«Письма мисс Иден»

Одна серьезная неприятность заключается в том, что пароход, который должен был доставить наши письма домой в этом месяце, был отправлен в Персию, чтобы забрать мистера Макнила, если тот пожелает уехать, и наши письма «остались оплакивать» свою судьбу, подобно лорду Уллину, на берегу в Бомбее. Это как раз то, что Джордж делает в полноте своей власти, и что, как вы знаете, шокирует нас, свободных британцев; а потом мы вспоминаем о суде присяжных, ежегодных парламентах, отсутствии законов о бедных, тайном голосовании и о том, что «Британия правит морями», и обо всей этой старой истории.

У нас была живописная и приятная делегация сикхов от Ранджит Сингха, на которую мы ответили миссией в составе мистера Макнатена — нашего лорда Палмерстона, сухого, рассудительного человека, который носит огромные синие очки и говорит на персидском, арабском и хиндустани куда свободнее, чем по-английски; Уильяма Осборна, который едет в обмен на племянника Ранджита, приезжавшего сюда; капитана Макгрегора, еще одного адъютанта; и доктора Драммонда, который оставил наши теплящиеся искры жизни догорать в одиночестве, потому что Ранджит особенно настаивал на том, чтобы его лечил личный врач генерал-губернатора. Все они находятся под началом капитана Уэйда, политического агента в Лахоре, который так долго жил среди туземцев, что перенял их медлительные, мягкие манеры и привычку пускать дела на самотек.

Все они сейчас в Адинанагаре, летнем дворце Ранджита, где, чтобы хоть немного охладиться, дома обставлены тати и термантидотами — своего рода веялками, которые создают постоянный сквозняк, и при всем этом температура колеблется от 102 до 105 градусов. Бедняги! Тем временем они в полном восторге от Ранджита, как и все, кто попадает под его влияние. Он придумывает для них всевозможные развлечения. Я едва ли знаю, как деликатно сообщить вам, что на границе миссию встречали отряды кашмирских барышень, отличных танцовщиц и певиц, и что это выдержка из сегодняшнего письма У. Осборна, которую мне не следовало бы копировать, но она вас позабавит: «Любопытство Ранджита ненасытно — молодая королева, Луи-Филипп, сколько вина мы пьем, что пьет Джордж и т. д. Его вопросы бесконечны. Сегодня он увидел меня на прогулке верхом, прислал за мной и задал кучу дерзких вопросов. Нравятся ли нам кашмирские девушки, которых он прислал? Нравятся ли они всем нам? Я ответил, что не могу отвечать за других; могу говорить только за себя». Но любопытство Ранджита действительно безгранично, как пишет Уильям. Он попросил Джорджа прислать ему образцы всех вин, что у него есть, что тот и сделал, но предусмотрительно добавил немного виски и вишневой наливки, зная о привычках Ранджит Сингха. Виски он высоко оценил и сказал Макнатену, что не понимает, зачем генерал-губернатор утруждает себя пить семь или восемь бокалов вина, когда один бокал виски сделал бы то же самое. Он пригласил одного джентльмена на настоящую попойку, чего они опасались (поскольку то, что он пьет, — это своего рода жидкий огонь), и его главное развлечение — следить за тем, чтобы все пили поровну.

Джордж говорит, что ваше письмо вам ничего не стоит, поэтому я прилагаю отчет о дворе Ранджита, который написал мне молодой Макгрегор. Если с вас хватит его, можете сжечь письмо, не читая, но у меня смутное воспоминание, что единственной индийской темой, которая была интересна дома, был «Лев Пенджаба». Сейчас крайне важно, чтобы он был нашим верным союзником, поэтому мы всячески его ублажаем, и я возлагаю определенные надежды на нашу встречу с ним в ноябре. «Если это встретит одобрение», как говорит Свифт, я расскажу вам об этом.

Всякий раз, когда мы хотим припугнуть кого-то из наших соседей, чтобы они вели себя прилично, у нас есть один верный ресурс. У нас всегда в запасе большой ассортимент претендентов, этаких чернокожих кавалеров ордена Святого Георгия. У них либо выколоты глаза, либо их дети в заложниках, либо узурпатор — их родной брат, или же они страдают от других подобных неудобств. Но все же они есть, и это нам на руку. У нас есть шах Шуджа, готовый в любой момент наброситься на Дост Мухаммеда, если тот не будет вести себя хорошо, и Ранджит готов присоединиться к нам в любом подобном предприятии.

И все же все эти тенденции к войне — дело довольно нервное. Вам следовало бы усерднее дергать Россию за полы кафтана и не позволять ей совать свой нос в наши маленькие владения. Всякий раз, когда нужно принять важную государственную меру, я всегда думаю, что Джордж должен чувствовать свою ответственность — никаких министров, никакого парламента, а его совет, такой, какой он есть, — в Калькутте. Конечно, как вы собирались заметить, если бы он когда-нибудь усомнился в чем-то, он мог бы вспомнить, что у него есть мой выдающийся ум и замечательные способности, к которым можно обратиться, но, как обстоят дела сейчас, ему приходится отвечать за многое самому.

Полагаю, он справляется очень хорошо, ибо мое мнение таково, что в множестве советников — безумие; «мудрость» была опечаткой. И опять же, если директорам что-то не понравится, они вряд ли сделают что-то меньшее, чем отзовут нас. Я, конечно, очень хочу домой, не то чтобы я не была благодарна за Симлу и не была там так счастлива, как только можно быть в Индии, но все же нет ничего, чего бы я не отдала, чтобы снова быть с друзьями и в хорошем обществе, с людьми, которые знают моих людей и могут говорить на моем языке. Здесь общество не доставляет много хлопот, да и вообще ничего особенного из себя не представляет. Мы даем разные обеды и время от времени балы, и придумали одно популярное развлечение. Наш оркестр играет дважды в неделю на одном из холмов здесь, а мы посылаем мороженое и прохладительные напитки слушателям, и это получается приятный маленький раут, не требующий особых усилий. Я так рада видеть, что Боз взялся за новую книгу. «Оливер Твист» мне не по душе; она слишком полна бедствий.

Должно быть, я наскучила вам до смерти, так что прощайте. Пожалуйста, напишите еще. Искренне ваша,

Э. ИДЕН.

Мисс Иден — мистеру Ч. Гревиллу.

SIMLA,

November 1, 1838.

