«В чем моя вера»

Но почему, вопреки духу всего учения Иисуса, эти слова интерпретируются столь узко, что исключают суды из запрета «Не судите»? Почему предположение, что Иисус, запрещая сравнительно легкое преступление — злословие в адрес ближнего, — не запретил, даже не принял во внимание более обдуманный суд, который приводит к наказанию, налагаемому на осужденного? На все это я не получил ответа; даже намека на малейшую возможность того, что слова «судить» могут быть использованы применительно к суду, к трибуналам, от наказаний которых пострадали так много миллионов.

Более того, когда обсуждаются слова «Не судите, не осуждайте», жестокость судов обходится молчанием или же одобряется. Все комментаторы заявляют, что в христианских обществах трибуналы необходимы и никоим образом не противоречат закону Иисуса.

Осознав это, я начал сомневаться в искренности комментаторов; и я сделал то, что должен был сделать в первую очередь: я обратился к текстовым переводам слов, которые мы передаем как «судить» и «осуждать». В оригинале эти слова — κρίνω и καταδικάζω. Неточный перевод в Послании Иакова слова καταλαλέω, которое передано как «злословить», усилил мои сомнения относительно правильного перевода других слов. Просматривая различные версии Евангелий, я обнаружил, что καταδικάζω в Вульгате передано как condemnare, «осуждать»; в славянском тексте перевод эквивалентен переводу Вульгаты; у Лютера — verdammen, «злословить». Эти расходящиеся переводы усилили мои сомнения, и я был вынужден снова спросить о значении κρίνω, как оно используется двумя евангелистами, и καταδικάζω, как оно используется Лукой, который, как говорят ученые, писал на очень правильном греческом языке.

Как перевел бы эти слова человек, который ничего не знал бы об евангельском вероучении и перед которым были бы только фразы, в которых они используются?

Заглянув в словарь, я обнаружил, что слово κρίνω имеет несколько различных значений, среди которых наиболее часто используемые — «осуждать в суде» и даже «приговаривать к смерти», но ни в одном случае оно не означало «злословить». Я проконсультировался со словарем греческого языка Нового Завета и обнаружил, что оно часто использовалось в значении «осуждать в суде», иногда в значении «выбирать», но никогда — «злословить». Из чего я сделал вывод, что слово κρίνω может переводиться по-разному, но перевод «злословить» является наиболее натянутым и притянутым за уши.

Я искал слово καταδικάζω, которое следует за κρίνω, очевидно, чтобы более точно определить смысл, в котором следует понимать последнее. Я поискал καταδικάζω в словаре и обнаружил, что оно не имеет иного значения, кроме «осуждать в суде» или «признавать достойным смерти». Я обнаружил, что это слово используется в Новом Завете четыре раза, каждый раз в значении «осуждать по приговору, признавать достойным смерти». В Послании Иакова (v. 6) мы читаем: «Вы осудили и убили праведника». Слово, переведенное как «осудили», — это то же самое καταδικάζω, и оно используется применительно к Иисусу, который был приговорен к смерти судом. Это слово никогда не используется в ином смысле ни в Новом Завете, ни в каком-либо другом сочинении на греческом языке.

Что же нам сказать на все это? Мой вывод глуп? Разве каждый, кто задумывается о судьбе человечества, не исполняется ужаса при виде страданий, причиняемых человечеству исполнением уголовных кодексов — бичом как для тех, кто осуждает, так и для осужденных, — от кровавых расправ Чингисхана до расправ Французской революции и казней нашего времени? Поистине лишен сострадания тот, кто мог бы удержаться от чувства ужаса и отвращения не только при виде того, как люди так обращаются со своими ближними, но и при простом описании смерти, причиненной кнутом, гильотиной или виселицей.

Евангелие, каждое слово которого для вас священно, провозглашает отчетливо и без двусмысленности: «У вас издавна есть уголовный закон: око за око, зуб за зуб; но вам дан новый закон: не противьтесь злому. Повинуйтесь этому закону; не воздавайте злом за зло, но делайте добро каждому, прощайте каждого, при любых обстоятельствах». Далее следует повеление: «Не судите», и чтобы эти слова не были поняты превратно, Иисус добавил: «Не осуждайте; не осуждайте в суде преступления других».

«Больше никаких смертных приговоров», — сказал внутренний голос; «больше никаких смертных приговоров», — сказал голос науки; «зло не может подавить зло». Слово Божие, в которое я верил, говорило мне то же самое. И когда, читая учение, я дошел до слов: «Не осуждайте, и не будете осуждены: прощайте, и прощены будете», — мог ли я рассматривать их просто как означающие, что я не должен предаваться сплетням и злословию, и должен продолжать считать трибуналы христианским учреждением, а себя — христианским судьей?

Я был охвачен ужасом от грубости ошибки, в которую я впал.

ГЛАВА IV.

Теперь я понял слова Иисуса: «Вы слышали, что сказано: око за око, и зуб за зуб: а Я говорю вам: не противьтесь злому». Смысл Иисуса таков: «Вы думали, что поступаете разумно, защищаясь насилием от зла, вырывая око за око, борясь со злом с помощью уголовных судов, стражей порядка, армий; но Я говорю вам: откажитесь от насилия; не имейте ничего общего с насилием; не делайте вреда никому, даже врагу своему». Я понял теперь, что, говоря «не противьтесь злому», Иисус не только сказал нам, что произойдет от соблюдения этого правила, но и установил новую основу для общества, соответствующую его учению и противоположную социальной основе, установленной законом Моисея, римским правом и различными кодексами, действующими сегодня. Он сформулировал новый закон, следствием которого было бы избавление человечества от его собственных бед. Его декларация была: «Вы верите, что ваши законы исправляют преступников; на самом деле они только создают больше преступников. Есть только один способ подавить зло, и это — воздавать добром за зло, без лицеприятия. Тысячи лет вы пробовали другой метод; теперь попробуйте мой, попробуйте обратное».

Странно сказать, в эти последние дни я говорил с разными людьми об этой заповеди Иисуса «не противьтесь злому» и редко находил кого-то, кто совпадал бы с моим мнением! Два класса людей никогда, даже косвенно, не признают буквального толкования закона. Эти люди находились на крайних полюсах социальной лестницы — это были консервативные христианские патриоты, которые поддерживали непогрешимость Церкви, и атеистические революционеры. Ни один из этих двух классов не желал отказаться от права противиться насилием тому, что они считали злом. И самые мудрые и интеллигентные среди них не хотели признать простую и очевидную истину: если мы однажды признаем право любого человека противиться насилием тому, что он считает злом, каждый другой человек имеет такое же право противиться насилием тому, что он считает злом.

