«Окна моего кабинета»

Редактируя Уэбстера, мистер Хэзлитт имел преимущество (за исключением одной сомнительной пьесы) перед своим предшественником, преподобным Александром Дайсом, вне всякого сомнения, лучшим из ныне живущих знатоков литературы времен Елизаветы и Якова I. Если он и не дает доказательств выдающейся пригодности для своей задачи, то, по крайней мере, кажется прилежным и старательным. Его примечания кратки и по существу, и — что мы считаем большим достоинством — находятся внизу страницы. Если бы он добавил глоссарий, мы были бы еще более довольны. Мистер Хэзлитт, по-видимому, прочел текст с некоторой тщательностью, и у него хватило здравого смысла модернизировать орфографию или, как он говорит, «соблюдать существующий стандарт написания повсюду». И все же — по какой причине, мы не можем себе представить — он печатает «I» вместо «ay», беря на себя труд объяснять это каждый раз в примечании, и сохраняет «banquerout» и «coram», по-видимому, ради того, чтобы сказать нам, что они означают «bankrupt» и «quorum». У него, кажется, нет чуткого уха к сканированию, что иногда помогло бы ему прийти к правильному прочтению. Мы приведем один-два примера:—

“The obligation wherein we all stood bound

Cannot be concealed [cancelled] without great reproach.”

“The realm, not they,

Must be regarded. Be [we] strong and bold,

We are the people’s factors.”

“Shall not be o’erburdened [overburdened] in our reign

“A merry heart

And a good stomach to [a] feast are all.”

“Have her meat serv’d up by bawds and ruffians” [dele “up.”]

“Brother or father

In [a] dishonest suit, shall be to me.”

“What’s she in Rome your greatness cannot awe.

Or your rich purse purchase? Promises and threats.” [dele the second “your.”]

“Through clouds of envy and disast [rous] change.”

“The Devil drives, ’tis [it is] full time to go.”

Он упустил из виду некоторые странные ошибки. Что означает

“Laugh at your misery, as foredeeming you

An idle meteor, which drawn forth, the earth

Would soon be lost i’ the air”?

Нам вряд ли нужно говорить, что должно быть

“An idle meteor, which, drawn forth the earth,

Would,” &c.

«Forwardness» вместо «frowardness» (Т. II, стр. 87), «tennis-balls struck and banded» вместо «bandied» (Там же, стр. 275) могут быть опечатками, но

“Come, I’ll love you wisely:

That’s jealousy,”

прокралось по редакционной недосмотру вместо «wisely, that ’s jealously». Так же, как

“Ay, the great emperor of [or] the mighty Cham”;

и

“This wit [with] taking long journeys”;

и

“Virginius, thou dost but supply my place,

I thine: Fortune hath lift me [thee] to my chair,

And thrown me headlong to thy pleading bar”;

и

“I’ll pour my soul into my daughter’s belly, [body,]

And with my soldier’s tears embalm her wounds.”

Мы предполагаем, что замена «a» на «r» придала бы смысл следующему: «Come, my little punk, with thy two compositors, to this unlawful painting-house», [printing-house], что мистер Хэзлитт неуклюже пытается объяснить этим примечанием к слову compositors — «т. е. (предположительно), составляющие композицию картины»! Наши читатели могут решить сами; — отрывок встречается в Т. I, стр. 214.

Мы считаем, что примечания мистера Хэзлитта в основном хороши; но мы хотели бы знать, на каком основании он утверждает, что «pench» означает «отверстие в скамье, за которое ее поднимали», — что «descant» означает «смотреть искоса» — и что «I wis» равнозначно «я предполагаю, воображаю», чем оно, безусловно, не является в отрывке, к которому добавлено его примечание. На странице 9, Т. I, мы читаем в тексте:

“To whom, my lord, bends thus your awe,”

а в примечании: «т. е. покорность. В оригинале стоит «aue», что, если оно означает «ave», здесь бессмысленно». Неужели мистер Хэзлитт никогда не видел изображения Благовещения со словом «ave», написанным на свитке, исходящем из уст склонившегося ангела? Мы находим то же слово в Т. III, стр. 217:—

“Whose station’s built on avees and applause.”

Т. III, стр. 47, 48:—

“And then rest, gentle bones; yet pray

That when by the precise you are view’d,

A supersedeas be not sued

To remove you to a place more airy,

That in your stead they may keep chary

Stockfish or seacoal, for the abuses

Of sacrilege have turned graves to viler uses.”

К последнему стиху мистер Хэзлитт добавляет примечание: «Чем сжигание человеческих костей на топливо». Здесь нет аллюзии на сжигание человеческих костей, а просто на осквернение кладбищ путем строительства на них складов, при рытье фундаментов для которых кости выбрасывались бы наружу. Аллюзия, возможно, на «Кладбище Святой Троицы»; — см. «Обзор» Стоу, изд. 1603 г., стр. 126. В другом месте той же пьесы Уэбстер горько намекает на «попрошайничество церковных земель».

Т. I, стр. 73: «И если он идет по улице, он кланяется перед навесами, как знаменосец, который не смеет размахивать знаменем на присяге претора из-за вывесок». Примечание мистера Хэзлитта: «Ancient — это знамя или флаг; также энсин, который, по словам Скиннера, является искажением. Каков смысл этого сравнения, нынешний редактор предположить не может». Признаемся, мы не видим никаких трудностей. Смысл ясно в том, что он кланяется из страха удариться о навесы, как энсин в день лорд-мэра не смеет размахивать своим знаменем из страха удариться о вывески. Мы предлагаем вопрос, не является ли «ancient» в этом смысле искажением итальянского слова «anziano».

Нехватка места вынуждает нас оставить без внимания многие другие отрывки, которые мы отметили для комментария. Мы удивлены, что мистер Хэзлитт (см. его Введение к «Виттории Коромбоне»), берясь дать нам некоторую информацию о герцогстве и замке Браччано, неизменно пишет его как «Brachiano». Петруччо из Шекспира мог бы его предостеречь. Мы также были бы рады узнать, в какой части Италии он помещает Мальфи.

Общее введение мистера Хэзлитта не дает нам никакой новой информации, но этого вряд ли стоило ожидать там, где мистер Дайс уже прошел по этому полю. Мы хотели бы, чтобы он смог дать нам лучшие средства для различения трех почти современных друг другу Джонов Уэбстеров, ибо мы считаем, что внутренних доказательств достаточно, чтобы показать, что все пьесы, приписываемые автору «Герцогини» и «Виттории», не могли быть написаны одним и тем же человеком. В целом он дал нам очень достойное и, безусловно, очень красивое издание выдающегося поэта.