К вам идет небольшая посылка с мисс Фейн (не корабль, а дочь генерала, мисс Фейн), о которой вы должны позаботиться, и со временем это станет для вас приятным маленьким занятием. Это дневник Уильяма Осборна, который он вел, находясь при дворе Ранджит Сингха, и проиллюстрированный рисунками Фанни, сделанными с натуры, и некоторыми набросками одного из наших адъютантов, и в целом это может со временем превратиться в довольно милую публикацию, и мы думаем, что вы будете как раз тем человеком, чтобы отредактировать ее и впихнуть ее в глотку несговорчивому книготорговцу, выжав из него до последнего пенни ее стоимости — и даже гораздо больше. Ее нельзя публиковать, пока Джордж не даст своего согласия, а поскольку в ней рассказывается о миссии, которая сформировала союз, который должен закончиться войной — которая может закончиться, мы не знаем как, — и поскольку Уильям позволяет себе вольности в отношении Компании, крайне неподобающие для военного секретаря генерал-губернатора, получающего 1500 фунтов стерлингов в год от упомянутой Компании, и из-за многих других «поскольку», ее нельзя печатать до дальнейших указаний. Она вверена вам с полным доверием. Лорд Стэнли, говорит Фанни, может ее прочитать, но я не слышала о других доверенных лицах, так что не нужно бегать повсюду с тройным стуком в дверь и говорить: «Вот несколько страниц о Ранджите, человеке с Востока, короле Пенджаба, или шахе Барракпура, или что-то в этом роде, что, я думаю, вас позабавит. Можете просмотреть их и одолжить кому-нибудь еще, кто не поленится их прочитать». Это не та линия, которой вы должны придерживаться — ни в коем случае. Напротив, после долгого молчания и с видом выразительной задумчивости вы должны заметить: «Я читал этот меморандум — на самом деле, я хотел бы прислать его вам; но есть причины. Впрочем, неважно; нет никакого вреда в том, что я скажу, что читал дневник. Я почти хотел бы, чтобы его опубликовали; но все же я не знаю. Однако, если это случится, я уверен, что вы лично (с большим ударением на «лично») были бы в высшей степени развлечены. Один мой друг в Индии, молодой человек, странный, но умный, провел некоторое время с Ранджит Сингхом и вел нечто вроде дневника. Любопытно и странно. Вы, возможно, слышали о Ранджит Сингхе — друге Виктора Жакмона, знаете ли; только один глаз и куча грима. Я хотел бы показать вам эту маленькую работу и т. д.». И так, в конечном итоге, знаете ли, она могла бы выйти с большим блеском. Я думаю, Уильям может написать вторую часть о встрече в Ферозпуре, которая могла бы быть очень пышной, учитывая нашу армию, а также встречу двух великих людей.

ROOPUR,[461]

November 13, 1838.

Я написала вышесказанное до того, как мы покинули Симлу, когда у нас была хорошая крыша над головой, мы жили в хорошем климате и вели себя как респектабельные люди, знающие толк в вещах. Теперь мы вернулись к кочевому образу жизни и шесть дней провели в одном жалком лагере, первые несколько дней были такими жаркими и пыльными, что я с удвоенным сожалением вспоминала симльский мороз. А сегодня льет как из ведра, как это бывает только в Индии, и я думаю о симльских каминах. Невозможно описать убогую нищету настоящего дождливого дня в лагере — слуги выглядят промокшими и несчастными, их кухонные горшки не прибыли из последнего лагеря, а палатки протекают во все стороны; а туземец без огня и без возможности приготовить себе еду — это прискорбное зрелище. Верблюды поскальзываются и дохнут повсюду, хакери застревают в реках. А личный комфорт! Маленькие канавки, бегущие вокруг каждой палатки, с жижей грязи, в которую неизбежно наступаешь; питарра с тонким муслиновым платьем, которое было тщательно выбрано, потому что вчера термометр показывал 90 градусов, — единственное, что попалось под руку; а меховая пелерина, которая в мокром тряпичном доме, сползающем с глиняного фундамента, была бы приятной и сезонной одеждой, уехала в передовой лагерь. Я хожу под зонтиком из своей палатки в палатку Джорджа, потому что везде, где есть шов, есть ручей; и нас носят в паланкинах в обеденную палатку с одной стороны, в то время как обед прибывает в паланкине с другой. Как люди, которые могли бы благодаря экономии, стирке и простой работе иметь уютную мансарду в окрестностях Манчестер-сквер, с камином и дощатым полом, могут приехать и маршировать по Индии, я не могу себе представить.

В первый день в лагере были некоторые небольшие утешения: несколько английских коробок с новыми книгами и маленькими английскими сувенирами от сестер, племянниц и т. д. А еще у меня новая лошадь, которая встретила нас у подножия холмов и оказалась сокровищем, такая красавица, серый араб. Она тихая, как ягненок, и, насколько я могу судить, совершенство — а лошадь должна быть очень совершенной, чтобы я села на нее до рассвета, когда я полусонная и совершенно не в духе, и чтобы она скакала галопом не по какой-то особой дороге, обходила слонов, проходила под верблюдами, через паланкины и сквозь полк, не доставляя при этом никаких неудобств.

Армия будет в Ферозпуре на два дня раньше нас. Новости из Персии настолько удовлетворительны, что, вероятно, только половине сил придется пересечь Инд, и весьма вероятно, что сэр Г. Фейн отправится домой, а сэр У. Коттон — позже.

Мисс Иден — миссис Листер.

Симла, 1839 г.

МОЯ ДОРОГАЯ ТЕРЕЗА, Ваше письмо, которое я получила три недели назад, было очень желанным, хотя это была «смешанная пряжа, из которой мы прядем нашу жизнь». Ваша счастливая частичка жизни с братом, ваши процветающие дети и ваше путешествие, которое всегда (если вы не доезжаете до Индии) придает свежий прилив бодрости, а затем ваше возвращение и та печальная катастрофа.

Не могу выразить, как я огорчена этим. Такая счастливая молодая жизнь, и жизнь, которая была важна для стольких других! Надеюсь, лорду Джону позволят оставить этих детей, и полагаю, она оставила их под его опекой. Думаю, он вряд ли будет возражать против того, чтобы все дети были вместе. Я вижу по газетам, что вы были в Кассиобери с бедным лордом Джоном.

Все пишут то же, что и вы, о сэре Г. Вильерсе — что он ничуть не изменился, что, признаюсь, удивляет меня, потому что, что касается меня, он был решительно «подменен в колыбели», и просто потому, что он не ответил на два длинных письма, которые я ему написала, я решила, что это не тот самый Г. Вильерс, с которым можно было разговаривать и смеяться сколько угодно часов и чьи визиты были ярким пятном в дне, а что это смесь испанского гранда в сдержанном черном плаще, с таинственной шляпой и перьями и т. д., или дипломат из французской комедии, говорящий белыми стихами. Но «это величайшее утешение», как говорила миссис Беннет о длинных рукавах, знать, что он не изменился. Мне было бы жаль, если бы эти ужасные испанцы испортили одного из наших самых приятных людей, и я по-прежнему считаю, что система отправки зануд к иностранным дворам была бы улучшением.

Иностранцы никогда бы не узнали, в чем дело. Зануда смягчился бы, будучи переведенным на другой язык, или он мог бы просто сойти за оригинала — un Anglais enfin; и тогда мы могли бы оставить всех забавных людей себе. Я хотела бы увидеть вашего брата; и как бы я хотела увидеть ваших детей! Я не сомневаюсь, что они такие же хорошенькие, как вы говорите; у маленького мальчика всегда была к этому склонность. Я не могу понять, ожидаются ли еще дети, но полагаю, вы бы упомянули об этом, если бы они были, и мне кажется, вы склонны увеличивать свою семью неспешно, а не тем стремительным образом, каким моя сестра привыкла производить на свет десять или двенадцать детей внезапно, прежде чем успеваешь подготовиться к шоку.

Мы вернулись на эти милые добрые холмы около двух недель назад, и я люблю их больше, чем когда-либо. Термометр в наших палатках показывал 91 градус, и после двух дней подъема на холмы мы обнаружили здесь, в нашем саду, снег. Все это уже сошло, и цветы начинают пробиваться. Снежный хребет такой чистый и яркий, что кажется, будто до него можно дойти пешком, а красные рододендроны на переднем плане выглядят как гигантские алые герани. Я совсем не умею рисовать холмы: они здесь слишком огромные, и у них нет ни начала, ни конца — никаких водопадов, монастырей или старых зданий, чтобы завершить их вид.