Не так давно у меня в руках была интересная переписка между православным славянофилом и христианским революционером. Один защищал насилие как сторонник войны за освобождение братьев-славян, находящихся в рабстве; другой — как сторонник революции, во имя наших братьев, угнетенного русского крестьянства. Оба призывали к насилию, и каждый основывался на учении Иисуса. Учение Иисуса понимается сотней разных способов; но никогда, к несчастью, тем простым и прямым способом, который гармонирует с неизбежным смыслом слов Иисуса.

Весь наш социальный строй основан на принципах, которые Иисус порицал; мы не хотим понимать его учение в его простом и прямом значении, и все же мы уверяем себя и других, что следуем его учению, или же что его учение для нас нецелесообразно. Верующие исповедуют, что Христос как Бог, второе лицо Троицы, сошел на землю, чтобы научить людей своим примером, как жить; они совершают самые сложные церемонии для свершения таинств, строительства храмов, посылки миссионеров, учреждения священства, для приходского управления, для исполнения ритуалов; но они забывают одну маленькую деталь — исполнение заповедей Иисуса. Неверующие стараются всеми возможными способами организовать свое существование независимо от учения Иисуса, решив a priori, что это учение не имеет никакого значения. Но пытаться применить его учение на практике — это каждый отказывается делать; и хуже всего то, что, не делая никаких попыток применить их на практике, и верующие, и неверующие решают a priori, что это невозможно.

Иисус сказал просто и ясно, что закон сопротивления злу насилием, который был сделан основой общества, ложен и противоречит природе человека; и он дал другую основу — непротивление злу, закон, который, согласно его учению, избавил бы человека от зла. «Вы верите» (говорит он по сути), «что ваши законы, которые прибегают к насилию, исправляют зло; вовсе нет; они только увеличивают его. Тысячи лет вы пытались уничтожить зло злом, и вы не уничтожили его; вы только увеличили его. Делайте, как я повелеваю вам, следуйте моему примеру, и вы узнаете, что мое учение истинно». Не только словами, но и своими действиями, своей смертью Иисус проповедовал свое учение: «Не противьтесь злому».

Верующие слушают все это. Они слышат это в своих церквях, убежденные, что слова божественны; они поклоняются Иисусу как Богу, а затем говорят: «Все это восхитительно, но это невозможно; при том, как сейчас организовано общество, это нарушило бы все наше существование, и мы были бы вынуждены отказаться от обычаев, которые так дороги нам. Мы верим во все это, но только в том смысле, что это идеал, к которому должно стремиться человечество; идеал, который должен быть достигнут молитвой и верой в таинства, в искупление и в воскресение мертвых».

Другие, неверующие, вольнодумцы, которые комментируют учение Иисуса, историки религий, Штраусы, Ренаны — полностью пропитанные учением Церкви, которая говорит, что учение Иисуса с трудом согласуется с нашими представлениями о жизни, — очень серьезно говорят нам, что учение Иисуса — это учение мечтателя, утешение слабых умов; что все это было очень хорошо проповедано в рыбацких хижинах Галилеи; но что для нас это лишь сладкий сон того, кого Ренан называет «charmant docteur».

По их мнению, Иисус не мог подняться до высот мудрости и культуры, достигнутых нашей цивилизацией. Если бы он был на интеллектуальном уровне со своими современными критиками, он никогда не произнес бы свою очаровательную чепуху о птицах небесных, о подставлении другой щеки, о том, чтобы не заботиться о завтрашнем дне. Эти исторические критики судят о ценности христианства по тому, что они видят в нем сейчас. Христианство нашего века и цивилизации одобряет общество таким, какое оно есть сейчас, с его тюремными камерами, фабриками, домами разврата, парламентами; но что касается учения Иисуса, которое противостоит современному обществу, то это лишь пустые слова. Исторические критики видят это и, в отличие от так называемых верующих, не имея мотивов для сокрытия, подвергают учение тщательному анализу; они систематически опровергают его и доказывают, что христианство состоит из одних лишь химерических идей.

Казалось бы, прежде чем выносить суждение об учении Иисуса, необходимо понять, из чего оно состоит; и чтобы решить, разумно его учение или нет, было бы хорошо сначала осознать, что он сказал именно то, что сказал. И это именно то, чего мы не делаем, чего не делают церковные комментаторы, чего не делают вольнодумцы — и мы очень хорошо знаем почему. Мы прекрасно знаем, что учение Иисуса направлено на все человеческие заблуждения, на всю суету, на всех пустых идолов, которых мы пытаемся исключить из категории заблуждений, называя их «Церковью», «Государством», «Культурой», «Наукой», «Искусством», «Цивилизацией». Но Иисус говорил именно обо всех этих вещах, об этой и всей другой суете. Не только Иисус, но и все еврейские пророки, Иоанн Креститель, все истинные мудрецы мира осуждали Церковь, Государство, культуру и цивилизацию своего времени как источники гибели человека.

Представьте архитектора, который говорит домовладельцу: «Ваш дом никуда не годится; вы должны перестроить его», а затем описывает, как нужно обрезать и скрепить опоры. Владелец пропускает мимо ушей слова «Ваш дом никуда не годится» и слушает с уважением только тогда, когда архитектор начинает обсуждать расстановку комнат. Очевидно, что в этом случае все последующие советы архитектора будут казаться невыполнимыми; менее уважительные владельцы сочли бы их бессмысленными. Но именно так мы относимся к учению Иисуса. Я привожу эту иллюстрацию за неимением лучшей. Я вспоминаю теперь, что Иисус, преподавая свое учение, использовал то же самое сравнение. «Разрушьте храм сей», — сказал он, — «и в три дня Я воздвигну его». Именно за это они распяли его, и за это они сейчас распинают его учение.

Меньшее, что можно потребовать от тех, кто выносит суждение о каком-либо учении, — это чтобы они судили о нем с тем же пониманием, с каким оно было проповедано. Иисус понимал свое учение не как расплывчатый и далекий идеал, невозможный для достижения, не как собрание фантастических и поэтических грез, которыми можно очаровать простых жителей на берегах Галилеи; для него его учение было учением действия, действий, которые должны стать спасением человечества. Это он показал в своем способе применения своего учения. Распятый, который взывал в душевной муке и умер за свое учение, не был мечтателем; он был человеком действия. Не мечтатели те, кто умер и продолжает умирать за его учение. Нет, это учение — не химера!

