«Письма Наполеона к Жозефине (1796–1812)»

№ 55.

«Это первый и единственный раз, — говорит Обена, — когда в этих двух томах писем (издание Didot) Наполеон обращается к своей жене на "вы". Но его досада длится не более нескольких строк, и это короткое письмо заканчивается словами: "Весь твой". Не довольствуясь этим смягчением и будучи убежден, как огорчится Жозефина от этого языка холодной этикетки, он пишет ей в тот же день, в десять часов вечера, перед сном, второе письмо в своем прежнем стиле, которое заканчивается словами: "Тысячи и тысячи дружеских приветов"». Это более позднее письмо (от 25 марта), которое заканчивается именно так, но письмо № 56, тем не менее, является добрым посланием.

№ 56.

Дюпюи. — Бывший директор военного училища в Бриенне. Наполеон, всегда заботившийся о счастье тех, кого он знал в юности, сделал Дюпюи своим личным библиотекарем в Мальмезоне. Его брат, умерший в 1809 году, был ученым-египтологом.

№ 58.

М. де Т——, т.е. м. де Тиар. В «Неизданных письмах Наполеона I» (Бротонн), № 176, адресованном Талейрану от 22 марта, Император пишет: «Я приказал вычеркнуть м. де Тиара из списка офицеров. Я отослал его прочь, выразив ему все свое неудовольствие, и велел ему оставаться в своем имении. Это человек без воинской чести и гражданской верности... Мое намерение состоит в том, чтобы он был также исключен из числа моих камергеров. Я был глубоко огорчен такой черной неблагодарностью, но считаю себя счастливым, что вовремя распознал такого негодяя». По-видимому, де Тиар вел переписку с врагом из Варшавы.

№ 60.

Маршал Бессьер. — Его замок Гриньон, ныне разрушенный, был одним из самых красивых в Провансе. Мадам де Севинье жила и была похоронена в городе Гриньон.

№ 63.

В французских изданиях это было напечатано 24 апреля, но 14 апреля, очевидно, является правильной датой.

№ 67.

«Милая, надутая и капризная». — Обена говорит об этих строках как о написанных «в стиле итальянского периода, которые, по сути, должны были успокоить страхи Императрицы».

№ 68.

Мадам ——. Его родная сестра, мадам Мюрат, впоследствии королева Неаполя. См. примечание к письму 35 о ее влиянии на Жюно. Последний по возвращении получил от Наполеона строгий выговор и был изгнан из Парижа. «Почему, например, Великая герцогиня занимает ваши ложи в театрах? Почему она ездит туда в вашей карете? Эй! М. Жюно! вы удивлены, что я так хорошо осведомлен о ваших делах и делах этой маленькой дурочки, мадам Мюрат?» («Мемуары герцогини д’Абрантес», том III, 328).

Корь. — Поскольку бедный ребенок болел четыре дня, вероятно, это был ларингит, от которого он и скончался — недуг, который трудно отличить от крупа, и одно из самых частых осложнений кори. Он умер 5 мая.

Лучшее описание содержится в мемуарах Станисласа Жирардена. Ребенку приставили пиявки к груди и, наконец, прибегли к каким-то английским порошкам неизвестного состава, которые вызвали временное улучшение, за которым последовал окончательный упадок сил. Король Людовик сказал, что смерть ребенка была вызвана сырым климатом Голландии, который был вреден и для его собственного здоровья. Жозефина спешит к дочери, но теряет сознание в Лакене, куда Гортензия Богарне, живая не живая, присоединяется к ней и возвращается с ней в Париж.

№ 69.

«Надеюсь, я услышу, что вы проявили разум в своем горе». — На самом деле он услышал обратное, ибо на следующий день (15 мая) он пишет своему брату Жерому: «Наполеон скончался за три дня в Гааге; не знаю, уведомил ли вас об этом Король. Это событие причиняет мне тем большую боль, что его отец и мать не проявляют благоразумия и предаются всем порывам своего горя». Фуше он пишет три дня спустя: «Я был очень опечален несчастьем, которое меня постигло. Я надеялся на более блестящую судьбу для этого бедного ребенка»; а 20 мая: «Я очень остро переживаю потерю маленького Наполеона. Я хотел бы, чтобы его отец и мать получили от природы столько же мужества, сколько я, чтобы уметь переносить все невзгоды жизни. Но они моложе и меньше размышляли о бренности наших земных благ». Характерно для Наполеона, что единственным человеком, которому, насколько нам известно, он излил свою скорбь, оказался один из его давних друзей, даже если этот друг — лживый и вероломный Фуше, который позже отплатил за его доверие гнусными и беспочвенными обвинениями относительно происхождения этого самого ребенка. Только в одном Наполеон походил на Давида в его предполагаемом грехе: когда ребенок умер, у него не было ни времени, ни склонности тратить силы на тщетные сожаления. Как он сказал по другому поводу, если бы его жена умерла во время кампании при Аустерлице, это не задержало бы его операций и на четверть часа. Но он считает практическую помощь живым самым подобающим памятником мертвым и 4 июня пишет де Шампаньи: «Двадцать лет назад на севере Европы появилась болезнь под названием круп. Несколько лет назад она распространилась во Франции. Я требую, чтобы вы назначили премию в 500 фунтов (12 000 франков), которая будет выдана врачу, написавшему лучшее эссе об этой болезни и методах ее лечения». Комментируя это письмо, Биньон (том VI, стр. 262) добавляет: «Однако хорошо, когда накануне сражений воинственные государи размышляют о способах сохранения населения своих государств».