В этом году мы провели в лагере около четырех с половиной месяцев, так что блаженство снова оказаться в доме невозможно описать. Я никогда не чувствую себя хорошо на равнинах, и в этом году было бы странно не иметь постоянной лихорадки. У нас каждую неделю шел дождь, из-за чего палатки постоянно капали, и мы очень часто, по-видимому, стояли лагерем в озере, и нас приходилось нести через воду, чтобы одеться. Я едва ли месяц за все это время была свободна от лихорадки, и то, как Джордж и Фанни остаются такими постоянно здоровыми, является предметом удивления для нашего врача и всех остальных.

Пенджаб был интересной частью нашего тура, и я очень рада, что мы видели Ранджит Сингха и всех его индийцев в их диком величии. Он чуть не умер прямо перед нашим отъездом, что было бы страшным ударом в политическом плане, но он, к счастью, снова поправился.

Я хотела бы показать вам некоторые из моих сикхских набросков, хотя у меня есть ужасные сомнения, что, за исключением тех, кто завел сикхские знакомства и кто предпочитает Шер Сингха Кхарак Сингху или наоборот, они могут быть утомительными. Тем временем я заказала копии нескольких моих набросков миниатюристам в Дели, и они сделали с них очень мягкие портреты. Вы сейчас рисуете? Или у вас нет времени?

Здесь 96 дам, чьи мужья ушли на войну, и около 26 джентльменов — по крайней мере, если повезет, будет около этого числа. У нас сейчас очень танцующая компания адъютантов, и они в полном отчаянии от мысли, что у нас не будет балов. Полагаю, нам придется начать хотя бы с одного через две недели, но это будет трудно, и здесь есть несколько молодых дам, в которых некоторые из наших джентльменов сильно влюблены. Поскольку у них здесь не будет соперников, я ужасно боюсь, что флирт может стать серьезным, и тогда мы потеряем несколько активных адъютантов, а они окажутся на жалованье прапорщика с женой на руках. Однако они все равно устроят эти балы, так что это не моя вина. Всегда ваша любящая

Э. ИДЕН.

Мисс Иден — леди Терезе Листер.

SIMLA,

June 17, 1839.

МОЯ ДОРОГАЯ ТЕРЕЗА, У меня уже больше месяца лежит ваше письмо, на которое нужно ответить, но это плохое время года для переписки с домом. Мы пробуем всякие планы; но, во-первых, муссон калечит один пароход, а следующий возвращается со всеми письмами на борту, которые, как мы наивно полагали, уже в Англии. Затем мы пробуем арабское парусное судно; но я всегда убеждена, что арабский корабль дико носится по морям, пьет кофе и грабит другие корабли. Это письмо должно отправиться в Персидский залив, и если вы живете на своей милой маленькой вилле Хафиз-Лодж на берегу залива, я думаю, вполне возможно, что это письмо найдет вас. В противном случае я не вижу причин, почему бы это произошло.

А теперь о вашем письме. Во-первых: я вижу, что вы теперь леди Тереза. Должна ли я делать какие-то различия в своих маленьких фамильярностях? Во-вторых: что касается брака лорда Кларендона, который упоминался так часто как решительно решенный, что я начала опасаться, что под этим нет никаких оснований — у меня никогда нет веры в слух, который длится три месяца, не становясь фактом. Однако я очень рада, что теперь все в порядке. Помню, он всегда был к ней неравнодушен, а у нее была довольно тяжелая жизнь, что сделает ее еще более способной наслаждаться счастьем.

Вы говорите о завещании вашего дяди так, будто оно было неудовлетворительным. Я надеялась, что лорд Кларендон купается в богатстве — не знаю почему. Вам никогда не следует писать так, будто я что-то знаю. Если вы упоминаете завещание, вы должны изложить его, начиная с «в здравом уме и твердой памяти» и заканчивая именами свидетелей; иначе мы в Индии ничего не знаем, а то немногое, что знаем, забываем из-за отсутствия людей, с которыми можно это обсудить.

Мы не можем вспомнить, умерла ли та бедная леди Г. Вильерс; но думаю, что да, и если так, я не вижу, кому покойный лорд К. мог оставить свои деньги, кроме нынешнего. Однако теперь он в любом случае будет обеспечен. Леди Верулам, признаюсь, кажется мне печальным и очень большим возражением, но только поначалу; и поскольку я надеюсь услышать со следующей почтой, что ваш брат получил должность, политика и дела предотвратят любое утомительное общение.

В-третьих: что касается этих несчастных Г. Гордонов. Его прошение об отставке отправлено домой в Совет директоров, и Джордж не имеет к этому большего отношения, чем вы или я. Все зависит исключительно от Совета, но Джордж думает, что они дадут ему разрешение вернуться домой, так как мысль о том, что он выплатит этот огромный долг из своего жалкого дохода, абсурдна, и он, по сути, является для них лишь обузой. Но что касается пенсии — здесь опять же никакая власть, даже Совет, не может ему помочь. Я постоянно вижу в калькуттских газетах, что когда замышляется что-то хоть сколько-нибудь необычное или даже сомнительное в отношении Пенсионного фонда, это выносится на голосование всей армии и всегда решается экономно. И все же, если Совет даст ему разрешение вернуться домой, я уверена, что ему не стоит жить здесь в нищете ради небольшой прибавки к пенсии. Полагаю, это не может быть больше 100 фунтов стерлингов в год в общей сложности, и я действительно думаю, что леди К. Кавендиш не повредило бы восполнить это из своего собственного пособия. Вы уже получили мое письмо, объясняющее абсолютную невозможность того, чтобы Джордж сделал что-то здесь для него. В Индии, Бог знает, нет такой вещи, как синекура. Для военных существуют штабные должности, которые, конечно, находятся в распоряжении главнокомандующего.

В этом году в Симле мы были необычайно веселы, у нас было несколько прекрасных живых картин с музыкой и одна или две очень хорошо сыгранные пьесы, что является счастливой переменой после бесконечных кадрилей, и все были довольны и развлечены, за исключением двух священников, которые здесь находятся и которые начали курс проповедей против того, что они называют разрушительным потоком мирского веселья. Им гораздо лучше было бы проповедовать против разрушительного потока дождя, который теперь установился на следующие три месяца и не только смывает все веселье, но и все дорожки, в буквальном смысле, которые к нему ведут. По крайней мере, я знаю, что последний шторм смыл дорожки к Дому правительства.

Общее количество развлечений составило девять вечеринок за три месяца — шесть здесь и три в других домах. Наши вечеринки начинаются в половине девятого, а в двенадцать часов мы всегда встаем, делаем реверансы, и все уходят сразу. Вместо того чтобы танцевать каждый раз, у нас были чередования живых картин и шарад, и результатом стали три адъютанта, помолвленные с тремя очень милыми английскими девушками, и увольнение различных туземных «миссис адъютантов». Более того, вместо плохого настроения и постоянных дрязг, которые являются основой индийской станции, все в этом году были в хорошем расположении духа, и все они в восторге от Симлы, и никто из них не выглядит больным.