Мы могли бы почти простить все другие недостатки библиотеки мистера Смита за тот великий дар, который она приносит нам в пяти томах переводов Чепмена. Кольридж, посылая «Гомера» Чепмена Вордсворту, пишет: «То, что глупо говорят о Шекспире, действительно верно и уместно в отношении Чепмена; могучие недостатки, уравновешенные могучими красотами... Это столь же подлинно оригинальная поэма, как «Королева фей»; — она даст вам слабое представление о Гомере, хотя и гораздо более верное, чем эпиграммы Поупа или громоздкий, самый антигомеровский мильтонизм Купера. Ибо Чепмен пишет и чувствует как поэт — как Гомер мог бы писать, если бы жил в Англии в правление королевы Елизаветы. Короче говоря, это изысканная поэма, несмотря на ее частые и извращенные причуды и резкости, которые, однако, с лихвой окупаются почти беспримерной сладостью и красотой языка, исполненного духа и чувства». [28] Из отрывка его Предисловия следует, что Чепмена довольно резко критиковали в его дни за расширение автора. «И этот один пример я счел необходимым вставить здесь, чтобы показать моим хулителям, что у них нет причин поносить мою многословность иногда, когда их самые одобренные греки, переводчики Гомера в целом, считают его пригодным для такого преобразования. Но насколько я отличаюсь и с каким авторитетом, пусть судит мой беспристрастный и рассудительный читатель. Всегда понимая, какая педантичная и абсурдная аффектация в интерпретации любого автора (тем более Гомера) — переводить его слово в слово, когда (согласно Горацию и другим лучшим законодателям для переводчиков) долг каждого знающего и рассудительного переводчика — следовать не количеству и порядку слов, а самим материальным вещам, и усердно взвешивать предложения, и облекать и украшать их словами и таким стилем и формой речи, которые наиболее подходят для языка, на который они переведены». Снова в своих стихах «К читателю» он говорит о

“The ample transmigration to be shown

By nature-loving Poesy,”

и защищает свое собственное использование «необходимых перифраз», и говорит, что перевод «слово в слово» — это

“Make fish with fowl, camels with whales, engender.”

“For even as different a production

Ask Greek and English: since, as they in sounds

And letters shun one form and unison,

So have their sense and elegancy bounds

In their distinguished natures, and require

Only a judgment to make both consent

In sense and elocution.”

Существует две теории перевода — буквальный парафраз и свободное воспроизведение. В лучшем случае перевод поэзии — это лишь имитация живых цветов из камбрика или воска; и как бы много ни было сходства, аромат, чье очарование неопределимого внушения в ассоциации идей столь мощно, — это именно то, что утрачивается безвозвратно. Оттуда, где он таился в бессмертном стихе, присутствие, скорее угаданное, чем установленное, сбивающее с толку слух, который оно очаровывало, ускользающее от хватки, которую оно все же волновало, воздушное, эфемерное, неистребимое, манящее воображение обещаниями, лучшими, чем любое исполнение,

«Уходящий гений отправляется со вздохом».

Парафраз — это гипсовый слепок греческой урны; воспроизведение, если оно сделано человеком гениальным, подобно оде Китса, которая заставляет фигуры двигаться, а листья дрожать снова, если не старой жизнью, то колдовством, которое обманывает фантазию. Из всех английских поэтов Китс был тем, кто должен был перевести Гомера.

В любой другой, кроме чисто прозаической версии великой поэмы, мы имеем право требовать, чтобы она дала нам по крайней мере адекватное впечатление силы и оригинальности. Мы имеем право спросить: если бы эта поэма была опубликована сейчас впервые, как работа современника, читали бы мы ее не с тем же, но с чем-то похожим на то же убеждение в ее свежести, силе и оригинальности, ее высоком уровне стиля и колдовстве стиха, которое Гомер, если бы он был открыт сейчас впервые, неизбежно породил бы в нас? Возможно, это выглядит как просьба о новом Гомере для перевода старого; но если это слишком много, то, безусловно, не несправедливо настаивать на том, чтобы чувство, данное нам, было чувством жизни, а не искусственности.

Гомер Чепмена, каковы бы ни были его недостатки, единственный из всех английских версий обладает этим высшим достоинством — быть, там, где он наиболее успешен, полностью живым. Он создал для нас лучшую поэму, которая когда-либо была переведена на английский язык из Гомера, и в этом отношении дает нам более верное представление о нем. Из всех переводчиков он дальше всех отстоит от ошибки, в которой обвиняет других, когда говорит, что «гениальное подражание жизни вещей нашего божественного мастера (которое является душой поэмы) никогда не уважается и не воспринимается его интерпретаторами, которые педантично стоят на грамматике и словах, совершенно невежественные в его смысле и грации». Его мастерство владения английским языком — нечто удивительное даже в век мастеров, когда язык был еще родным, а не изобретением педантов и грамматиков. У него было благоговейное чувство «глубины и серьезности нашего божественного Гомера, которая не откроется любопытной суровости изнуряющего искусства, а только естественной и самой гениальной душе нашей трижды священной Поэзии». Его задача была для него столь же святой, как версия Писания; он оправдывает слезы Ахилла слезами Иисуса, а красноречие своего коня — красноречием менее благородного животного Валаама. Он не всегда придерживается своего оригинала, но он грешит не больше, даже в этом, чем любой из его соперников. Он особенно велик в сравнениях. Здесь он всегда пробуждается, и если его энтузиазм иногда заставляет его немного преувеличить или даже добавить прямо, он дает нам картину, полную жизни и действия, или величия и красоты природы, столь же волнующую для фантазии, как и его оригинал. Из всех, кто пытался перевести Гомера, он обладает высшим достоинством быть вдохновленным им.

В недавних дискуссиях о переводе Гомера в Англии всегда считалось само собой разумеющимся, что у нас было или могло быть какое-то адекватное представление о метре Гомера. Лорд Дерби в своем Предисловии прямо предполагает это. Но не может быть большего заблуждения. Никакие человеческие уши, тем более греческие, не могли бы вынести того, что с нашим механическим знанием стиха, незнанием ударения и английским произношением мы благодушно принимаем за такую музыку, которую воспевал Гомер. Мы совершенно потеряли мелодию и не можем ее воспроизвести. Мистер Ньюман предполагает, что это было что-то вроде «Янки Дудл»; мистер Арнольд уверен, что это был английский гекзаметр; и они оба отчасти правы, насколько мы можем доверять нашим разумным впечатлениям; ибо, в конце концов, впечатление — это все, что у нас есть. Купер пытается передать звон ἀργυρέοιο βιοῖο с помощью

“Dread-sounding, bounding on the silver bow,”

что лишь слишком фатально напоминает старую шотландскую танцевальную мелодию,—

“Amaisit I gaisit

To see, led at command,

A strampant and rampant

Ferss lyon in his hand.”