№ 71.

20 мая. — В этот день он пишет Гортензии Богарне: «Дочь моя, все новости, которые я получаю из Гааги, говорят мне, что вы не проявляете благоразумия. Каким бы законным ни было ваше горе, оно должно иметь пределы: никогда не подрывайте свое здоровье; ищите развлечений и знайте, что жизнь усеяна столькими скалами и может быть источником стольких несчастий, что смерть — не самое великое из них. — Ваш любящий отец, Наполеон».

№ 74.

«Я сержусь на Гортензию». — В тот же день он вкладывает в это письмо послание к Гортензии Богарне. «Дочь моя, вы не написали мне ни строчки во время вашего великого и праведного горя. Вы обо всем забыли, как будто вам больше нечего терять. Говорят, что вы больше ни о ком не заботитесь, что вы ко всему равнодушны; я замечаю правдивость этого по вашему молчанию. Это нехорошо, Гортензия, это не то, что вы мне обещали. Ваш сын был для вас всем. Неужели ваша мать и я — ничто? Если бы я был в Мальмезоне, я бы разделил ваше горе, но я хотел бы, чтобы вы в то же время обратились к своим лучшим друзьям. Прощайте, дочь моя, будьте бодры; необходимо смириться; берегите здоровье, чтобы исполнить все свои обязанности. Моя жена крайне опечалена вашим состоянием; не увеличивайте ее скорбь. — Ваш любящий отец, Наполеон».

Гортензия Богарне была в настолько плохих отношениях со своим мужем в течение последних нескольких месяцев, что Наполеон, очевидно, считает более мудрым не упоминать о нем, хотя двумя месяцами ранее он написал Людовику очень резкое письмо по поводу его обращения с женой (см. письмо 12 294 в «Переписке», 4 апреля). Однако в их общем горе происходит временное примирение между мужем и женой.

№ 78.

Фридланд. — В этот день он написал еще одно письмо Королеве Голландии (№ 12 761 в «Переписке»): «Дочь моя, я получил ваше письмо из Орлеана. Ваше горе причиняет мне боль, но я хотел бы, чтобы вы обладали большим мужеством; жить — значит страдать, и истинный человек всегда борется за власть над самим собой. Мне не нравится видеть вас несправедливой по отношению к маленькому Наполеону Луи и ко всем вашим друзьям. Ваша мать и я надеялись быть для вас большим, чем мы есть». Ее отправили на воды в Котере, и она оставила своего ребенка Наполеона Луи (который умер в Форли в 1831 году) с Жозефиной, которая пишет своей дочери (11 июня): «Он меня очень забавляет; он такой нежный. Я нахожу, что у него все повадки того бедного ребенка, о котором мы скорбим». И несколько дней спустя: «У вас остались муж, интересный ребенок и мать, чью любовь вы знаете». Жозефина обладала по отношению к женщинам тем же тактом, что и ее муж по отношению к мужчинам, но семья Бонапартов, при всех своих достоинствах, испытывала такт и терпение обоих до предела.

№ 79.

Тильзит. — Говоря о Наполеоне и Александре в Тильзите, Мишо отмечает: «Оба, полные хитростей и уловок, они, тем не менее, выказывали самые совершенные чувства великодушия, о практическом применении которых в глубине души едва ли помышляли. Воссоединившись, они стали хозяевами мира, но такой союз казался невозможным; они предпочли бы разделить его между собой. Союзники и соперники, друзья и враги — все были принесены в жертву; отныне должны были существовать только две державы: Востока и Запада. Бонапарт в то время фактически правил от Немана до Гибралтарского пролива, от Северного моря до основания Итальянского полуострова».

СЕРИЯ H

№ 1.

Милан. — Наполеон начал в Милане грандиозные общественные работы, и собор ежедневно украшался новыми чудесами скульптуры. Прибыв сюда утром 22-го, Наполеон сначала отправляется слушать Te Deum в собор, затем навестить жену Евгения Богарне во дворце Монца; вечером — в театр Ла Скала, и завершает день (выражаясь ирландским оборотом) работой почти всю ночь.

Мон-Сени. — «Дороги через Симплон и Мон-Сени содержались в прекрасном порядке и ежедневно привлекали новые толпы иностранцев на итальянские равнины». Так говорит Элисон, но в этот раз Наполеон попал в бурю, которая подвергла его жизнь опасности. Ему посчастливилось добраться до пещеры, в которой он нашел убежище. Эта пещера показалась ему, как он позже говорил, «пещерой алмазов» (Меневаль).