Наши общественные дела процветают, но я не буду утомлять вас подробностями. Мы действительно уже видим перспективу возвращения домой, дорогая Тереза, но меня бросает в дрожь при мысли об этом. Я так боюсь, что что-то случится, чтобы помешать этому.

Я не считаю Симлу каким-то неудобством — приятный климат, красивое место, постоянный свежий воздух, активные священники, полно блох, не так много общества, все, что только можно пожелать; и когда мы покинем ее, у нас останется всего полтора года Индии. Марш — это плохая часть; я всегда болею в походе, а наш жаркий сезон в Калькутте заставляет меня кипеть при одной мысли о нем. Затем последние пять месяцев будут прохладными, и мы будем паковаться. А потом, 4 марта 1841 года, мы садимся на корабль, и в июле того же года вы будете «моей соседкой Листер», и мы будем навещать друг друга, разговаривать и всячески баловать. Я хотела бы увидеть ваших детей. Нет, я не одобряю имя Элис для вашей девочки. Существует бессознательное предубеждение в пользу имени «Элис», которое достигло тревожных высот, и я считаю своим долгом противостоять ему. Оно вызывает у меня представление о неряшливой, размазанной девчонке. Впрочем, делайте как хотите, только не вините меня, если Элис никогда не будет выглядеть опрятно. Привет миссис Вильерс. Всегда ваша любящая

Э. И.

Мисс Иден — леди Терезе Листер.

SIMLA,

June 29, 1839.

МОЯ ДОРОГАЯ ТЕРЕЗА, Сегодня пришло ваше старое морское письмо (от 23 января), содержащее все, что я хотела знать, так что, поскольку есть редкая возможность написать (китайский клипер идет из Калькутты в Аден, а письма должны сами найти путь оттуда — вот такая почтовая организация!), я пользуюсь ею...

Этому письму шесть месяцев, но оно все еще очень желанно, и оно показывает, что у меня все еще есть некоторые правильные первоначальные английские чувства — что я была воспитана в хороших принципах Найтсбриджа.

Тот старый лорд Кларендон был скотиной; я всегда так думала. Но какой смысл продолжать фарс такого рода до конца? Он не может даже на минуту высунуть голову, чтобы сказать: «Как же я вас обхитрил!» — если предположить, что он этим гордился. Моя единственная надежда на то, что леди Кларендон, которой будет трудно среди своих племянниц найти достойного наследника, сделает то, что должен был сделать лорд Кларендон. Это должно уйти немедленно. Всегда, дорогая Тереза, ваша самая любящая

Э. И.

Мисс Иден — своему брату, Роберту Идену [викарию Баттерси].

PINJORE,

November 2, 1839.

МОЙ ДОРОГОЙ РОБЕРТ, Вот мы снова на равнинах, и, конечно, равнины — это не холмы; аксиому, глубокую мудрость которой вы не смогли бы оценить, если бы вчера не обедали с нами в бунгало «Еловое дерево», со снегом в поле зрения, прохладным воздухом и всем, как и должно быть в октябре, с шишками, падающими с елей, и папоротником, красным и осенним, а потом вас должны были подхватить ваши джанпани и умчать вниз с холма, пока через два часа вы не оказались бы в Барре, с термометром на 90 градусах в палатках, человеком, тянущим панка ради небольшого искусственного ветерка, и ничем, кроме пыли и верблюдов, видимых на мили вокруг.

Сегодня утром мы проехали восемь миль до этого места и остаемся на два дня, чтобы дать время прибыть нашим вещам; но здесь почти жарче, чем в Барре. Бедная милая Симла! У меня было огромное желание заплакать, когда я увидела последний ее проблеск вчера; но все же я рассматриваю этот марш как один шаг к дому.

Армия возвращается из Кабула, но поскольку Дост Мухаммед, как предполагается, находится недалеко от границы, остаются большие силы, чем предполагалось изначально. Однако ничего нельзя будет узнать до весны, так как граница между этим местом и Кабулом непроходима из-за снега даже для гонца в течение зимы. Как бы успешно ни прошла экспедиция в отношении России и Персии, и безопасности этой страны от иностранных врагов, я действительно думаю, что она более важна по эффекту, который она произвела в самой Индии. Туземцы совершенно не похожи ни на что, что мы знаем дома; и у них уже несколько лет была идея, что их судьба, или то, что они называют удачей Англии, должна измениться, и непальцы очень старательно разжигали это понятие, так что многие мелкие государства были вполне готовы к восстанию.

Каждая почта теперь приносит письма от резидентов со всей Индии, в которых говорится, что успех в Афганистане не только поразил туземцев, но и вернул им веру в английскую удачу в целом и в их лорда-сахиба в частности. Чем дальше распространяются новости, тем больший эффект они, кажется, производят. В Курнуле в Мадрасском президентстве было одно очень странное доказательство тонкости корки над вулканом, на котором мы все сидим в этой стране. Удивительно только, что он не взрывается чаще. Наваба Курнула часто обвиняли в нелояльности, а в последнее время — в хранении скрытых запасов. Он был необычайно зол, как люди, когда их обвиняют в чем-то истинном или ложном, и потребовал, чтобы были присланы три комиссара для проверки его джагира. Они ничего не нашли и уже собирались уезжать, но некоторые военные власти получили информацию от собственных людей наваба, вызвали больше сил и попросили о еще одном обыске. Он сказал, что они могут свободно войти в его форт, и его премьер-министр пойдет с ними. Ничего не было видно; но его рабочие предали его. Они указали на глухие стены, которые были заделаны, скрытые ямы, которые были открыты, и т. д., и везде было обнаружено оружие. Больше пушек, чем принадлежит всей армии [неразборчиво]; комнаты, полные двуствольных ружей, и мешки с дробью, прикрепленные к каждому; и снаряды, которые, как предполагалось, туземцы не умели делать. Его зенана была превращена в литейный цех и т. д. Ничего более красиво сделано не было. Поскольку его доход составляет всего 100 000 фунтов стерлингов в год, конечно, он должен быть в союзе с более богатыми и великими властителями, и его собственные 1500 последователей не могли найти большого применения всей этой артиллерии. Он немного поборолся, но теперь он в тюрьме, а его территории захвачены Компанией — один из тех случаев, когда лорд Брум, вероятно, хотел бы поговорить о туземных обидах и британских посягательствах. Джордж говорит, что директора время от времени пишут красивую фразу о том, что не стоит заниматься исключительно британскими интересами, как будто британцы здесь ради какой-то другой цели, или как будто интересом каждого не является сохранение мира в стране.

Лорд Эльфинстон проделал это дело в Курнуле очень разумно и хорошо.

Shah-i-Bad,

November 8, 1839.

Я держала это письмо открытым в надежде на сухопутную почту. Она не придет. Мы продвигаемся медленно и мучительно. Джордж и я думаем, что мы в лагере уже год; но другие люди говорят, что только неделю. Жара просто ужасная, и мне кажется, что я чувствую, как мой мозг закипает маленькими пузырьками, точно так же, как вода перед тем, как начать кипеть. Мы в округе мистера Клерка, и он позволил Генри Ванситтарту поехать с лагерем, что приводит его в восторг, и он изучает немного лагерных дел, регулирует цену на муку на базаре, важно рассуждает о дорогах и, чтобы показать, насколько они хороши, прошлой ночью перевернул свой багги вместе с собой. Но он приятнее на своей земле, чем в Симле. Моя лучшая любовь Мэри. Всегда ваша самая любящая

Э. И.