Попытка, однако, была в правильном направлении, ибо Гомер, подобно Данте и Шекспиру, подобно всем, кто действительно владеет языком, кажется, любит играть с ассонансами. Нет сомнений, что гомеровский стих по желанию соглашался на страстную стремительность, и нет сомнений также, что его общий характер — это характер продолжительного, но не монотонного качения. Все говорят, что он похож на длинные гребни моря, некоторые немного возвышаются над соседями, каждый с независимой волнистостью своего гребня, но все движимые общим импульсом и разбивающиеся не с внезапным щелчком неуступчивого материала, а один за другим, с величественным изгибом, чтобы соскользнуть назад и смешаться с теми, что следуют за ними. Размер Чепмена имеет недостаток ассоциации со Стернхолдом и Хопкинсом, но он имеет достоинство длины, и, когда он в правильном настроении, свободен, энергичен и звучен. Прежде всего, в нем повсюду движение жизни и страсти. Чепмен был мастером стиха, заставляя его спешить, задерживаться или останавливаться, чтобы соответствовать смыслу. Как и всех великих стихотворцев, его нужно читать с изучением, ибо малейшее изменение ударения теряет выражение целого отрывка. Его большой недостаток как переводчика в том, что он слишком легко загорается и убегает вперед своего автора. Возможно, он слишком сильно усиливает, хотя это недостаток с правильной стороны; он, безусловно, иногда ослабляет силу отрывков, переполняя их деталями, которые Гомер мудро опустил, ибо простота Гомера — это отнюдь не простота мысли, и не, как ее часто глупо называют, природы. Это простота совершенного искусства, последнее достижение поэтов и неизменная характеристика величайших из них. Для ума Чепмена, однажды разогретого к своей работе, слова — лишь туман, предполагающий, скрывая, божественную форму оригинального образа или мысли; и его воображение стремится воплотить это, как он его понимает, во всех его небесных пропорциях. Давайте сравним с версией лорда Дерби, как последней, отрывок, где Чепмен просто усиливает (Книга XIII, начиная с 86-го стиха у лорда Дерби, 73-го у Чепмена и 76-го у Гомера):—

“Whom answered thus the son of Telamon:

‘My hands, too, grasp with firmer hold the spear,

My spirit, like thine, is stirred; I feel my feet

Instinct with fiery life; nor should I fear

With Hector, son of Priam, in his might

Alone to meet, and grapple to the death.’”

Так лорд Дерби. Чепмен переводит:—

“This Telamonius thus received: ‘So, to my thoughts, my hands

Burn with desire to toss my lance; each foot beneath me stands

Bare on bright fire to use his speed; my heart is raised so high,

That to encounter Hector’s self I long insatiately.’”

Нет вопроса, какая версия более энергична. Ближе ли версия лорда Дерби к оригиналу в своей вялости? Он взял «instinct with fiery life» из намека Чепмена. В оригинале просто «беспокойный» или, более фамильярно, «в суете». Там нет ничего о «схватке до смерти», а «nor should I fear» слабо там, где Чепмен со своим «long insatiately» буквален. Мы приведем пример, где Чепмен усилил свой оригинал (Книга XVI, ст. 426; Дерби, 494; Чепмен, 405):—

“Down jumped he from his chariot; down leapt his foe as light;

And as, on some far-looking rock, a cast of vultures fight,

Fly on each other, strike and truss, part, meet, and then stick by,

Tug both with crooked beaks and seres, cry, fight, and fight and cry,

So fiercely fought these angry kings.”[29]

Версия лорда Дерби ближе:—

“He said, and from his car, accoutred, sprang;

Patroclus saw and he too leaped to earth.

As on a lofty rock, with angry screams,

Hook-beaked, with talons curved, two vultures fight,

So with loud shouts these two to battle rushed.”

Чепмен сделал свою первую строку из двух у Гомера, но, допуская лицензию, насколько быстр и пружинист стих! «Withs» лорда Дерби неприятны, его «shouts» — неудачно выбранное слово для сравнения с коршунами, «talons curved» слабо, и его стих, как обычно, в основном построен из маленьких блоков по четыре слога каждый. «To battle» также расплывчато. С кем? Гомер говорит, что они бросились друг на друга. Мы не будем обсуждать, насколько лицензия лояльна в переводчике, но, поскольку мы считаем, что его главная цель должна состоять в том, чтобы дать ощущение той жизни и духа, которые составляют бессмертие его оригинала и являются самим дыханием в ноздрях всей поэзии, он имеет право адаптироваться к гению своего собственного языка. Если он хочет воздать должное своему автору, он должен компенсировать в одном отрывке свои неизбежные недостатки в другом. Он может здесь и там принимать как должное определенные требования стиха в своем оригинале, которые он чувствует в своем собственном случае. Даже Данте, который хвастался, что ни одно слово никогда не заставляло его сказать то, чего он не хотел, должен был сделать исключение для рифмующихся, ибо они иногда, даже в таком богатом языке, как итальянский, загоняли самого прямолинейного из поэтов в неловкий обход.

Мы приведем еще один отрывок из Чепмена:—

“And all in golden weeds

He clothed himself; the golden scourge most elegantly done

He took and mounted to his seat; and then the god begun

To drive his chariot through the waves. From whirl-pits every way

The whales exulted under him, and knew their king; the sea

For joy did open, and his horse so swift and lightly flew

The under axle-tree of brass no drop of water drew.”

Здесь первая половина вялая и неадекватная, но какая бурлящая сила, какой шум моря, какая стремительность в последней! Вот попытка лорда Дерби:—

“All clad in gold, the golden lash he grasped

Of curious work, and, mounting on his car,

Skimmed o’er the waves; from all the depths below

Gambolled around the monsters of the deep,

Acknowledging their king: the joyous sea

Parted her waves; swift flew the bounding steeds,

Nor was the brazen axle wet with spray.”

Чепмен здесь вернее своему мастеру, и движение — в самом стихе. У лорда Дерби — описание, а не картина. «Monsters of the deep» — пример избитых перифраз, которыми он изобилует, как все люди, для которых язык — литературная традиция, а не живой дар Муз. «Lash» — именно неправильное слово. Чепмен всегда велик на море. Вот еще один пример из Четырнадцатой книги:—

“And as, when with unwieldy waves the great sea forefeels winds

That both ways murmur, and no way her certain current finds,

But pants and swells confusedly, here goes, and there will stay,

Till on it air casts one firm wind, and then it rolls away.”

Заметьте, как несколько тяжеловесное движение первого стиха помогает смыслу слов.

Он велик также в отдельных фразах и строках:—

“And as, from top of some steep hill, the Lightener strips a cloud

And lets a great sky out of Heaven, in whose delightsome light

All prominent foreheads, forests, towers, and temples cheer the sight.’

(Book XVI. v. 286.)

Лев «опускает свои грубые брови так низко, что они скрывают его глаза»; пламя «борется» в лесах; «грубые ноги затуманивают день туманом пыли»; и так далее в сотне других случаев.

Для примера его более сдержанной силы возьмите речь Сарпедона в Двенадцатой книге Илиады, а для поэтической красоты — всю историю Улисса и Навсикаи в Одиссее. Именно здесь Китс сделал себя греком и научился стихосложению.

Мистер Хупер хорошо выполнил свою работу по редактированию. Но он иногда неправильно понимал своего автора и искажал его смысл ошибочной пунктуацией. В одном из уже процитированных отрывков текст мистера Хупера стоит так: «Lest I be prejudiced with opinion, to dissent of ignorance, or singularity». Все запятые, которые затемняют смысл, должны быть удалены. Чепмен хотел сказать: «Чтобы я не был осужден заранее людьми, думающими, что я не соглашаюсь из невежества или оригинальничанья». (Илиада, Т. I, стр. 23.) Так же на следующей странице отсутствие дефиса делает бессмыслицу: «And saw the round coming [round-coming] of this silver bow of our Phoebus», то есть полумесяц, приближающийся к полному кругу. В переводах тоже пунктуация нуждается в исправлении время от времени, но показывает, в целом, похвальную верность. Мы приведем несколько примеров того, что мы считаем ошибками со стороны мистера Хупера, который, кстати, слабее всего в пунктах, касающихся языка времен Чепмена. Мы следуем порядку текста как наиболее удобному.

