондона домой в Кент, имея дело в трех милях от своего дома, слез с лошади, как и его слуга, в красивой деревне, где было много домов, и огляделся, где бы найти подходящего человека, чтобы выгулять его лошадь, потому что он хотел поговорить с фермером, который жил на задворках этой деревни, чуть более чем в четверти мили от места, где он слез, и имел при себе слугу, как и подобает его званию: заметив там стоящего приггера, думая, что тот здесь живет, поручил этому милому приггеру хорошо выгулять его лошадь, и чтобы они не стояли на месте, чтобы не простудиться, и по возвращении (которое, сказал он, будет недолгим), он даст ему пенни на выпивку, и так пошел по своим делам. Этот мелкий приггер, гордый своей добычей, водит его лошадей взад-вперед, пока не видит, что джентльмен скрылся из виду, и прыгает в седло, и уезжает во весь опор. Этот джентльмен, вернувшись и не найдя своих лошадей, послал своего слугу в один конец деревни, а сам пошел в другой конец и спрашивал по пути о своих лошадях, которых выгуливали, и начал немного подозревать, потому что ни он, ни его слуга не могли ни увидеть, ни найти его. Тогда этот джентльмен прилежно расспрашивал трех или четырех жителей города, не живет ли там такой человек, описывая его рост, возраст, одежду и столько примет его тела, сколько мог вспомнить. И vna voce все сказали, что такой человек не живет на их улице, ни в приходе, который они знали, но некоторые хорошо помнили, что видели такого человека, скрывающегося и прячущегося [CL] за два часа до того, как джентльмен пришел туда, и что он был для них чужаком. Я думал, сказал этот джентльмен, что он здесь жил, и пошел домой благопристойно в своих сапогах: недалеко от места он жил. Я полагаю, по возвращении домой он послал по путям, которые подозревал или считал нужными, чтобы искать этого приггера, но до сих пор он никогда не слышал никаких вестей о своих лошадях. У меня украли лучшего мерина из моего пастбища, который у меня был среди других, пока эта книга впервые печаталась».

В конце нескольких характеров автор дает список имен самых печально известных воров своего времени, коллекцию жаргонных фраз, используемых ими, с их значениями; и диалог между ап-райт мэн и роуг, который я перепишу:—

"The vpright Cose canteth to the Roger.

The vprighte man spaketh to the roge.

Man.Bene lyghtmans to thy quarromes in what lipkē hast thou lipped in this darkemanes; whether in a lybbege or in the strummell? God morrowe to thy bodye, in what house hast thou lyne in all night whether in a bed, or in the strawe? Roge.J couched a hogeshed in a skypper this darkemans. I laye me down to sleepe in a barne this night. Man.J towre ye strummell tryne vpon thy nabcher & togman. I see the straw hange upon thy cap and coate. Roge.J saye by the Salomon J wyll lage it of with a gage of bene bouse then cut to my nose watch. J sweare by the masse J wyll wash it of with a quart of drinke, then saye to me what thou wilt. Man.Why, hast thou any lowre in thy bouge to bouse? Why, hast thou any money in thy purse to drinke? Roge.But a flagge, a wyn, and a make. But a grot, a penny, and a halfe-penny. Man.Why where is the kene that hath the bene bouse? Where is the house that hath the good drinke? Roge.A bene mort hereby at the signe of the prauncer. A good wyfe here by at the signe of the hors. Man.J cutt it is quyer bouse J bousd a flagge the laste darkemans. J saye it is small and naughtye drynke, J dranke a groate there the last night. Roge.But bouse there a bord, and thou shalt haue beneship. But drinke there a shyllinge, and thou shalt haue very good. Tower ye, yander is the kene, dup the gygger, and maund that is beneshype. Se you, yonder is the house, open the doore, and aske for the best. Man.This bouse is as benshyp as rome bouse. This drinke is as good as wyne. Now J tower that bene bouse makes nase nabes. Now J se that good drynke makes a dronken heade. Maunde of this morte what bene pecke is in her ken. Aske of this wyfe what good meate shee hath in her house. Roge.She hath a cacling chete, a grunting chete, ruff pecke, cassan, and popplarr of yarum. She hath a hen, a pyg, baken, chese and mylke porrage. Man.That is beneshyp to oure watche. That is very good for vs. Now we haue well bousd, let vs strike some chete. Nowe we haue well dronke, let vs steale some thinge. Yonder dwelleth a quyere cuffen it were beneshype to myll hym. Yonder dwelleth a hoggeshe and choyrlyshe man it weare very well donne to robbe him. Roge.Nowe, bynge we a waste to the hygh pad, the ruff-manes is by. Naye, let vs go hence to the hygh waye, the wodes is at hande. Man.So may we happen on the harmanes and cly the jarke, or to the quyer ken and skower quyaer cramprings and so to tryning on the chates. So we maye chaunce to set in the stockes, eyther be whypped, eyther had to prison-house, and there be shackeled with bolttes and fetters, and then to hange on the gallowes. [Rogue.]Gerry gan the ruffian clye thee. A corde in thy mouth, the deuyll take thee. Man.What! stowe you bene cofe and cut benar whydds; and byng we to some vyle to nyp a bong, so shall we haue lowre for the bousing ken and when we byng back to the deuseauye, we wyll fylche some duddes of the ruffemans, or myll the ken for a lagge of dudes. What! holde your peace, good fellowe, and speake better wordes; and go we to London to cut a purse, then shal we haue money for the ale-house, and when we come backe agayne into the countrey, we wyll steale some lynnen clothes of one hedges, or robbe some house for a bucke of clothes."

Я был побужден, из-за любопытства и редкости этого трактата, расширить свой отчет о нем дальше, возможно, чем многие из моих читателей сочтут разумным, и поэтому добавлю только образец поэзии Хармана, которым заканчивается оригинал.