Мисс Иден — леди Терезе Листер.

CAMP UMBALLA,

November 5, 1839.

МОЯ ДОРОГАЯ ТЕРЕЗА, Я давно от вас не получала писем, но в одном из последних сухопутных писем упоминалось, что вы болели, так что очень хочется написать и надеяться, что вы снова здоровы.

Жена личного секретаря поехала со мной из Симлы, потому что в угоду моему более слабому здоровью я делала более короткие переходы к подножию холмов с последним толстым младенцем, Оклендом Колвином, отказывающимся сидеть где-либо, кроме как у нее на коленях, и младенцем до этого, отказывающимся засыпать, если она не спала в той же палатке с ним, в которой были трое детей, две португальские айи и любимые носильщики детей. Никакого света, потому что свечи по ошибке отправили на следующую стоянку; никаких ковров, потому что то же самое; так что слуги поднимали пыль даже во сне. Несколько собак-парий игриво избегали шакалов, и около тридцати носильщиков спали или курили на кинантах, или в пространстве между подкладкой и внешней стороной палатки. «Это я видел», как говорил Сидни Смит в своих благотворительных проповедях, когда излагал особый случай бедствия, который он не только никогда не видел, но и никогда не слышал.

Это было в нашем лагере на холмах, когда климат был еще восхитительным. Сейчас термометр показывает 90 градусов в палатках, и эти несчастные дамы начинают марш в четыре часа вечера. Я не знаю, что означает горн, так как я бросаю вызов любому, кто сможет поспать в лагере больше двух часов, и это необычайно остроумно — ухватить хотя бы это в первую неделю, пока часовые не научились останавливать установщиков палаток и погонщиков верблюдов от того, чтобы они не сносили и не упаковывали все всю ночь в неурочные часы. Я попросила капитана Кодрингтона, нашего квартирмейстера, остаться позади прошлой ночью вместо того, чтобы идти вперед разбивать передовой лагерь, чтобы он мог увидеть и услышать, какое количество незаконной установки и упаковки происходит, и результатом стало то, что он арестовал 160 установщиков палаток, 56 верблюдов и удалил из пределов слышимости ржущих лошадей половины клерков в государственных учреждениях, и мы все поспали по крайней мере полчаса, что было очень здорово. Более того, существует правило, что ничто не должно покидать место стоянки, пока не проедет экипаж генерал-губернатора и не будет дан пушечный выстрел, чтобы объявить об этом крайне важном событии; так что сегодня это правило было соблюдено, и в стране горячей пыли, которой является эта, это очень хорошее правило. Но было забавно видеть толпы стариков и зверей, которых остановил авангард, бесчисленных верблюдов и слонов, наш собственный оркестр, несколько сотен пони травников, нагруженных травой на продажу, паланкины, полные маленьких полукровок-младенцев, чью-то любимую собаку с их носильщиками, диваны и кресла. Моих собственных ручных фазанов в их деревянном доме я видела в этой свалке.

Маршировка так плохо на меня влияет, что по совету врача и желанию Джорджа я покидаю лагерь в Агре и еду прямо в Калькутту, где надеюсь быть к середине февраля. Джордж не ожидает быть там раньше 1 апреля, но я скорее надеюсь, что он, гонимый жарой, сократит часть своего тура по мере приближения времени. К нам в походе присоединилось несколько офицеров, возвращающихся из Кабула, и выглядят они очень процветающими, и они не могут понять, что их страдания были такими, как пытались представить газеты. Капитан Докинз из личной охраны лорда Окленда, который прошел всю кампанию с полком, к которому он законно принадлежит, вернулся, выглядя толще большинства Фальстафов, и он привез трех овец, которых оставил у нас в Ферозпуре в прошлом году, так что опасность голодной смерти была невелика.

Да благословит вас Бог, дорогая Тереза. Это очень глупое письмо, но все же оно лучше, чем ничего, что я получала от вас. И вы не можете себе представить, как здесь жарко. Ваша самая любящая

Э. ИДЕН.

ГЛАВА XII 1840-1842

Мисс Иден — мистеру Ч. Гревиллу.

BARRACKPORE,

March 13, 1840.

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГРЕВИЛЛ, Я сдаюсь; я уступаю; я ясно вижу, что была неправа; обычно я ошибаюсь, очень сожалею, очень глупа и т. д. Но вы и каждый мой друг отдадите мне должное, сказав, что с первого года, который мы провели здесь, я открыто упоминала, что регулярно несу чепуху, что едва помню имена собственные и никогда не знала, что было сказано в шутку, а что всерьез. Я писала об этом домой двадцать раз, и это не жалоба, свойственная только мне, а общая для всех, кто провел жаркий сезон или два в Индии. Их мозги буквально выварены в безвредное желе; и это милосердное провидение, что, поскольку у них нет физических сил смеяться над шуткой, у них не остается ума, чтобы понять ее. Я все еще думаю, что ваша ирония была слишком тонкой даже для Англии — я имею в виду, что я могла бы быть озадачена там; здесь, конечно, я приняла все буквально. Я бы не переживала так сильно, если бы как раз в тот момент, когда Джордж рискнул пойти по пути, который должен был закончиться успехом или импичментом, на него не набросились почти все индийские власти и каждая газета без исключения. Мне было наплевать на их мнения, жалкое жужжание индийских комаров, но когда внушительный английский шершень обрушился на меня с теми же мелкими торизмами, как я думала, я не могла этого вынести. Однако теперь я все ясно вижу, так что давайте помиримся. «Хозяйка, я прощаю тебя: присмотри за своими слугами. Умой лицо. Иди, ты не должна быть в таком настроении со мной».

Я ожидаю, что следующая сухопутная почта может привезти копию книги Уильяма; это как раз то, что произведет здесь большой фурор. Все считают своим долгом падать в обморок, если их имена упоминаются в печати; у них случается простая истерика, если их просто упоминают в списке пассажиров парохода и т. д.; но если их имена связаны с комментарием об их поведении или продвижении по службе, они впадают в забытье. Поэтому книга на тему, которая может быть связана с политикой, написанная военным секретарем генерал-губернатора, будет слишком сильным испытанием для их нервов. Я полагаюсь на ваше предисловие, чтобы уничтожить их. Мы действительно ждем этого с большим нетерпением и значительной перспективой развлечения. Газеты будут спорить месяц, если вы допустили какую-либо ошибку в отношении различных членов семьи Сингх, о которых они сами ничего не знают. Затем Принсеп, который написал книгу о Ранджите, которую вы, вероятно, использовали, теперь является членом Совета, величайший зануда, которого когда-либо создавало провидение, и настолько противоречивый, что не позволит никому согласиться или не согласиться с ним. Если вы использовали его книгу, я торжественно заявляю, что знаю из лучших источников, что вы никогда не слышали о ней или о нем, что было очень жаль, что вы этого не сделали и т. д.

Ваша дружба с Мэри [Драммонд] определенно довольно забавна, но, раз начавшись, я думаю, она будет прогрессировать. Пожалуйста, дайте мне знать, если заметите малейший намек на флирт у любой из девушек. Они самые дорогие мне люди, и хотя я предпочла бы, чтобы они не выходили замуж до следующего года, чтобы я могла быть рядом и одобрить, все же я хотела бы услышать и об этом.