«Bid» (Ил. i.) объясняется как «угрожать, бросать вызов», где «предлагать» было бы правильным словом.

“And cast

The offal of all to the deep.” (Il. i. 309.)

Безусловно, оговорка Чепмена. Он должен был написать «Of all the offal», перестановка, обычная для него и необходимая здесь, чтобы избежать каламбурного звона.

“So much I must affirm our power exceeds th’ inhabitant.” (Il. ii. 110.)

Примечание мистера Хупера — «обитатели, а именно Трои». «Inhabitant» — прилагательное, согласующееся с «power». Наша сила снаружи превосходит ту, что внутри.

“Yet all this time to stay,

Out of our judgments, for our end, and now to take our way

Without it were absurd and vile.” (Il. ii, 257.)

Примечание к этому отрывку говорит нам, что «out of judgments» означает «против наших склонностей». Это означает просто «в соответствии с нашим здравым суждением», точно так же, как мы до сих пор говорим «out of his wisdom». Сравните Ил. iii. 63,

«Гектор, поскольку твой резкий упрек дан по справедливости, я принимаю его хорошо».

«И как Юпитер, размахивая звездой, которую люди называют кометой, выбрасывает свои вьющиеся волосы, которые из его огня выдыхают тысячу искр». (Ил. iv. 85.)

Примечание мистера Хупера: «‘Which men a comet call’ — так в обоих фолио. Доктор Тейлор напечатал ‘which man a comet calls’. Это, безусловно, подходит к рифме, но я придерживаюсь текста Чепмена». Оба редактора неправильно поняли отрывок. Ошибка не в «call», а в «exhals», явная опечатка для «exhall», написание, как это было принято, было приведено в соответствие с видимой рифмой. «That» означает «так что» (частая елизаветинская конструкция), а «exhall» управляется «sparks». Смысл в том: «Как когда Юпитер, размахивая кометой, выбрасывает ее вьющиеся волосы так, что тысяча искр выдыхаются из ее горения».

“The evicke skipping from the rock.”

Мистер Хупер говорит нам: «Сомнительно, что это за слово на самом деле. Доктор Тейлор предполагает, что оно, вероятно, может означать «evict» или обреченного — но? Возможно, Чепмен имел в виду англизировать греческое αἴξ; или нам следует читать Ibex, так как αἴξ ἴξαλος был таким?» Слово означает «серна» и является просто английской формой французского «ibiche». Чтение доктора Тейлора поразило бы нас, если бы мы не были знакомы с комментаторами Шекспира.

“And now they out-ray to your fleet.” (Il. v. 793.)

«Out-ray — развернуться в боевой порядок; сокращенно от array. Доктор Тейлор говорит «вырваться», от англосаксонского «rean», течь; но нет необходимости в такой этимологии». Мы бы так не думали! Чепмен, как и Поуп, сделал свой первый набросок с французского и исправил его по греческому. Те, кто хочет понять английский язык Чепмена, должны учитывать следы его французского гида здесь и там. Это один из них, возможно. Слово этимологически не связано с «array». Это просто старофранцузское «oultréer», производное от «ultra». Оно означает «они проходят за свои ворота даже к вашему флоту». Он сказал чуть раньше, что раньше «ваши враги не смели ступить ногой за свои порты». Слово встречается снова Ил. xxiii. 413.

“When none, though many kings put on, could make his vaunt, he led

Tydides to renewed assault or issued first the dike.” (Il. viii. 217.)

«Tydides. — Он вел Тидида, т. е. Тидида он вел. Необычная конструкция». Нисколько. Старые печатники или авторы иногда ставили запятую там, где была пропущена какая-то связующая частица. У нас только что был случай, когда она заняла место «so». Здесь она заменяет «that». «Никто не мог похвастаться, что он вел (то есть был впереди) Тидида». Мы до сих пор используем это слово в том же смысле, как «ведущая» лошадь в скачках.

“And all did wilfully expect the silver-throned morn.” (Il. viii. 497.)

«Wilfully — охотно, тревожно». Wishfully, как и в других местах у Чепмена.

“And as, upon a rich man’s crop of barley or of wheat,

Opposed for swiftness at their work, a sort of reapers sweat.”

«Opposed — стоящие друг против друга ради состязания». Мы надеемся, что мистер Хупер понял свое собственное примечание, ибо оно нас совершенно сбивает с толку. Смысл просто «сопоставлены друг с другом, чтобы увидеть, кто будет жать быстрее». В примечании (Ил. xi. 417.) нам говорят, что «этимология [lucern] кажется неопределенной». Это не что иное, как искажение старофранцузского «leucerve» (loup-cervier).

“I would then make-in in deed and steep

My income in their bloods.” (Il. xvii. 481.)

«Income — сообщение или вливание мужества от Богов. Слово в этом смысле, говорит Тодд, было любимым во времена Кромвеля». Удивительное примечание! Income здесь означает не что иное, как «нападение», как показывает контекст.

“To put the best in ure.” (Il. xvii. 545.)

«Ure — использование. Скиннер считает это сокращением от usura. Оно часто встречается у Чосера. Тодд приводит примеры из Хукера и Лестренджа». Слово достаточно распространено, но как мистер Хупер мог серьезно цитировать старого доброго Скиннера для такой этимологии, мы не можем себе представить. Оно означает не «в использовании», а «работать», будучи просто английской формой «en œuvre», как «manure» — от «manœuvrer».

“So troop-meal Troy pursued a while.” (Il. xvii. 634.)

«Troop-meal — отрядами, отряд за отрядом. Так же piecemeal. To meal означало смешивать, смешивать вместе; от французского mêler.... Читателю было бы полезно проконсультироваться с отличным «Словарем шотландского языка» доктора Джеймисона в статье «mell»». Несомненно, читатель мог бы извлечь выгоду, проконсультировавшись с ним под любым другим словом, начинающимся на М, и любое из них было бы так же к месту, как «mell». Troop-meal, как и inch-meal, piece-meal, подразумевает разделение, а не смешивание, и происходит от тевтонского корня. Мистер Хупер всегда слаб в лингвистике. В примечании к Ил. xviii. 144 он сообщает нам, что «To sterve — это умереть; и смысл starve от холода или голода возник в 17 веке». Мы бы хотели, чтобы это было так! Но мы подозреваем, что люди умирали от обеих этих болезней раньше. Что ему следовало сказать, так это то, что ограничение значения умиранием от голода было современным.

Ил. xx. 239 у нас «the God’s» вместо «the Gods’» и несколько строк ниже «Anchisiades’» вместо «Anchisiades’s»; Ил. xxi. 407, «press’d» вместо «prest».