Всякое учение, открывающее истину, является химерическим для слепых. Мы можем сказать, как говорят многие люди (я был в их числе), что учение Иисуса химерично, потому что оно противоречит человеческой природе. Противно природе, говорим мы, подставлять другую щеку, когда нас ударили, отдавать все, чем мы владеем, трудиться не для себя, а для других. Естественно, говорим мы, для человека защищать свою личность, свою семью, свою собственность; то есть природа человека — бороться за существование. Ученый человек научно доказал, что самый священный долг человека — защищать свои права, то есть бороться.

Но как только мы отрываемся от мысли, что существующая организация, установленная человеком, является лучшей, священной, как только мы делаем это, возражение, что учение Иисуса противоречит человеческой природе, немедленно оборачивается против того, кто его делает. Никто не станет отрицать, что не только убить или пытать человека, но и пытать собаку, убить птицу или теленка — значит причинить страдание, порицаемое человеческой природой. (Я знал фермеров, которые перестали есть мясо только потому, что им выпала доля забивать животных.) И все же наше существование организовано так, что каждое личное удовольствие покупается ценой человеческих страданий, противоречащих человеческой природе.

Нам достаточно внимательно изучить сложный механизм наших институтов, основанных на принуждении, чтобы понять, что принуждение и насилие противоречат человеческой природе. Судья, вынесший приговор согласно кодексу, не желает вешать преступника собственными руками; ни один чиновник не стал бы вырывать крестьянина из его плачущей семьи и бросать его в тюрьму; генерал или солдат, если только он не ожесточен дисциплиной и службой, не возьмется убить сотню турок или немцев или уничтожить деревню, не стал бы, если бы мог этого избежать, убивать ни одного человека. И все же все эти вещи делаются благодаря административной машинерии, которая распределяет ответственность за злодеяния таким образом, что никто не чувствует их противоречащими природе.

Одни создают законы, другие исполняют их; одни приучают людей дисциплиной к автоматическому повиновению; и эти последние, в свою очередь, становятся инструментами принуждения и убивают себе подобных, не зная почему и ради чего. Но пусть человек на мгновение выпутается из этой сложной сети, и он легко увидит, что принуждение противоречит его природе. Давайте воздержимся от утверждения, что организованное насилие, которое мы используем ради собственной выгоды, является божественным, неизменным законом, и мы ясно увидим, что больше гармонирует с человеческой природой — учение о насилии или учение Иисуса.

Что такое закон природы? Знать, что моя безопасность и безопасность моей семьи, все мои развлечения и удовольствия куплены ценой нищеты, лишений и страданий тысяч человеческих существ — ужасом виселицы; несчастьем тысяч, задыхающихся в тюремных стенах; страхом, внушаемым миллионами солдат и стражей цивилизации, оторванных от своих домов и одурманенных дисциплиной, чтобы защищать наши удовольствия заряженными револьверами от возможного вмешательства голодающих? Покупать каждый кусок хлеба, который я кладу в свой рот и рты моих детей, бесчисленными лишениями, необходимыми для обеспечения моего изобилия? Или быть уверенным, что мой кусок хлеба принадлежит мне только тогда, когда я знаю, что у каждого есть доля, и что никто не голодает, пока я ем?

Нужно только понять, что благодаря нашей социальной организации каждое из наших удовольствий, каждая минута нашего заветного спокойствия добываются страданиями и лишениями тысяч наших ближних — нужно только понять это, чтобы знать, что соответствует человеческой природе; не только нашей животной природе, но животной и духовной природе, которая составляет человека. Когда мы однажды поймем учение Иисуса во всех его аспектах, со всеми его последствиями, мы будем убеждены, что его учение не противоречит человеческой природе; но что его единственная цель — заменить химерический закон борьбы со злом насилием — сам по себе закон, противоречащий человеческой природе и порождающий так много зла.

Вы говорите, что учение Иисуса «не противьтесь злому» тщетно? Что же тогда нам думать о жизнях тех, кто не наполнен любовью и состраданием к своим ближним — тех, кто готовит для своих ближних наказания на костре, кнутом, колесом, дыбой, цепями, принудительным трудом, виселицей, темницами, тюрьмами для женщин и детей, гекатомбами войны, или вызывает периодические революции; о тех, кто приводит эти ужасы в исполнение; о тех, кто извлекает выгоду из этих бедствий или готовит репрессии — разве такие жизни не тщетны?

Нам нужно только понять учение Иисуса, чтобы убедиться, что существование — не разумное существование, которое дает счастье человечеству, а существование, которое люди организовали себе во вред, — что такое существование есть суета, самая дикая и ужасная из сует, настоящий бред безумия, к которому, однажды исправившись, мы больше не возвращаемся.

Бог сошел на землю, воплотился, чтобы искупить грех Адама, и (так нас учили верить) сказал много таинственных и мистических вещей, которые трудно понять, которые невозможно понять иначе, как с помощью веры и благодати — и вдруг слова Божьи оказываются простыми, ясными и разумными! Бог сказал: не делайте зла, и зло перестанет существовать. Неужели откровение от Бога было действительно таким простым — ничего, кроме этого? Казалось бы, каждый мог бы понять это, оно такое простое!

Пророк Илия, беглец от людей, нашел убежище в пещере, и ему было сказано, что Бог явится ему. Пронесся великий ветер, опустошивший лес; Илия подумал, что пришел Господь, но Господа не было в ветре. После ветра был гром и молния, но Бога не было там. Затем было землетрясение: земля извергала огонь, скалы сокрушались, гора была потрясена до основания; Илия искал Господа, но Господа не было в землетрясении. Затем, в последовавшем за этим спокойствии, легкий ветерок донес до пророка свежесть полей; и Илия узнал, что Бог был там. Это великолепная иллюстрация слов «не противьтесь злому».

Они очень просты, эти слова; но они, тем не менее, являются выражением закона божественного и человеческого. Если в истории и было прогрессивное движение к подавлению зла, то это благодаря людям, которые поняли учение Иисуса — которые терпели зло и не противились злому насилием. Продвижение человечества к праведности обязано не тиранам, а мученикам. Как огонь не может погасить огонь, так зло не может подавить зло. Только добро, противостоящее злу и сопротивляющееся его заразе, может победить зло. И во внутреннем мире человеческой души закон так же абсолютен, как он был для слушателей в Галилее, более абсолютен, более ясен, более неизменен. Люди могут отвернуться от него, они могут скрыть его истину от других; но прогресс человечества к праведности может быть достигнут только таким образом. Каждый шаг должен направляться повелением «не противьтесь злому». Ученик Иисуса может сказать теперь, с большей уверенностью, чем они в Галилее, несмотря на несчастья и угрозы: «И все же не насилие, а добро побеждает зло». Если прогресс медленный, то это потому, что учение Иисуса (которое благодаря своей ясности, простоте и мудрости так неизбежно обращается к человеческой природе), потому что учение Иисуса было хитро скрыто от большинства человечества под совершенно другим учением, ложно называемым его именем.