Мы приехали сюда на этой неделе, чтобы посмотреть, не прохладнее ли здесь, чем в Калькутте (тщетная идея!), и принять визиты станции, которые, поскольку в Барракпуре восемь полков, были многочисленными и скучными. Вчера у нас было два часа толстых генералов и желтых бригадиров, гремящих в комнату и из нее; но один визит был довольно забавным. Дама была похожа на Кэролайн Эллиот в ее молодые годы; вышла замуж, чтобы приехать сюда; высадилась месяц назад; в полном ужасе от Индии; и, очевидно, бедный муж потерял всякое очарование, которое когда-либо мог иметь, из-за своей вины в том, что заманил ее сюда. Я спросила, въехала ли она уже в свой дом. «Я не видела дома в Барракпуре. Тведделл снял для меня сарай, но я еще не в своем сарае». «Вы нашли хорошую айю? Она бы вам помогла». «У меня есть какие-то черные штуки, которые Тведделл называет слугами. Я не понимаю ни слова из того, что они говорят». Она сказала, что ложится спать сразу после обеда, и я спросила, обедает ли она поздно. «Откуда мне знать? Нет никакой разницы в часах. Всегда заперта в тюрьме, чтобы быть искусанной комарами. А потом Тведделл сказал мне, что я буду маленькой восточной королевой. О, если бы я могла вернуться в этот последний год». Она была одета по последнему писку последнего номера Journal de Modes, который, бедная девушка, не принесет много пользы в Барракпуре, где офицеры слишком бедны, чтобы даже обедать друг с другом; и я признаюсь, я думаю, что Тведделл должен отвечать за многое и отвечает за свои грехи утомительной жизнью. Но для сторонних наблюдателей, которые несколько лет не видели свежей английской девушки или сердечного английского отвращения, она была забавным инцидентом.

Вы много знали о лорде Джоселине дома? Он видел свою Агру и Дели с тех пор, как покинул нас, сейчас занимается охотой на тигров, а затем едет как можно быстрее, чтобы присоединиться к этой китайской экспедиции. Его полк не едет, но Джордж уговорил капитана Бетьюна взять его в качестве гостя. Думаю, я хотела бы отправиться мародерствовать в Кантон. Мы нашли в Калькутте коробку бронзовых диковинок и т. д., которые заказали до этого маленького болезненного недопонимания с Линем и т. д., и они дают отличное представление о том, что может подобрать опытный грабитель. Всегда ваша,

Э. ИДЕН.

Мисс Иден — мистеру Ч. Гревиллу.

BARRACKPORE,

Sunday, April 19, 1840.

МОЙ ДОРОГОЙ МИСТЕР ГРЕВИЛЛ, Мартовская сухопутная почта только что пришла, и говорят, что если мы отправим экспресс в Калькутту, чтобы догнать другой экспресс, который уходил с депешами Джорджа сегодня днем, все уладится в Бомбее. В своем воображении я вижу только длинную вереницу невинных бенгальцев, бегущих друг за другом, каждый с письмом в руке, термометр на 150 градусах, а главный в веренице машет тем небольшим количеством муслина, которое он соизволил надеть, в сторону далекого облачка дыма в Бенгальском заливе.

Однако, поскольку наша дружба пережила такое страшное потрясение и нуждается в укреплении, я уделяю вам все возможное внимание, поэтому пишу эту поспешную строчку, чтобы сказать, что те немногие письма, которые уже прибыли, и две случайные газеты — все говорят в самых высоких тонах о Книге и о ее успехе, и о том, как хорошо она сделана, и мы жаждем получить ее экземпляр, и Джордж политически спокоен от того, что о ней говорят как о личном повествовании, и в целом это кажется забавным инцидентом. Уильям полон благодарности за все хлопоты, которые вы взяли на себя по этому поводу.

Мы перешли от интересов афганской политики к ежедневным трудностям уберечься от того, чтобы быть запеченными заживо. Я могу сказать, что мы поднялись к этому более высокому занятию, ибо оно гораздо важнее двух предыдущих и гораздо труднее в достижении. Китай обещает быть забавным; они вооружаются и оснащают маленькие невинные американские корабли, и собирают военные джонки; и мое собственное убеждение в том, что они настолько самонадеянны и хитры, что придумают какой-нибудь странный способ взорвать все наши 74-пушечные корабли синими и красными фейерверками, возьмут всех наших матросов и солдат в плен и научат их вырезать полые шары из слоновой кости.

Лорд Джоселин гостит у нас, но дней через десять отплывает на «Конуэе». Он отправляется просто добровольцем вместе с представителями драгун, и Джордж договорился, чтобы его перевели на любой корабль, где вероятнее всего будет больше всего дела. Он проявляет большое рвение в стремлении получить информацию и послужить, и я надеюсь, что китайцы не возьмут его в плен.

Итак, милая маленькая королева теперь миссис А. К. Надеюсь, она будет счастлива; и пусть о ней говорят что угодно, но она, безусловно, умудряется держаться удивительно достойно во время множества утомительных церемоний — никогда не выглядит неловко, и при этом достаточно застенчива, и мне она так нравится за то, что она так нежна с тетушкой Аделаидой.

Пожалуйста, передайте миссис Драммонд, что я получила ее письмо и дневник Терезы, к моему полному удовлетворению, и я бы написала ей еще пару строк, но я в ужасе от стоимости писем. Не то чтобы я не догадывалась, что мой дневник тоже обойдется слишком дорого, — но 2 фунта 8 шиллингов! Я в ужасе в английском смысле этого слова. Здесь это было бы сущие копейки — 24 рупии. Я никогда ни с кем не разговариваю меньше чем за эту сумму.

Длинная стрелка моих часов зацепилась за другую, и часовщик взял 20 рупий за то, чтобы отогнуть ее на волосок. Но все же, 2 фунта 8 шиллингов за письмо! Льщу себя надеждой, что ваше ведомство оплачивает это. Прощайте. Всегда ваша,

Э. ИДЕН.

Эмили Иден — мистеру Ч. Гревиллу.

CALCUTTA,

July 6, 1840.

Мой дорогой мистер Гревилл, наконец-то экземпляр «Двора и лагеря» добрался до Калькутты, и его подобрал один расторопный адъютант, который был в магазине, когда тот прибыл. Книга оформлена очень хорошо, и в целом, я думаю, это милая книжица, и в ней больше содержания, чем я ожидала. Жаль, что не пришло больше экземпляров одним кораблем, потому что на них куча заказов. Но пока все одалживают этот экземпляр, и все они в восторге от вводной главы, потому что, конечно, никто из них не имеет ни малейшего представления об истории сикхов в связи с Индией, ни об Индии в связи с чем-либо еще, поэтому они все в восторге от того, что узнают это так дешево, и считают вас чудом восточной учености. В книге есть одна-две опечатки, которые вполне сойдут для Англии, но это как раз то, за что они ухватятся здесь, где их интеллект ниже среднего уровня, но как раз дотягивает до опечатки; и я полагаю, что «Агра Акбар» будет удивляться невежеству аристократии, которая может назвать термантидоту фермантидотой, а «Дели Газетт», которая придерживается придворного тона, скажет, что должно быть «фермантидота», и что они могли бы привести греческую этимологию, если бы у них был греческий шрифт.