Мы отметили значительное количество других оплошностей, но упомянем только две. «Treen broches» объясняется как «ветви деревьев». (Гимн Гермесу, 227.) Это означает «деревянные вертела». В Вакхе (28, 29) мистер Хупер восстанавливает испорченное чтение, которое мистер Сингер (на удивление) исправил. Он печатает:—

“Nay, which of all the Pow’r fully-divined

Esteem ye him?”

Конечно, должно быть powerfully-divined, иначе мы должны читать «Pow’rs». Пять томов нуждаются в очень тщательном пересмотре пунктуации, и в другом издании мы посоветовали бы мистеру Хуперу вычеркнуть каждое примечание, в котором он поддался искушению заняться этимологией.

Далее мы переходим к изданию Лавлейса под редакцией мистера У. К. Хэзлитта. Три коротких произведения Лавлейса остались жить и заслужили это: «Лукасте из тюрьмы», «Лукасте, отправляясь на войну» и «Кузнечик». Они изящны, воздушны и хорошо отделаны. Последнее, в особенности, — очаровательная поэма, тонкая по выражению и полная причудливой фантазии, которая только во второй половине натянута до концепта. Как стихи джентльмена, они одни из лучших, хотя и не очень высокого порядка как поэзия. Его следует отнести к удачливым авторам, которые, не обладая большими силами, написали одну или две вещи, столь легкие по мысли и удачные по фразе, что они легко переносятся в памяти, поэмы, в которых анализ находит мало, но которые очаровательны в своей хрупкой завершенности. Эта способность попадать в точный ритм мысли и размера, который должен уловить всеобщий слух и петь в памяти каждого, — редкий дар. Мы слышали, как многие изобретательные люди пытались объяснить «прилипчивость» такой поэмы, как «Погребение сэра Джона Мура», и результат всего, казалось, был в том, что были определенные стихи, которые были хороши не из-за своей добротности, а из-за того, что их нельзя было забыть. Они обладают большим достоинством быть портативными, и нам приходится нести так много багажа по жизни, что мы должны быть благодарны за то, что легко упаковывается и не занимает места.

Все, что Лавлейс написал помимо этих трех поэм, совершенно бесполезно, просто мякина от молотьбы его ума. Выньте четыре страницы, на которых они напечатаны, и у нас останется двести восемьдесят девять самого жалкого материала, который когда-либо портил бумагу. Поэмы неясны, без чего-либо в них, что вознаградило бы настойчивость, скучны, не будучи моральными, и полны концептов, столь натянутых, что мы не могли бы пожелать автору худшей судьбы, чем нести их обратно туда, откуда они пришли. Мы не враги того, что обычно называют концептами, но авторы несут их, как говорят герольды, с различием. И это ужасное различие! С такими людьми, как Эрл, Донн, Фуллер, Батлер, Марвелл и даже Куарлз, концепт означает остроумие; они вырезали бы самую вишневую косточку мысли в самой причудливой и деликатной манере. Но с более скучными и мучительными писателями, такими как Гаскойн, Марстон, Фелтхэм и еще два десятка других, даже с более умными, такими как Уоллер, Крашо и Саклинг, где они настаивали на том, чтобы быть изысканными, их остроумие — это концепт. Трудность без успеха — это, пожалуй, наименее терпимый вид письма. Просто глупость — это естественный недостаток; мы пропускаем и прощаем. Но другое — это Скука в домино, которая пародирует свою знакомую фигуру и заманивает нас только для того, чтобы разочаровать. Эти несчастные стихи Лавлейса были мертвы и завернуты в подобающий свинец эти двести лет; — какой вред они причинили мистеру Хэзлитту, что он должен был их выкопать? Нет такого разочарователя мирных репутаций, как один из этих воскресителей литературы, который не позволит посредственностям покоиться в могиле, где добрый могильщик, Забвение, похоронил их, но выкапывает их, чтобы получить прибыль на их свинце.

Из всех редакторов мистера Смита мистер У. Кэрью Хэзлитт — худший. Он временами положительно невероятен, хуже даже мистера Холливелла, а это о многом говорит. Какими бы бесполезными ни были стихи Лавлейса, они должны были быть отредактированы правильно, если уж редактировались вообще. Даже скука и грязь имеют право на честную игру и на то, чтобы быть скучными и грязными по-своему. Мистер Хэзлитт позволил всем опечаткам оригинала (или подавляющей их части) остаться, но он решился на многие исправления текста и в каждом важном случае совершал ошибки, причем даже там, где привычная практика его автора в использовании слов могла бы привести его к правильному решению. Непонимание, проявленное в некоторых его примечаниях, выше веры любого, кто не знаком с тем, как старые книги редактируются в Англии по найму. Мы предъявили тяжелое обвинение и переходим к нашим доказательствам, выбирая только те случаи, где не может быть споров. Мы должны предварить, что мистер Хэзлитт заявляет, что исправил пунктуацию.

“And though he sees it full of wounds,

Cruel one, still he wounds it. (p. 34.)

Здесь оригинал гласит: «Cruel still on», и единственным необходимым исправлением была запятая после «cruel».

“And by the glorious light

Of both those stars, which of their spheres bereft,

Only the jelly’s left.” (p. 41.)

В оригинале «of which», и правильно, ибо «their spheres bereft» — вводное, и смысл: «of which only the jelly’s left». Лавлейс говорит о глазах любовницы, которая постарела, и его образ, каким бы запутанным он ни был, основан на убеждении, что звезды, падающие со своих сфер, падали на землю как желе, — убеждение, кстати, до сих пор встречающееся в Новой Англии.

Лавлейс, описывая корову (и это один из немногих красивых отрывков в томе), говорит:—

“She was the largest, goodliest beast

That ever mead or altar blest,

Round as her udder, and more white

Than is the Milky-Way in night.” (p. 64.)

Мистер Хэзлитт меняет на «Round was her udder», тем самым делая белым вымя, а не корову, как намеревался Лавлейс. На следующей странице мы читаем:—

“She takes her leave o’ th’ mournful neat,

Who, by her toucht, now prizeth her life,

Worthy alone the hollowed knife.”

Сравните Чепмена (Илиады, xviii. 480):—

“Slew all their white fleec’d sheep and neat.”

Оригинал был «prize their life», и использование «neat» как единственного числа таким образом столь необычно, если не беспрецедентно, а стих в исправленном виде столь хромающий, что мы не сомневаемся, что Лавлейс так его и написал. Конечно, «hollowed» должно быть «hallowed», хотя более широкое произношение до сих пор сохраняется в наших сельских кафедрах.

“What need she other bait or charm

But look? or angle but her arm?” (p. 65.)

Так в оригинале, который мистер Хэзлитт, упустив смысл, изменил на «what hook or angle».

“Fly Joy on wings of Popinjays

To courts of fools where as your plays

Die laught at and forgot.” (p. 67.)

В оригинале «there». Читайте:—

“Fly, Joy, on wings of popinjays

To courts of fools; there, as your plays,

Die,” &c.

«Where as», как тогда использовалось, сделало бы «plays» теми, что должны были умереть.