ГЛАВА V.

Истинный смысл учения Иисуса был открыт мне; все подтверждало его истинность. Но долгое время я не мог привыкнуть к странному факту, что после восемнадцати веков, в течение которых закон Иисуса исповедовался миллионами человеческих существ, после восемнадцати веков, в течение которых тысячи людей посвятили свою жизнь изучению этого закона, я открыл его для себя заново. Но как бы странно это ни казалось, так оно и было. Закон Иисуса «не противьтесь злому» был для меня совершенно новым, чем-то, о чем я никогда раньше не имел никакого представления. Я спрашивал себя, как это могло быть; я, безусловно, должен был иметь ложное представление об учении Иисуса, которое вызвало такое недопонимание. И ложное представление о нем у меня, несомненно, было. Когда я начал читать Евангелие, я не был в состоянии того, кто, ничего не слышав об учении Иисуса, знакомится с ним впервые; напротив, у меня была предвзятая теория относительно того, как я должен его понимать. Иисус не привлекал меня как пророк, открывающий божественный закон, а как тот, кто продолжил и расширил абсолютный божественный закон, который я уже знал; ибо у меня были очень определенные и сложные представления о Боге, творце мира и человека, и о заповедях Божьих, данных людям через посредство Моисея.

Когда я дошел до слов: «Вы слышали, что сказано: око за око, и зуб за зуб: а Я говорю вам: не противьтесь злому», — слова «око за око, и зуб за зуб» выражали закон, данный Богом Моисею; слова «а Я говорю вам: не противьтесь злому» выражали новый закон, который был отрицанием первого. Если бы я увидел слова Иисуса просто, в их истинном смысле, а не как часть теологической теории, которую я впитал с молоком матери, я бы сразу понял, что Иисус отменил старый закон и заменил его новым законом. Но меня учили, что Иисус не отменял закон Моисея, что, напротив, он подтвердил его до малейшей йоты и что он сделал его более полным. Стих 17-20 пятой главы Евангелия от Матфея всегда поражали меня, когда я читал Евангелие, своей неясностью, и они погружали меня в сомнения. Я очень хорошо знал Ветхий Завет, особенно последние книги Моисея, и, вспоминая некоторые отрывки, в которых мелкие доктрины, часто абсурдные и даже жестокие по своему смыслу, предваряются словами «И сказал Господь Моисею», мне казалось очень странным, что Иисус подтверждает все эти повеления; я не мог понять, почему он это делает. Но я позволил вопросу остаться без решения и принял с доверием объяснения, внушенные мне в детстве, — что оба закона были одинаково вдохновлены Святым Духом, что они находились в полном согласии и что Иисус подтвердил закон Моисея, дополняя и расширяя его. Я не заботился о том, чтобы объяснить процесс этого расширения, о решении противоречий, очевидных во всем Евангелии, в стихах 17-20 пятой главы, в словах «А Я говорю вам».

Теперь, когда я понял ясный и простой смысл учения Иисуса, я ясно увидел, что два закона прямо противоположны друг другу; что они никогда не могут быть согласованы; что вместо того, чтобы дополнять один другим, мы неизбежно должны выбирать между ними; и что принятое объяснение стихов Матфея v. 17-20, которые поражали меня своей неясностью, должно быть неверным.

Когда я теперь снова прочитал стихи, которые раньше казались мне неясными, я был поражен ясным и простым смыслом, который внезапно открылся мне. Этот смысл был открыт не какими-либо комбинациями и перестановками, а исключительно отвержением искусственных объяснений, которыми были обременены слова. Согласно Матфею, Иисус сказал (v. 17-18):

«Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков (учение пророков): не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все».

А в 20-м стихе Он добавил:

«Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы никак не войдете в Царство Небесное».

Я пришел не (сказал Иисус) нарушить вечный закон, об исполнении которого предрекают ваши пророческие книги. Я пришел научить вас исполнению вечного закона; не того закона, который ваши книжники и фарисеи называют законом Божьим, а того вечного закона, который более неизменен, чем земля и небеса.

Я выразил эту мысль другими словами, чтобы отвлечь мысли моих читателей от традиционного ложного толкования. Если бы этого ложного толкования никогда не существовало, мысль, выраженную в этих стихах, нельзя было бы передать лучше или определеннее.

Взгляд, будто Иисус не отменял старый закон, проистекает из произвольного вывода, что «закон» в этом отрывке означает закон писаный, а не закон вечный; упоминание об иоте — йота и черта — возможно, и дает основания для такого мнения. Но если бы Иисус говорил о писаном законе, Он использовал бы выражение «закон и пророки», которое всегда употреблял, говоря о писаном законе; здесь же Он использует другое выражение — «закон или пророки». Если бы Иисус имел в виду писаный закон, Он использовал бы выражение «закон и пророки» в последующих стихах, продолжающих эту мысль; но Он говорит кратко: «закон». Более того, согласно Луке, Иисус использовал ту же фразеологию, и контекст делает смысл неизбежным. Согласно Луке, Иисус сказал фарисеям, которые полагались на справедливость своего писаного закона:

«Вы выказываете себя праведниками пред людьми, но Бог знает сердца ваши, ибо что высоко у людей, то мерзость пред Богом. Закон и пророки до Иоанна: с сего времени Царство Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него. Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет». (Луки xvi. 15-17.)

Словами «Закон и пророки до Иоанна» Иисус отменил писаный закон; словами «Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет» Иисус подтвердил закон вечный. В первом процитированном отрывке Он сказал «закон и пророки», то есть писаный закон; во втором Он сказал просто «закон», следовательно, закон вечный. Таким образом, ясно, что вечный закон противопоставляется писаному закону точно так же, как в контексте Матфея, где вечный закон определяется фразой «закон или пророки».

История вариантов текста этих стихов весьма примечательна. В большинстве текстов стоит просто «закон», без добавления «и пророки», что позволяет избежать ложного толкования в смысле писаного закона. В других текстах, в частности у Тишендорфа и в канонических версиях, мы находим слово «пророки», употребленное не с союзом «и», а с союзом «или» — «закон или пророки», — что также исключает вопрос о писаном законе и указывает в качестве надлежащего значения закон вечный. В ряде других версий, не признанных Церковью, мы находим слово «пророки», употребленное с союзом «и», а не «или»; и в этих версиях каждое повторение слов «закон» сопровождается фразой «и пророки», что указывало бы на то, что Иисус говорил только о писаном законе.