Я думаю, вы должны испытывать своего рода отеческий интерес к династии сикхов, и вам было бы приятно узнать, что Харак Сингх по-прежнему сохраняет титул короля, а мистер Клерк (агент генерал-губернатора) говорит, что внимание Нурмахала к отцу на публике возрастает по мере того, как он лишает его всякой власти. Он говорит, что Нурмахал на протяжении всего дарбара занят тем, что вытирает пыль с рук Харака, когда на них не осело ни пылинки, или же опахалом отгоняет мух от руки отца, к которой они никогда не приближаются, и что Харак, хотя и дурак, достаточно мудр, чтобы не любить эти проявления нежности.

Флот вышел из Сингапура в Макао 30 мая; страх перед плохой погодой помешал им дольше ждать адмирала Эллиота. Уильям Осборн и лорд Джоселин, по-видимому, остались вполне довольны своим размещением на «Конуэе» и ушли на нем. Уильям спросил некоторых китайцев в Сингапуре, похож ли их способ ведения войны на наш, и они ответили: «Почти такой же, только больше пушек и меньше барабанов». Он спросил, что они думают о пароходах, которые были для них, по сути, в новинку, и они сказали: «О, в Пекине их полно, только чуть поменьше». Я в ужасном настроении из-за всех этих требований из дома, из-за которых нас здесь оставляют еще на год; и я тут же стала ярой тори, и не могу думать ни о чем, кроме как о скорейшем способе сместить министерство, а затем помчаться к берегу реки и поманить первый попавшийся корабль. Но нас ведь точно не оставят здесь. Не думаю, что люди дома представляют себе, что это за место, но они узнают об этом позже, если будут продолжать так себя вести в этой жизни. А что касается идеи, что любой генерал-губернатор должен оставаться здесь, пока все не станет совсем тихо и мирно на этом огромном континенте, так это все равно что просить рыбу оставаться на сковороде, пока она не потушит огонь.

Здесь всегда должно быть какое-то большое дело в работе. Тем временем жизнь проходит, друзья умирают, и мы становимся такими старыми, что будет невозможно снова подхватить нить существования с молодыми людьми, вроде Драммондов и прочих, которых я считала опорой своей старости. Оставаться здесь никуда не годится.

Сегодня к обеду у нас будет сын Теодора Хука, только что прибывший. Он не выглядит так, будто способен импровизировать или сделать что-то лучше, если бы «провизировал»; но я никогда не видела отца, так что он может выглядеть глупым, не будучи таковым. Я вижу, что недавно вышли два романа Т. Хука, и надеюсь, что сын мог частично их издать.

Я стала большим игроком в вист по принципу одноглазого монарха. Больше никто совсем не умеет играть, и когда генерал-губернатор и главнокомандующий обедают вместе, очевидно, что им нужно сыграть партию, и поэтому я и адъютант или доктор играем с ними. Вы можете себе представить, что это такое? Ужасный вист, но это помогает скоротать вечер. Я играю гораздо лучше сэра Джаспера, но, как говорит Джордж, хуже, чем кто-либо другой, кого он когда-либо видел. Всегда ваша,

Э. ИДЕН.

Мисс Иден — леди Кэмпбелл.

CALCUTTA,

July 17, 1840.

МОЯ ДОРОГАЯ ПЭМ, твой друг мистер Тейлор прибыл на этой неделе с письмом, которое ты дала ему десять месяцев назад — пожалуй, неплохо для рекомендательного письма, хотя и не совсем быстро как способ получения известий. Впрочем, письмо есть письмо, и я последняя в мире, кто будет жаловаться.

Джордж видел твоего Тейлора и говорит, что он очень многообещающий, и я пригласила его в Барракпур из любви к тебе и в полной уверенности в суждении твоего Эдварда. В противном случае, здесь сейчас есть его брат (слава богу, в глубине страны), который раньше сводил меня с ума — полная противоположность всему, что ты говоришь о своем друге — некрасивый, совсем не «свой парень» и скорее паршивая овца — хотя, бедняга, мне не следовало бы так говорить. Но ты не можешь себе представить, как раздражают его манеры или избыток его самомнения. Это вызывало во мне ледяную колкость, которая, впрочем, была совершенно бесполезна; это делало его лишь более любезным и шутливым. И в довершение всего, он побрил голову после лихорадки, или его врач побрил ее, чтобы подразнить его, или что-то в этом роде, и он начал танцевать в маленькой бархатной тюбетейке.

Думаю, мое здоровье было таким хорошим в этом году в Калькутте потому, что Пирса Тейлора там не было.

Нет, дорогая, я никогда не виню тебя за то, что ты не пишешь. Я всегда чувствую, что знаю тебя так же, как и раньше, и что это не твоя вина, если дети отнимают у тебя все время. Я лишь сожалею, что мир — это такой огромный, толстый кусок хлеба, а масла так мало, что нас вынуждены были размазать по двум противоположным краям. Мы были бы гораздо счастливее в одной масленке, но, полагаю, с этим ничего нельзя поделать. Моя сторона хлеба, к тому же, повернута к огню, и я наполовину зажарена, что, если я не пишу дважды на твое одно письмо, является моим оправданием против требований твоих детей.

Я всегда задавалась вопросом, насколько тебе нравилась миссис Фэйн. Ты упоминала в одном письме, что она тебе очень нравится, и она добродушная маленькая женщина, но не «одна из нас», правда, Пэм? Думаю, она должна была почувствовать смерть сэра Генри. Он всегда был очень добр к ней по-своему, не давая ей почувствовать себя непринужденно.

Наш Джордж очень хорошо проявил себя в Индии, не так ли? Ты знаешь, мы всегда высоко ценили его даже в его комичные собачьи дни... Теперь я думаю, что он сделал достаточно и мог бы вернуться домой, но никто из людей дома и слышать об этом не хочет, и депеши этого месяца привели меня в отчаяние. К тому же, я не могу оставаться вдали от Мэри и ее девочек, и еще пятидесяти других, еще на год. Мне здесь никто не нравится, и если мы пытаемся завести хоть немного больше близости с какой-нибудь леди, то все остальные злятся, а ее муж или брат чего-то хочет, и из этого получается история, и так далее.

Уильям Осборн ушел с китайской экспедицией, что является печальной потерей для бедной Фанни. Однако я полагаю, что это будет очень короткое дело и что он скоро вернется. Китайцы уже начали говорить, что надеются, что будет много «разговоров» перед «дракой», что не обещает много «драки». Уильям говорит, что в Сингапуре они видели кучу маленьких собачек, которых регулярно откармливали в клетках для стола, и стюард их капитана смотрел на них, что встревожило лорда Джоселина и его самого по поводу их будущих обедов.

Твой маленький портрет до сих пор доставляет мне такое удовольствие. Смотри, оставайся такой же, чтобы я могла узнать тебя снова. Никто из детей меня не узнает, что шокирует и глупо. Твоя самая любящая

Э. И.

Леди Кэмпбелл — мисс Иден.

DUBLIN,

September 27, 1840.