“As he Lucasta nam’d, a groan

Strangles the fainting passing tone;

But as she heard, Lucasta smiles,

Posses her round; she’s slipt meanwhiles

Behind the blind of a thick bush.” (p. 68.)

Примечание мистера Хэзлитта к «posses» вряд ли могло быть подобрано любым членом posse comitatus, взятым наугад:—

«Это слово, кажется, не имеет какого-либо очень точного значения. См. «Словарь архаических слов» Холливелла, ст. Posse, и «Словарь» Вустера, ibid., и т. д. Контекст здесь требует повернуть резко или быстро».

«Ibid., и т. д.» восхитительно; другими словами, «найдите значение posse сами». Хотя оно и темное для мистера Хэзлитта, слово не имеет ни малейшей неясности. Это лишь другая форма «push», ближе к французскому «pousser», от латинского «pulsare», и «контекст здесь требует» не большего, чем чтобы редактор прочел поэму, если он хочет ее понять. Простой смысл:—

“But, as she heard Lucasta, smiles

Possess her round.”

То есть, когда она услышала имя Лукаста, — ибо до сих пор в поэме она проходила под псевдонимом Амаранта. «Possess her round» неуклюже, но мягко для Лавлейса, который также пишет «commandress» таким же образом с одной «s». Process пишется «prosses» в отчете тех, кто отсутствовал в церкви в Стратфорде.

“O thou, that swing’st upon the waving eare,

Of some well-filled oaten beard.” (p. 94.)

Мистер Хэзлитт по какой-то непостижимой причине изменил «haire» на «eare» в первой строке, предпочитая ухо бороды ее волосам!

Мистер Хэзлитт печатает:—

“Poor verdant foole! and now green ice, thy joys

Large and as lasting as thy peirch of grass,

Bid us lay in ’gainst winter raine and poize

Their flouds with an o’erflowing glasse.” (p. 95.)

Конечно, мы должны читать:—

“Poor verdant foole and now green ice, thy joys,

Large and as lasting as thy perch of grass,

Bid,” &c.

т. е. «Бедный дурак, теперь замерзший, краткость твоих радостей, который не сделал никаких запасов на зиму, предупреждает нас поступить иначе».

“The radiant gemme was brightly set

In as divine a carkanet;

Of which the clearer was not knowne

Her minde or her complexion.” (p. 101.)

Оригинал гласит правильно «for which» и т. д., и, поскольку отрывок правильно пунктирован, мы имеем:—

“For which the clearer was not known,

Her mind or her complexion.”

Конечно, «complexion» не имело своего нынешнего ограниченного значения.

“ ... my future daring bayes

Shall bow itself.” (p. 107.)

«Мы должны читать themselves», — авторитетно говорит примечание мистера Хэзлитта. Конечно, существительное, оканчивающееся на «s», — множественное число! Не так быстро. Несмотря на словари, «bays» часто использовалось в единственном числе.

“Do plant a sprig of cypress, not of bays,”

говорит Роберт Рэндольф в стихах, предпосланных стихам его брата; и Фелтхэм в «Jonsonus Virbius»,

“A greener bays shall crown Ben Jonson’s name.”

Но мы процитируем самого мистера Бейса:—

“And, where he took it up, resigns the bays.”

“But we (defend us!) are divine,

[Not] female, but madam born, and come

From a right-honorable wombe.” (p. 115.)

Здесь мистер Хэзлитт разрушил и смысл, и метр своим несчастным «not». Мы должны читать «Female, but madam-born», означающее достаточно ясно «мы женщины, это правда, но другого рода».

“In every hand [let] a cup be found

That from all hearts a health may sound.” (p. 121.)

Снова неверно, и вставленное «let» губительно для размера. Возможно ли, что мистер Хэзлитт не понимает столь распространенную английскую конструкцию, как эта?

“First told thee into th’ ayre, then to the ground.” (p. 141.)

Мистер Хэзлитт вставляет «to», которого нет в оригинале, из другой версии. Лавлейс написал «ayër». Мы отметили два других случая (стр. 203 и 248), где он делает слово двусложным. На той же странице у нас «shewe’s» изменено на «shew», потому что мистер Хэзлитт не знал, что это означает «show us», а не «shows». На странице 170 «their» заменено на «her», которое относится к Лукасте и не могло относиться ни к чему другому.

Г-н Хэзлитт меняет «quarrels the student Mercury» на «quarrels with», не зная, что «quarrels» когда-то использовалось как переходный глагол. (стр. 189.)

Везде, где ему случается это заметить, г-н Хэзлитт меняет глагол, следующий за двумя или более существительными, соединенными союзом «и», с единственного числа на множественное. Например:—

“You, sir, alone, fame, and all conquering rhyme

File the set teeth,” &c. (p. 224.)

вместо «files». Лавлейс обычно пишет так; — на стр. 181, где это ускользнуло от грамматического взора г-на Хэзлитта, мы находим:—

“But broken faith, and th’ cause of it,

All damning gold, was damned to the pit.”

Действительно, это было обычно для писателей того времени. У Мильтона в одном из сонетов есть:—

“Thy worth and skill exempts thee from the throng,”—

а Ли Хант, ради архаизма, в одном из своих: «Patience and Gentleness is power».

Усталость, а не недостаток материала, заставляет нас отказаться от дальнейших примеров исправлений г-на Хэзлитта. Но мы должны также привести несколько образцов его примечаний и той тщательности, с которой он исправлял пунктуацию.

В примечании к «flutes of canary» (стр. 76), слишком длинном для цитирования, г-н Хэзлитт, после ссылки на глоссарий Нэрса (издание 1859 г., под редакцией Райта и Холливелла, очень небрежная книга, мягко говоря), в котором предполагается, что «flute» означает «cask» (бочонок), говорит, что он не удовлетворен, но добавляет: «Я подозреваю, что flute of canary так назывался из-за того, что в бочонке было несколько отверстий». Но «flute» просто означает высокий бокал. Лассель, описывая производство стекла на Мурано, говорит: «Для верховных голландцев у них есть высокие бокалы, называемые Flutes, длиной в целый ярд». Так, в пьесе Драйдена «Сэр Мартин Мар-олл»: «принеси два бокала-флейты и несколько табуретов, эй! Мы выпьем за здоровье дам». Происхождение слова, хотя и сомнительно, вероятно, ближе к «flood» (поток), чем к «flute» (флейта). Но представьте себе двух джентльменов, членов бог весть скольких ученых обществ, вроде г-д Райта и Холливелла, претендующих на редактирование Нэрса, когда они ставят под сомнение слово, которое могли бы найти в любом французском или немецком словаре!

На странице 93 мы имеем:—

“Hayle, holy cold! chaste temper, hayle! the fire

Raved o’er my purer thoughts I feel t’ expire.”

Г-н Хэзлитт комментирует так: «Rav’d здесь, по-видимому, равнозначно reav’d или bereav’d. Возможно, правильное чтение — ’reav’d.’ См. Словарь Вустера, ст. Rave?, где предположение Менажа о родстве между rave и bereave, возможно, трактуется несколько пренебрежительно».