История комментариев к рассматриваемому отрывку совпадает с историей вариантов. Единственный ясный смысл — тот, который санкционирован Лукой: Иисус говорил о вечном законе. Но среди переписчиков Евангелия были те, кто желал, чтобы писаный закон Моисея продолжал считаться обязательным. Поэтому они добавили к словам «закон» фразу «и пророки» и тем самым изменили толкование текста.

Другие христиане, не признававшие в той же мере авторитет книг Моисея, опустили добавленную фразу и заменили частицу καί («и») на ἤ («или»); с этой заменой отрывок был допущен в канон. Тем не менее, несмотря на недвусмысленную ясность текста в таком написании, комментаторы увековечили толкование, поддерживаемое фразой, которая была отвергнута в каноне. Отрывок вызвал бесчисленные комментарии, которые отклоняются от истинного значения в той мере, в какой комментаторам не хватает верности простому и очевидному смыслу учения Иисуса. Большинство из них признают чтение, отвергнутое каноническим текстом.

Чтобы окончательно убедиться, что Иисус говорил только о вечном законе, нам нужно лишь рассмотреть истинное значение слова, породившего так много ложных толкований. Слово «закон» (по-гречески νόμος, по-древнееврейски תּוֹרָהּ, тора) имеет во всех языках два основных значения: одно — закон в отвлеченном смысле, независимо от формулировок; другое — писаные постановления, которые люди обычно признают законом. В греческом тексте посланий Павла различие указывается использованием артикля. Без артикля Павел чаще всего использует νόμος в смысле божественного вечного закона. У древних евреев, как и в книгах Исаии и других пророков, תּוֹרָהּ, тора, всегда используется в смысле вечного откровения, божественного наития. Лишь со времен Ездры, а позднее в Талмуде, «Тора» стала использоваться в том же смысле, в каком мы используем слово «Библия», с той разницей, что, хотя у нас есть слова для различения Библии и божественного закона, евреи использовали одно и то же слово для выражения обоих значений.

И потому Иисус иногда говорит о законе как о божественном законе (Исаии и других пророков), и в этом случае Он подтверждает его; а иногда — в смысле писаного закона Пятикнижия, и в этом случае Он отвергает его. Чтобы подчеркнуть разницу, Он всегда, говоря о писаном законе, добавляет «и пророки» или прибавляет слово «ваш» — «ваш закон».

Когда Он говорит: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Матф. vii. 12), Он говорит о писаном законе. Весь писаный закон, говорит Он, может быть сведен к этому выражению вечного закона, и этими словами Он отменил закон писаный. Когда Он говорит: «Закон и пророки до Иоанна» (Луки xvi. 16), Он говорит о писаном законе и отменяет его. Когда Он говорит: «Не дал ли вам Моисей закона? и никто из вас не поступает по закону» (Иоанна vii. 19), «А в законе вашем написано» (Иоанна viii. 17), «да сбудется слово, написанное в законе их» (Иоанна xv. 25), Он говорит о писаном законе, законе, авторитет которого Он отрицал, законе, который приговорил Его к смерти: «Иудеи отвечали Ему: мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть» (Иоанна xix. 7). Ясно, что этот иудейский закон, который санкционировал смертный приговор, не был законом Иисуса. Но когда Иисус говорит: «Я пришел не нарушить закон, но научить вас исполнению закона; ибо ничто из этого закона не изменится, но все исполнится», тогда Он говорит не о писаном законе, а о божественном и вечном законе.

Допустим, что все это лишь формальное доказательство; допустим, что я тщательно сопоставил контексты и варианты и исключил все, что противоречит моей теории; допустим, что комментаторы Церкви ясны и убедительны, что, по сути, Иисус не отменял закон Моисея, а поддерживал его — допустим это: тогда возникает вопрос, в чем же заключалось учение Иисуса?

Согласно Церкви, Он учил, что Он — второе лицо Троицы, Сын Божий, и что Он пришел в мир, чтобы искупить Своей смертью грех Адама. Те, однако, кто читал Евангелия, знают, что Иисус ничему подобному не учил или, по крайней мере, говорил об этом весьма туманно. Отрывки, в которых Иисус утверждает, что Он — второе лицо Троицы и что Он должен был искупить грехи человечества, составляют весьма незначительную и очень неясную часть Евангелий. В чем же тогда состоит остальное учение Иисуса? Невозможно отрицать, и все христиане признавали этот факт, что учение Иисуса вкратце направлено на то, чтобы регулировать жизнь людей, учить их тому, как они должны жить по отношению друг к другу. Но чтобы понять, что Иисус учил людей новому образу жизни, мы должны иметь некоторое представление о состоянии народа, к которому было обращено Его учение.

Когда мы исследуем социальное развитие русских, англичан, китайцев, индийцев или даже рас островных дикарей, мы обнаруживаем, что каждый народ неизменно имеет определенные практические правила или законы, которые управляют его существованием; следовательно, если кто-либо хочет привить новый закон, он должен в то же время упразднить старый; в любой расе или нации это было бы неизбежно. Законы, которые мы привыкли считать почти священными, безусловно, были бы отменены; у нас, возможно, могло бы случиться так, что реформатор, проповедующий новый закон, отменил бы только наши гражданские законы, официальный кодекс, наши административные обычаи, не затрагивая того, что мы считаем нашими божественными законами, хотя трудно поверить, что такое могло бы произойти. Но что мог бы совершить реформатор среди еврейского народа, который имел лишь один закон, признаваемый божественным, — закон, который охватывал жизнь до мельчайших деталей, — если бы он заранее объявил, что существующий закон неприкосновенен?

Допустим, что этот аргумент не является окончательным, и попробуем истолковать слова Иисуса как утверждение всего закона Моисея; в таком случае, кто были фарисеи, книжники, законники, которых Иисус обличал на протяжении всего Своего служения? Кто были те, кто отверг учение Иисуса и, во главе со своими первосвященниками, распял Его? Если Иисус одобрял закон Моисея, где были верные последователи этого закона, которые искренне практиковали его и тем самым должны были получить одобрение Иисуса? Неужели не было ни одного такого? Фарисеи, как нам говорят, составляли секту; где же тогда были праведники?

В Евангелии от Иоанна враги Иисуса прямо называются «иудеями». Они противятся учению Иисуса; они враждебны, потому что они иудеи. Но не только фарисеи и саддукеи фигурируют в Евангелиях как враги Иисуса: мы также находим упоминания о законниках, хранителях закона Моисея, книжниках, толкователях закона, старейшинах, тех, кто всегда считаются представителями народной мудрости. Иисус сказал: «Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию», к изменению их образа жизни (μετάνοια). Но где были праведники? Был ли Никодим единственным? Он представлен как добрый, но заблуждающийся человек.