Именно так, дорогая моя. Я даже рада, что ты написала до того, как увидела Тейлора, которого я послала, из страха, что он окажется скотиной, несмотря на доброе слово Эдварда. Эмми, этот еще один год кажется труднее проглотить, чем все остальные. Но я не буду касаться этого; это слишком свежая рана. Был разговор о том, чтобы мы попросили что-то в Индии; я подумала, что вполне вероятно, что мы могли бы разминуться в море! Однако нам пришлось бы оставить так много детей, что сказали, что это не окупится, и я готова была расцеловать их за это. На одного человека, который первым вбил это в голову сэру Гаю, я едва могу смотреть, и как много мы должны были откладывать, и какой прелестный климат, и как я должна выдать замуж своих дочерей!

Да, Фанни сэра Гая замужем и очень счастлива. Капитан Харви — очень красивый, приятный человек; у них сейчас не так много денег, но с этим ничего не поделать. Пэм была с ней последний месяц в Карлайле, где расквартирована Фанни. Пэм сильно болела лихорадкой, поэтому я отправила ее к Нэпирам. Она возвращается ко мне на следующей неделе. Мне не терпится показать ее тебе — не из-за красоты, ибо она не красавица, хотя и приятной наружности. Но, Эмми, она совсем, совсем одна из нас — мне не нужно объяснять, насколько она приятная, добрая, полная здравого смысла и веселья. Она такое утешение для меня.

Следующая, Джорджина, очень хорошенькая и очень милая, но не такая кроткая и терпеливая, как Пэм.

Мой мальчик-моряк был у меня два благословенных месяца. Этот мальчик, Гай, вернулся домой таким повзрослевшим, таким кротким, ласковым и восхитительным из плавания. Я чувствовала такую благодарность, так как немного боялась моря. Это ужасная жизнь — быть матерью моряка; так тяжело это выносить. Ветер всегда был для меня печальным звуком, но теперь я едва могу сдержать слезы. Все остальные — хорошие маленькие милые создания, и у меня нет гувернантки, так что я провожу с ними довольно много времени, в той или иной степени. Мы дрожим из-за Бревета, но я не буду утомлять тебя своими надеждами и страхами, и нехваткой пенсов, или как вы это называете, пайсами, не так ли?...

Мне нравится лорд Эбрингтон, и кажется, вы все ему очень нравитесь. Я лажу с ним гораздо лучше, чем с лордом Норманби. Однако он не дает достаточно обедов, балов и приемов, и торговля жалуется. Дорогой лорд Морпет придет обедать со мной сегодня, и разве мы не поговорим о тебе? Он такой очаровательный человек и мой самый близкий друг. Ты отдала его мне, знаешь ли, когда уезжала. Мэри, должно быть, рассказывала тебе, как мы договорились, что я поеду и навещу ее. Ее девочки такие милые, а она сама дороже, чем когда-либо, и ей стало лучше от того, что она стала больше выходить в свет. Некоторое время она действительно пряталась за высокой проволочной каминной решеткой в детской, и мы видели ее в том неудобном виде, в каком, когда мы были детьми, ты можешь помнить, мы видели огонь, никогда не имея возможности подобраться к нему достаточно близко. Мне было жаль, что она отказалась от бедного Гросвенор-Плейс. Мне нравятся все эти старые Гросвеноры; я могла бы заплакать, когда смотрела на дом № 30! В остальном, мне даже нравится стареть; в этом есть удивительный покой, это избавляет от стольких хлопот — столько работы уже сделано. Я так рада, что ты поправляешься, я тоже, и к тому же у меня седые волосы, которые, как ты упоминаешь, появились у Джорджа. Я очень седая; толстая и седая звучит как старая кошка, но что это значит? Когда мы встретимся, как молоды мы будем себя чувствовать. Эмми, ты помнишь свою неприязнь к митенкам? Дорогая, я опередила свое время. Когда я носила их, подобно Бэкону и Галилею, я взывала к потомству, и потомство поторопилось, и все носят митенки утром, днем и вечером. Единственный твой шанс — это то, что они выйдут из моды до того, как ты вернешься, и мои волосы тоже. Все гладко причесаны и с лентами, и они мало знают, что Джордж и я были единственными двумя людьми, которые носили гладкие прически в наше время.

Лансдауны провели здесь неделю. Она выглядит хорошо и в гораздо лучшем настроении, и ее лицо такое мягкое и кроткое, что я думаю, она более привлекательна, чем я когда-либо знала. Я никогда не знала, как сильно я люблю ее, пока не была с ней в ее горе. Луиза выглядит хорошо для себя, готова разговаривать и быть довольной. Лорд Лансдаун немного постарел. Я удивлялась, что заставляет его выглядеть так хорошо, достойно и общительно, и обнаружила, что его выгодно оттеняет лорд Чарльмонт, который радует глаз париком из натуральных каштановых волос, что делало лорда Лансдауна с его красивыми седыми волосами просто прекрасным.

У меня есть милый двухлетний ребенок, просто чтобы развлечься; такой милый утенок! Младший после шести девочек. Пэм говорит, что он обречен донашивать все старые погнутые чепчики, и, соответственно, я нашла его в сене в чепчике.

Вторник, 20 сентября 1840 года.

Я написала все это в воскресенье и должна добавить лишь одно слово. Лорд Морпет обедал здесь рано со мной и детьми и должен был отправиться на одиннадцатичасовом поезде к пакетботу, чтобы отплыть в Англию для участия в заседании Кабинета министров, как мы, вульгарные люди, воображаем, по поводу мира или войны, rien que ça. Однако моя деликатность была такова, что я совсем не пыталась выведать информацию. Он настоящий добрый малый, и у меня есть сомнения по поводу того, чтобы выпытывать у него что-то. Старую Беркли-сквер я всегда стараюсь выпытать до тех пор, пока ручка не отвалится у меня в руках, но воды почти нет! Всегда ваша,

ПАМЕЛА КЭМПБЕЛЛ.

Мисс Иден — графине Бакингемшир.

CALCUTTA,

January 15, 1841.

МОЯ ДОРОГАЯ СЕСТРА, после долгого перерыва все наши письма дошли — все с сентября по 4 ноября. Ты занималась своим Миммсом, что, как мне кажется, не звучит комфортно. Действительно, я помню, как видела это место однажды и подумала, что оно очень меланхоличное, сырое и заваленное мертвыми листьями.

Да, как ты говоришь, пока Чанс жив, между Дэнди и смертью есть стена; но ведь ты знаешь, что спаниели живут дольше терьеров, и во всяком случае, это было бы своего рода подготовкой для Дэнди — внушить ему, что Чанс потерял свой последний зуб, который верный Джиммунд, его слуга, вставил в серебряное кольцо.

Ты никогда не упоминала, что у вас в Гринвиче новый священник по фамилии Хэзлвуд. Ты никогда не говоришь мне ничего по секрету, спустя столько лет; и в конце концов, я не вижу смысла делать из этого такую тайну. «Но я часто замечала маленький дух бессмыслицы и скрытности», как говорит миссис Норрис, по поводу твоего священника, от которого я бы посоветовала тебе избавиться. Твой Хэзлвуд (видишь, я знаю его настоящее имя) — брат нашего капитана Хэзлвуда, обычно называемого Харум Скарум. Хэзлвуд Скарум получил письмо с этой последней почтой, в котором говорилось: «Леди Бакингемшир, которая является постоянной прихожанкой моей церкви, является, как я обнаружил, сестрой лорда Окленда. Вы не можете себе представить, как сильно я хочу познакомиться с ней. Я думаю, наши взаимные интересы в Индии», и т. д., и т. д.