Значение у Лавлейса было: «огонь, который неистовствовал (raved)». Но что г-н Хэзлитт хотел бы сделать с «reaved o’er my purer thoughts», мы не можем себе представить. В целом, мы полагаем, что он написал это примечание лишь для того, чтобы сделать свое удивительное глоссологическое предположение. Все, что Вустер делает для этимологии, кстати, — это цитирует Ричардсона, не самый надежный источник.

“Where now one so so spatters, t’other: no!” (p. 112.)

Запятая в этом стихе, конечно, не имеет права там находиться, но г-н Хэзлитт оставляет весь отрывок настолько испорченным, что мы не можем тратить время на его дезинфекцию. Мы цитируем его только ради его примечания к «so so». Оно изумительно.

«Восклицание одобрения, когда актер имел успех. Искажение, по-видимому, несколько сродни итальянскому ’si, si’, искажению ’sia, sia’».

То, что редактор английского поэта не обязан знать итальянский, мы можем допустить, но то, что он не должен знать значения фразы, столь распространенной в его собственном языке, как «so-so», невыносимо. Лавлейс говорил, что определенная пьеса могла бы получить аплодисменты при определенных обстоятельствах, но что все называют ее «so-so» — что-то очень отличное от «восклицания одобрения», следует сказать. Фраза точно соответствует итальянскому «così così», в то время как «sì» (не «si») происходит от «sic» и аналогично утвердительному использованию немецкого «so» и янки «jes’ so».

“Oh, how he hast’ned death, burnt to be fryed!” (p. 141.)

Примечание к «fryed» гласит:—

«Т. е. освобожденный (freed). Free и freed иногда произносились как fry и fryed; ибо лорд Норт в своем «Лесу разнообразий» (Forest of Varieties), 1645 г., имеет такие строки:—

’Birds that long have lived free,

Caught and cag’d, but pine and die.’

Здесь, очевидно, «free» должно рифмоваться с «die»».

«Очевидно!» Пример ненадежности рифмы как путеводителя по произношению. Именно «die» имело звук «dee», как знает каждый (кроме г-на Хэзлитта). Сам Лавлейс рифмует «die» и «she» на стр. 269. Но что нам сказать о том, что наш редактор не знает, что «fry» раньше использовалось там, где мы сказали бы «burn» (гореть)? Влюбленные раньше «fry» (жарились) от любви, тогда как теперь они попали из огня да в полымя. В данном случае мученик представлен как горящий (т. е. томящийся) от желания быть поджаренным (т. е. сожженным).

“Her beams ne’er shed or change like th’ hair of day.” (p. 224.)

Примечание г-на Хэзлитта гласит:—

«Hair здесь используется в том, что стало совершенно устаревшим смыслом. Значение — внешний вид, природа или характер. Это слово раньше было отнюдь не редким; но теперь оно, как было замечено ранее, вышло из моды; и, действительно, я не думаю, что оно встречается даже у какого-либо старого писателя, используемое именно так, как его применил Лавлейс».

Мы бы так не думали, как понимает его г-н Хэзлитт! Неужели он никогда не слышал о золотых волосах Аполлона — об «intonsum Cynthium»? Дон Кихот был лучшим ученым, когда он говорит о «las doradas hebras de sus hermosos cabellos». Но «hair» никогда не означало то, что говорит г-н Хэзлитт, даже когда оно используется так, как он предполагает здесь. Оно не имело ничего общего с «внешним видом, природой или характером», а имело значение, гораздо более близкое к тому, что мы выражаем словом «темперамент», который, как считалось и считается, указывает на его цвет.

На стр. 232 «wild ink» объясняется как означающее «unrefined» (нерафинированный). Это просто опечатка вместо «vild».

На странице 237 г-н Хэзлитт, объясняя иллюзию Лавлейса к «востоку и западу» при упоминании Джорджа Сэндиса, упоминает восточные путешествия Сэндиса, но, кажется, не знает, что он перевел Овидия в Вирджинии.

Страницы 251, 252:—

“And as that soldier conquest doubted not,

Who but one splinter had of Castriot,

But would assault ev’n death, so strongly charmed,

And naked oppose rocks, with this bone armed.”

Г-н Хэзлитт читает «his» вместо «this» в последнем стихе, и его примечание к «bone» гласит:—

«И нашел он новую ослиную челюсть, и протянул руку свою, и взял ее, и убил ею тысячу человек. (Судьи 15:15.)»

Может ли фарс «редактирования» зайти дальше? Превратить «осколок Кастриота» в ослиную челюсть — это уже слишком. Мы отсылаем г-на Хэзлитта к «Жизни Джорджа Кастриота, короля Эпира и Албании» и т. д. (Эдинбург, 1753), стр. 32, для объяснения этой глубокой трудности. Он найдет там, что турецкие солдаты носили реликвии Скандербега в качестве амулетов.

Возможно, самое поразительное примечание г-на Хэзлитта — к слову «pickear». (стр. 203.)

“So within shot she doth pickear,

Now gall’s [galls] the flank and now the rear.”

«В том смысле, в котором оно здесь используется, это слово, по-видимому, свойственно Лавлейсу. To pickear, или pickeer, означает skirmish (вести стычку)». И, скажите на милость, какое другое возможное значение оно может иметь здесь?

Из его исправлений в печати мы исправим несколько образцов.

Страница 34, вместо «Love nee’re his standard» читать «neere». Страница 82, вместо «fall too» читать «fall to» (или, как нам следует печатать такие слова, «fall-to»). Страница 83, вместо «star-made firmament» читать «star, made firmament». Страница 161, вместо «To look their enemies in their hearse» читать, как по смыслу, так и по метрике, «into». Страница 176, вместо «the gods have kneeled» читать «had». Страница 182, вместо «In beds they tumbled off their own» читать «of». Страница 184, вместо «in mine one monument I lie» читать «owne». Страница 212, вместо «Deucalion’s black flung stone» читать «backflung». Из пунктуации мы приведем только один образец, и это вполне средний пример:—

“Naso to his Tibullus flung the wreath,

He to Catullus thus did each bequeath.

This glorious circle, to another round,

At last the temples of a god it bound.”

Наши читатели старше десяти лет легко исправят это сами.