Мы настолько привыкли к странному мнению, что Иисус был распят фарисеями и рядом еврейских лавочников, что нам никогда не приходит в голову спросить: где были истинные иудеи, добрые иудеи, иудеи, которые практиковали закон? Когда мы однажды задаемся этим вопросом, все становится совершенно ясным. Иисус, был ли Он Богом или человеком, принес Свое учение народу, обладавшему правилами, называемыми божественным законом, которые управляли всем их существованием. Как мог Иисус не обличать этот закон?

Каждый пророк, каждый основатель религии неизбежно сталкивается, открывая людям божественный закон, с институтами, которые считаются поддерживаемыми законами Бога. Поэтому он не может избежать двойного использования слова «закон», которое выражает то, что его слушатели ошибочно считают законом Бога («ваш закон»), и закон, который он пришел провозгласить, истинный закон, божественный и вечный закон. Реформатор не только не может избежать использования слова таким образом; часто он и не хочет его избегать, а намеренно смешивает обе идеи, тем самым указывая, что в законе, исповедуемом теми, кого он хочет обратить, все еще есть некоторые вечные истины. Каждый реформатор берет эти истины, столь хорошо известные его слушателям, за основу своего учения. Это именно то, что сделал Иисус, обращаясь к иудеям, у которых оба закона были смутно сгруппированы вместе как «Тора». Иисус признавал, что закон Моисея, и еще более пророческие книги, особенно писания Исаии, слова которого Он постоянно цитирует, — Иисус признавал, что они содержат божественные и вечные истины, гармонирующие с вечным законом, и их Он берет за основу Своего собственного учения. На этот метод Иисус ссылался много раз; так, Он сказал: «В законе что написано? как читаешь?» (Луки x. 26). То есть можно найти вечную истину в законе, если читать его правильно. И не раз Он утверждает, что заповеди закона Моисея, любить Господа и ближнего своего, являются также заповедями вечного закона. В заключение притч, которыми Иисус объяснял смысл Своего учения ученикам, Он произнес слова, имеющие отношение ко всему, что предшествовало:

«Поэтому всякий книжник, наученный Царству Небесному (истине), подобен человеку хозяину, который выносит из сокровищницы своей (без различия) новое и старое». (Матф. xiii. 52.)

Церковь понимает эти слова так, как их понимал Ириней; но в то же время, вопреки истинному значению, она произвольно приписывает им смысл, будто все старое священно. Очевидный смысл таков: тот, кто ищет добра, берет не только новое, но и старое; и только потому, что вещь старая, он не отвергает ее. Этими словами Иисус хотел сказать, что Он не отрицает того, что было вечным в старом законе. Но когда Ему говорили о законе в целом или о формальностях, требуемых старым законом, Его ответом было, что не вливают вино новое в мехи старые. Иисус не мог подтвердить весь закон; не мог Он и отрицать все учение закона и пророков — закон, который говорит: «люби ближнего твоего, как самого себя», пророков, чьи слова часто служили для выражения Его собственных мыслей. И все же, вместо этого ясного и простого объяснения слов Иисуса, нам предлагают туманное толкование, которое вводит ненужные противоречия, которое сводит учение Иисуса к ничтожеству и которое восстанавливает учение Моисея во всей его дикой жестокости.

Комментаторы Церкви, особенно те, кто писал после V века, говорят нам, что Иисус не отменял писаный закон; что, напротив, Он подтвердил его. Но каким образом? Как возможно, чтобы закон Иисуса гармонировал с законом Моисея? На эти вопросы мы не получаем ответа. Все комментаторы используют словесную эквилибристику в том смысле, что Иисус исполнил закон Моисея и что изречения пророков исполнились в Его лице; что Иисус исполнил закон как наш посредник через нашу веру в Него. И существенный вопрос для каждого верующего — как примирить два противоречащих друг другу закона, каждый из которых предназначен для регулирования жизни людей? — остается без малейшей попытки объяснения. Таким образом, противоречие между стихом, где сказано, что Иисус пришел не нарушить закон, но исполнить закон, и словами Иисуса: «Вы слышали, что сказано: око за око... А Я говорю вам» — противоречие между учением Иисуса и самим духом учения Моисея — остается без какого-либо смягчения.

Пусть те, кто интересуется этим вопросом, просмотрят церковные комментарии к этому отрывку со времен Иоанна Златоуста до наших дней. После прочтения предложенных объемных объяснений они убедятся не только в полном отсутствии какого-либо решения этого противоречия, но и в наличии нового, искусственного противоречия, возникающего на его месте. Посмотрим, что говорит Иоанн Златоуст в ответ тем, кто отвергает закон Моисея:

«Он установил этот закон не для того, чтобы мы выбивали друг другу глаза, но чтобы страх перед страданием от других удерживал нас от совершения чего-либо подобного им. Как поэтому Он угрожал ниневитянам ниспровержением не для того, чтобы уничтожить их (ибо если бы такова была Его воля, Он должен был бы молчать), но чтобы страхом сделать их лучше и тем самым утишить Свой гнев: так и Он назначил наказание для тех, кто беспричинно нападает на глаза других, чтобы, если добрый принцип не побуждает их воздерживаться от такой жестокости, страх мог удержать их от причинения вреда зрению ближних».

«И если это жестокость, то жестокость также — удерживать убийцу и останавливать прелюбодея. Но это изречения бессмысленных людей, и тех, кто безумен до крайности. Ибо я, будучи далек от того, чтобы говорить, что это происходит от жестокости, сказал бы, что противоположное этому было бы беззаконием, согласно человеческому расчету. И тогда как ты говоришь:

Иоанн Златоуст ясно признавал закон «око за око» как божественный, а противоположность этого закона, то есть учение Иисуса «не противься злому», как беззаконие. «Ибо давайте предположим», — говорит Иоанн Златоуст далее:

«Ибо давайте предположим, что этот закон был полностью отменен и что никто не боялся наказания, следующего за ним, но что всем нечестивым была дана свобода следовать своим собственным наклонностям во всей безопасности — прелюбодеям, и убийцам, и клятвопреступникам, и отцеубийцам; разве не перевернулось бы все вверх дном? Разве не наполнились бы города, рыночные площади и дома, море и суша, и весь мир бесчисленными осквернениями и убийствами? Каждый видит это. Ибо если, когда есть законы, и страх, и угроза, наши злые наклонности едва сдерживаются; если бы даже эта безопасность была отнята, что могло бы помешать людям выбирать порок? И какая степень зла не пришла бы тогда, пируя над всей человеческой жизнью?»

«Тем более, что жестокость заключается не только в том, чтобы позволять плохим делать то, что они хотят, но и в другом, столь же важном — не замечать и оставлять без заботы того, кто не сделал ничего дурного, но кто без причины или основания терпит зло. Ибо скажи мне: если бы кто-нибудь собрал нечестивых людей со всех сторон, и вооружил их мечами, и велел им ходить по всему городу и убивать всех, кто попадался им на пути, могло бы быть что-то более похожее на дикого зверя, чем он? И что, если бы кто-то другой связал и ограничил со всей строгостью тех, кого тот человек вооружил, и вырвал бы из этих беззаконных рук тех, кто был на грани того, чтобы быть забитыми; могло бы быть что-то более человечное, чем это?»

Иоанн Златоуст не говорит, какова была бы оценка этих других в мнении нечестивых. А что, если бы эти другие сами были нечестивы и бросали невинных в тюрьму? Иоанн Златоуст продолжает:

«Теперь же я предлагаю тебе перенести эти примеры и на Закон; ибо Тот, Кто повелевает вырвать око за око, наложил страх как своего рода сильную цепь на души плохих, и тем самым напоминает того, кто удерживает тех убийц в тюрьме; тогда как тот, кто не назначает наказания для них, делает все, чтобы вооружить их такой безопасностью, и играет роль того другого, кто вкладывал мечи в их руки и отпускал их по всему городу». («Гомилии на Евангелие от Матфея», xvi.)

Если бы Иоанн Златоуст понял закон Иисуса, он сказал бы: кто это выбивает другому глаза? кто это бросает людей в тюрьму? Если Бог, создавший закон, делает это, то противоречия нет; но это люди исполняют указы, и Сын Божий сказал людям, что они должны воздерживаться от насилия. Бог повелел выбивать, а Сын Божий повелел не выбивать. Мы должны принять одну заповедь или другую; и Иоанн Златоуст, как и все остальные в Церкви, принял заповедь Моисея и отверг заповедь Христа, в чье учение он, тем не менее, претендует верить.

Иисус отменил закон Моисея и дал Свой собственный закон взамен. Для того, кто действительно верит в Иисуса, нет ни малейшего противоречия; такой человек не будет обращать внимания на закон Моисея, а будет практиковать закон Иисуса, в который он верит. Для того, кто верит в закон Моисея, противоречия нет. Иудеи смотрели на слова Иисуса как на безумие и верили в закон Моисея. Противоречие существует только для тех, кто хотел бы следовать закону Моисея под прикрытием закона Иисуса — для тех, кого Иисус обличал как лицемеров, как порождение ехидн.

Вместо того чтобы признать божественной истиной один или другой из двух законов, закон Моисея или закон Иисуса, мы признаем божественное качество обоих. Но когда дело доходит до поступков повседневной жизни, мы отвергаем закон Иисуса и следуем закону Моисея. И это ложное толкование, когда мы осознаем его важность, раскрывает источник той ужасной драмы, которая записывает борьбу между злом и добром, между тьмой и светом.

К еврейскому народу, приученному к бесчисленным формальным правилам, установленным левитами в рубрике божественных законов, каждое из которых предварялось словами «И сказал Господь Моисею», — к еврейскому народу явился Иисус. Он нашел все, до мельчайших деталей, предписанным правилом; не только отношения человека с Богом, но его жертвы, его праздники, его посты, его социальные, гражданские и семейные обязанности, детали личных привычек, обрезание, очищение тела, домашней утвари, одежды — все это регулировалось законами, признаваемыми заповедями Бога, а следовательно, божественными.

Исключая вопрос о божественной миссии Иисуса, что мог сделать любой пророк или реформатор, желавший утвердить свои собственные доктрины среди народа, столь окутанного формализмом, — что, кроме как отменить закон, которым регулировались все эти детали? Иисус выбрал из того, что люди считали законом Бога, те части, которые были действительно божественными; Он взял то, что служило Его цели, отверг остальное и на этом основании установил вечный закон. Не было необходимости отменять все, но было неизбежно отменить многое, что считалось обязательным. Это Иисус и сделал, и был обвинен в разрушении божественного закона; за это Он был осужден и предан смерти. Но Его учение бережно хранилось Его учениками, прошло сквозь века и передано другим народам. В этих условиях оно снова скрыто под гетерогенными догмами, неясными комментариями и искусственными объяснениями. Жалкие человеческие софизмы заменяют божественное откровение. Вместо формулы «И сказал Господь Моисею» мы подставляем «Так говорит Святой Дух». И снова формализм скрывает истину. Самое поразительное из всего — учение Иисуса объединено с писаным законом, авторитет которого Он был вынужден отрицать. Эта Тора, этот писаный закон, объявляется вдохновленным Святым Духом, духом истины; и таким образом Иисус пойман в ловушку Своего собственного откровения — Его учение сведено к ничтожеству.

Вот почему спустя тысячу восемьсот лет так странно случилось, что я открыл смысл учения Иисуса как нечто новое. Но нет; я не открыл его; я просто сделал то, что должны делать все, кто ищет Бога и Его закон; я искал вечный закон среди несообразных элементов, которые люди называют этим именем.

ГЛАВА VI.

Когда я понял закон Иисуса как закон Иисуса, а не как закон Иисуса и Моисея, когда я понял заповедь этого закона, которая абсолютно отменяла закон Моисея, тогда Евангелия, прежде казавшиеся мне столь неясными, расплывчатыми и противоречивыми, слились в гармоничное целое, сущность учения которого, до тех пор непостижимая, оказалась, как я обнаружил, сформулированной в терминах простых, ясных и доступных каждому искателю истины.

На протяжении всех Евангелий нас призывают рассмотреть заповеди Иисуса и необходимость их исполнения. Все богословы обсуждают заповеди Иисуса; но что это за заповеди? Я не знал этого раньше. Я думал, что заповедь Иисуса — любить Бога и ближнего своего, как самого себя. Я не видел, что это не может быть новой заповедью Иисуса, поскольку она была дана древними во Второзаконии и Левите. Слова:

«Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном, а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном» (Матф. v. 19) — эти слова, как я полагал, относятся к закону Моисея. Но мне никогда не приходило в голову, что Иисус провозгласил ясные и точные новые законы. Я не видел, что в отрывке, где Иисус заявляет: «Вы слышали, что сказано... А Я говорю вам», Он сформулировал ряд весьма определенных заповедей — пять совершенно новых, считая за одну два упоминания древнего закона против прелюбодеяния. Я слышал о блаженствах Иисуса и об их числе; их объяснение и перечисление входили в мое религиозное образование; но о заповедях Иисуса я никогда не слышал. К моему великому изумлению, теперь я открыл их для себя. В пятой главе Матфея я нашел эти стихи:

«Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: рака, подлежит синедриону; а кто скажет: безумный, подлежит геенне огненной. Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой. Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу. Истинно говорю тебе, ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта». (Матф. v. 21-26.)