Время приносит безвестным авторам [30] странного рода возмещение, бессмертие, не любви, интереса и восхищения, а просто любопытства. По мере того как их язык был грубым, провинциальным или даже варварским, их ценность становится больше. Книга, от которой лишь единственный экземпляр ускользнул от своих естественных врагов, кондитера и изготовителя сундуков, может содержать одно слово, которое проливает свет на какой-то темный отрывок великого автора, и ее имя, соответственно, будет жить вечно в примечании. Разве схоластическое бессмертие не лучше, чем никакого? И если литературное тщеславие переживает смерть, или даже худшее, как тщеславие Брунетто Латини сделало его на мгновение нечувствительным к дождю огня и горящему песку, авторы таких книг, которые не являются собственно литературой, могут все же утешить себя «non omnis moriar», возлагая скорбное ударение на прилагательное и чувствуя, что они прожили жизнь не совсем напрасно, пока разделяют с додо фрагментарное продолжение на земле. Конечно, бессмертие, такое, какое оно есть, принадлежит меньше им самим, чем знаменитым людям, которых они помогают иллюстрировать. Если они избегают забвения, то это как бы через заднюю дверь, и они выживают только мелким шрифтом внизу страницы. На пиру славы они сидят ниже соли. В конце концов, возможно, следующее лучшее после того, чтобы быть знаменитым или печально известным, — это быть полностью забытым, ибо это также означает достижение своего рода определенного результата жизнью. Висеть на опасном краю бессмертия, держась ногтями, рискуя в любой момент упасть в бездонную тину забвения, — это в лучшем случае сомнительное блаженство. И все же иногда самые ничтожные ракушки, прикрепившиеся к величественным килям Данте, Шекспира или Мильтона, имеют свой собственный интерес, позволяя нам узнать, в каких отдаленных водах те отважные мореплаватели занимались ловлей жемчуга. Разве г-н Дайс не проследил шекспировскую «пыльную смерть» до Энтони Копли, а мильтоновское «back resounded Death!» до Абрахама Фронса? Более того, разве это не жаворонок Бернара де Вентадорна, который вечно поет в божественном воздухе Рая Данте?

“Quan vey laudeta mover

De joi sas alas contra’l rai,

Que s’oblida e s laissa cazer

Per la doussor qu ’al cor li ’n vai.”

“Qual lodoletta che in aere si spazia,

Prima cantando, e poi tace contenta

Dell’ ultima dolcezza che la sazia.”

Мы не уверены, что «Que s’oblida es laissa cazer» Бернара не слаще, чем «tace contenta» Данте, но это был явно «doussor», который дал сигнал памяти великого поэта, и он улучшил его с помощью той изысканной «ultima», как его учитель Вергилий иногда делал с Гомером.

Но авторы, чей интерес для нас в основном библиографический, скорее принадлежат к таким коллекциям, как коллекция г-на Аллибона. Как литература они тягостны; как элементы литературной истории они находят свое место в том обширном списке, который фиксирует не только тех, кто был назван для продвижения, но и убитых, раненых и пропавших без вести в «Битве книг». Там наши сердца тронуты чем-то вроде того же смутного пафоса, который затуманивает глаз на каком-нибудь заброшенном кладбище. Краткий промежуток наших земных бессмертий осознается нами как нигде больше. Какая некрология знаменитостей! Сколько полемистов, ужасных в свое время, сколько восходящих гениев, которые почему-то застряли на горизонте, сколько язвительных сатириков лежит здесь, съежившись до краткости надгробия из имени и даты! Подумайте о стремлениях, мечтах, надеждах, трудах, уверенности (своей и жены) в беспристрастном и щедром потомстве — а затем прочитайте «Смит Дж. [он?] 1713-1784 (?). Видение бессмертия, эпическая поэма в двенадцати книгах, 1740, 4to. См. Лаундса». Время его собственной смерти менее определенно, чем время его поэмы (которую мы можем довольно уверенно отнести к 1740 году), и единственное потомство, которое проявило к нему хоть какой-то интерес, — это неутомимый составитель, которому имя было ценно пропорционально его безвестности. Что ж, прочитать даже так много, как ваш титульный лист, после того как он миновал рубеж своего первого столетия, и наслаждаться посмертной публикой из одного человека — это лучше, чем ничего. Это истинная Вальхалла Посредственности, «Libro d’oro» «onymi-anonymi», никогда не называемых авторов, которые существуют только по имени. Пастор Адамс был бы здесь, если бы нашел печатника для своих проповедей, и г-н Примроуз, если бы существовал экземпляр его трактатов о моногамии. Папирорсет-младший обратится сюда с оправданной гордостью к имени своего почтенного предка. Здесь мы обеспечены вечностью, по крайней мере, если не чем-то лучшим, и являемся сыновьями, хотя, возможно, и не наследниками славы. Здесь есть удобная и недорогая замена восковым «imagines» римского патрициата, ибо их, должно быть, было неудобно упаковывать при смене жилья, они были склонны плавиться в теплую погоду (даже сам старший Брут мог размякнуть в собачьи дни) и нелегко продавались, если только не какому-нибудь «novus homo», желающему купить набор предков в готовом виде, как, говорят, некоторые из наших собственных энтузиастов генеалогии заказывают семейное древо у геральдического питомника, умеющего привить черенок Скроггинса на подвой Де Вера или Монморанси. Слава, по-видимому, подобно электричеству, бывает как положительной, так и отрицательной, и если писатель должен быть Кем-то, чтобы стать постоянно интересным для мира в целом, он не менее должен быть Никем, чтобы его безымянность была забальзамирована г-ном Гераром. Благость Провидения нигде не видна так ясно, как в его компенсациях. Как существует большой класс людей, безумно желающих расшифровать клинописные и другие надписи просто из-за их неразборчивости, так существует и другой класс, движимый таким же непреодолимым инстинктом к переизданию нечитаемых книг. Имеют ли они для нас даже филологическую ценность, зависит от точности и знаний, вложенных в них редактором.

Ибо едва ли найдется такая куча литературного мусора, из которой прилежный исследователь не смог бы выгрести что-то ценное, и покойного г-на Дайса (после Гиффорда лучшего редактора нашей литературы периодов Тюдоров и Якобитов) вполне можно было бы назвать Золотым Мусорщиком, так много драгоценных мелочей было отсеяно его разумным усердием. Было бы нелегко назвать работу, выполненную более тщательно, чем его издание Скелтона. Он не был филологом в строгом смысле слова, но ни у кого не было такой записной книжки, как у него, или кто знал бы так точно значение, с которым слова использовались в период, который он сделал так много для иллюстрации. Изящная ученость не часто, как у него, бывает терпелива к черной работе и добросовестна в старательности. Между таким человеком и г-ном Кэрью Хэзлиттом контраст отнюдь не приятен. Один не более отличался скромной точностью, чем другой — безрассудным самомнением того полузнания, которое более вредно для редактора, чем откровенное невежество. Этот язык силен, потому что он правдив, хотя мы не чувствовали бы себя обязанными использовать его, если бы не вульгарная легкомысленность, с которой г-н Хэзлитт пренебрежительно отзывается о трудах своих предшественников — о таких людях, как Ритсон, Уттерсон, Райт и сэр Фредерик Мэдден, его превосходящих во всем, что идет на создание хорошего редактора. Большинство из них сейчас мертвы и заколочены в своих гробах, и не нам забывать о великом долге, который мы им должны, и другим, подобным им, которые первыми проложили для нас пути через запутанную пустыню нашей ранней литературы. Современный редактор с его готовыми вспомогательными средствами в виде глоссария, аннотаций и комментариев должен думать скорее о трудностях, чем о недостатках этих пионеров.

Как отличается дух г-на Хэзлитта от духа основательного и, следовательно, скромного ученого! В предисловии к своим «Altenglische Sprachproben» Метцнер говорит о редакторе: «das Beste was er ist verdankt er Andern» — случайный пентаметр, который, казалось бы, выпал из «Натана Мудрого». Г-ну Хэзлитту было бы очень полезно попросить какого-нибудь друга перевести для него весь абзац, в котором он встречается.