Когда я понял заповедь «Не противься злому», мне показалось, что эти стихи должны иметь смысл столь же ясный и понятный, как и только что процитированная заповедь. Смысл, который я ранее придавал этому отрывку, заключался в том, что каждый должен избегать гневных чувств по отношению к другим, никогда не должен произносить оскорбительных слов и должен жить в мире со всеми людьми, без исключения. Но в тексте была фраза, которая исключала этот смысл: «всякий, гневающийся на брата своего напрасно» — слова не могли быть призывом к абсолютному миру. Я был в большом недоумении и обратился к комментаторам, богословам, за разрешением моих сомнений. К моему удивлению, я обнаружил, что комментаторы были в основном заняты попыткой определить, при каких условиях гнев допустим. Все комментаторы Церкви останавливались на уточняющей фразе «напрасно» и объясняли смысл так, что нельзя обижаться без причины, что нельзя оскорблять, но что гнев не всегда несправедлив; и, чтобы подтвердить свою точку зрения, они приводили примеры гнева со стороны святых и апостолов. Я ясно видел, что комментаторы, которые санкционировали гнев «во славу Божью» как не предосудительный, хотя это полностью противоречит духу Евангелия, основывали свой аргумент на фразе «напрасно» в двадцать втором стихе. Эти слова полностью меняют смысл отрывка.

Не гневайся напрасно? Иисус призывает нас прощать каждого, прощать без ограничений или пределов. Он простил всех, кто причинил Ему зло, и упрекнул Петра за гнев на Малха, когда тот пытался защитить своего Учителя во время предательства, когда, если когда-либо, казалось бы, гнев мог быть оправдан. И все же этот же Иисус формально учил людей не гневаться «напрасно» и тем самым санкционировал гнев по причине? Неужели Иисус заповедал мир всем людям, а затем, во фразе «напрасно», вставил оговорку, что это правило не применяется ко всем случаям; что существуют обстоятельства, при которых можно гневаться на брата, и тем самым дать комментаторам право говорить, что гнев иногда целесообразен?

Но кто должен решать, когда гнев целесообразен, а когда нет? Я еще не встречал гневного человека, который не считал бы свой гнев оправданным. Каждый, кто гневается, считает гнев законным и полезным. Очевидно, уточняющая фраза «напрасно» разрушает всю силу стиха. И все же эти слова были в священном тексте, и я не мог их стереть. Эффект был тот же, как если бы слово «хороший» было добавлено к фразе «Люби ближнего своего» — люби своего хорошего ближнего, ближнего, который согласен с тобой!

Весь смысл отрывка был изменен этой фразой «напрасно». Стили 23 и 24, которые призывают нас примириться со всеми людьми перед обращением за божественной помощью, также потеряли свой прямой и повелительный смысл и приобрели условное значение под влиянием вышеупомянутого уточнения. Мне же казалось, что Иисус запретил всякий гнев, всякое злое чувство, и, чтобы оно не оставалось в наших сердцах, призывал нас перед вступлением в общение с Богом спросить себя, нет ли кого-то, кто мог бы гневаться на нас. Если такой случай был, был ли этот гнев по причине или без причины, Он повелел нам примириться. Таким образом я истолковал этот отрывок; но теперь казалось, согласно комментаторам, что это предписание должно восприниматься как условное утверждение. Все комментаторы объясняли, что мы должны стараться быть в мире со всеми; но, добавляли они, если это невозможно, если, движимый злыми инстинктами, кто-то враждует с вами, старайтесь примириться с ним в духе, в идее, и тогда вражда других не будет препятствием для божественного общения.

И это было не все. Слова «кто же скажет брату своему: рака, подлежит синедриону» всегда казались мне странными и абсурдными. Если нам запрещено оскорблять, почему этот пример с его обычным и безобидным эпитетом; почему эта ужасная угроза против тех, кто произносит оскорбление столь слабое, как то, что подразумевается в слове «рака», которое означает «никчемный»? Все это было неясно для меня.

Я был убежден, что передо мной проблема, подобная той, с которой я столкнулся в словах «Не судите». Я чувствовал, что здесь снова простой, великий, точный и практический смысл Иисуса был скрыт и что комментаторы блуждают во тьме. Мне казалось, что Иисус, говоря «примирись с братом твоим», не мог иметь в виду «примирись в идее» — объяснение совсем не ясное, даже если предположить, что оно верно. Я понимал, что имел в виду Иисус, когда, используя слова пророка, Он сказал: «Милости хочу, а не жертвы»; то есть Я хочу, чтобы люди любили друг друга. Если вы хотите, чтобы ваши поступки были угодны Богу, тогда, прежде чем предлагать молитву, вопросите свою совесть; и если вы обнаружите, что кто-то гневается на вас, идите и заключите мир с ним, а затем молитесь, как желаете. После этого ясного толкования, что я должен был понимать под комментарием «примирись в идее»?

Я видел, что то, что казалось мне единственным ясным и прямым смыслом стиха, разрушалось фразой «напрасно». Если бы я мог исключить ее, не было бы никаких трудностей на пути к ясному толкованию. Но все комментаторы были едины против такого курса; и канонический текст санкционировал толкование, которому я возражал. Я не мог отбросить эти слова произвольно, и все же, если бы они были исключены, все стало бы ясным. Поэтому я искал какое-то толкование, которое не конфликтовало бы со смыслом всего отрывка.

Я заглянул в словарь. В обычном греческом языке слово εἰκῆ означает «безрассудно, необдуманно». Я пытался найти какой-то термин, который не разрушил бы смысл; но слова «напрасно», очевидно, имели значение, приписываемое им. В греческом языке Нового Завета значение εἰκῆ точно такое же. Я заглянул в конкорданции. Слово встречается только один раз в Евангелиях, а именно в этом отрывке. В первом послании к Коринфянам xv. 2 оно встречается в точно таком же смысле. Невозможно истолковать его иначе, и если мы примем его, мы должны заключить, что Иисус произнес туманными словами заповедь, которую легко истолковать так, что она не имеет силы. Признать это казалось мне равносильным отвержению всего Евангелия. Оставался еще один ресурс — встречается ли это слово во всех рукописях? Я заглянул к Грисбаху, который записывает все признанные варианты, и с радостью обнаружил, что рассматриваемый отрывок не был неизменным и что вариация зависела от слова εἰκῆ. В большинстве евангельских текстов и цитат Отцов это слово не встречается. Я заглянул к Тишендорфу для самого древнего чтения: слово εἰκῆ не появилось.