Евгений Богарне. — Автор в «Biog. Univ.» (статья «Жозефина») говорит: «Во время поездки, которую Наполеон совершил в Италию (ноябрь 1807 г.), он хотел, осыпая Евгения Богарне милостями, подготовить его разум к разводу с матерью. Миланский декрет, согласно которому, за неимением законных детей мужского пола [65] от прямой

линии, он усыновил Евгения Богарне как своего сына и преемника на престоле Италии, дал тем, кто умел читать тайные мысли Императора в его патентных актах, доказательство того, что он исключил его из всякого наследства на Императорскую корону Франции и что он всерьез помышлял о новом союзе для себя самого».

№ 2.

Венеция. — Венецианцы устроили Наполеону чудесную овацию — многие дворяне тратили годовой доход на празднества. «Бесчисленные гондолы, сверкающие тысячью красок и оглашаемые гармонией инструментов, сопровождали баржи, которые несли вместе с хозяином мира вице-короля и вице-королеву Италии, короля и королеву Баварии, принцессу Лукки, короля Неаполя (Жозефа, который пробыл шесть дней со своим братом), Великого герцога Бергского, принца Невшательского и большую часть генералов старой Итальянской армии» (Тьер). Находясь в Венеции, Наполеон поддерживал легкую связь с Портой, чем, несомненно, воспользовался в полной мере, в то время как, с другой стороны, от него ожидали предоставления Греции независимости.

30 ноября. — Покинув Милан, Наполеон проследовал прямо через Брешию в Верону, где ужинал с королем и королевой Баварии. На следующее утро он отправился в Виченцу через аллеи тополей, обвитых виноградной лозой, и широкие желтые пшеничные поля, которые «лежали золотыми в солнечном свете и на ветру» (Констан). Император посетил театр в Виченце и уехал в 2 часа ночи. Проведя ночь в Стра, он встретился с венецианскими властями рано утром следующего дня в Фузине.

№ 3.

Удине. — Он здесь 12-го числа, а затем спешит встретиться со своим братом Люсьеном в Мантуе — это главная, но тайная цель его поездки в Италию. Крайне трудно оценить детали — был ли это политический или супружеский вопрос, который сделал встречу неудачной? Мадам д’Абрантес, озвучивая слухи того времени, считает, что первый; Люсьен, пишущий мемуары для своей жены и детей, объявляет, что второй. Наполеон был готов узаконить детей своей первой жены и выдать старшую замуж за принца Фердинанда, наследника испанской короны; но Люсьен считает Бурбонов врагами Франции и Бонапартов. Эти мемуары Люсьена, возможно, не очень заслуживают доверия, особенно там, где его предрассудки перекрывают его память или суждения, но они всегда поучительны и очень легко читаются. Когда было написано описание этой встречи (в начале 1812 года), Люсьен был английским пленником, разъяренным тем, что его брат только что отказался обменять его на «нескольких английских лордов». Говоря о Жозефине, Император сказал ему, что, несмотря на ее репутацию добросердечной женщины, она более злобна, чем принято считать, хотя для своего мужа «у нее нет когтей»; но он добавил, что слухи о предстоящем разводе сделали жизнь между ними очень напряженной. «Только представь, — продолжал Император, — что эта моя жена плачет каждый раз, когда у нее несварение желудка, потому что говорит, что думает, будто ее отравили те, кто хочет, чтобы я женился на ком-то другом. Это совершенно отвратительно». Он сказал, что Жозеф также подумывал о разводе, так как жена родила ему только дочерей, и что трое братьев могли бы жениться повторно в один и тот же день. Император сожалел, что не взял принцессу Августу, дочь своего «лучшего друга, короля Баварии», себе, вместо того чтобы отдать ее Евгению Богарне, который не умел ее ценить и был неверен. Он был убежден, что Россия, вторгшись в Индию, сокрушит Англию, и что его собственные солдаты готовы последовать за ним на край света. Он заканчивает тем, что предлагает Люсьену на выбор престолы — Неаполь, Италию, «ярчайшую жемчужину моей Императорской короны», или Испанию [66] (мадам д’Абрантес добавляет Пруссию), если он уступит в вопросе о мадам Жубертон и ее детях. «Все для Люсьена в разводе, ничего для Люсьена без развода». Когда Наполеон обнаруживает, что его брат непреклонен, он делает Евгения Богарне принцем Венеции, а свою старшую дочь — принцессой Болоньи с большим апанажем. Люсьен снова в опале менее чем через три месяца после Мантуанской встречи, ибо 11 марта 1808 года Наполеон пишет брату Жозефу: «Люсьен ведет себя дурно в Риме... и он более римлянин, чем сам Папа. Его поведение было скандальным; он мой открытый враг, как и враг Франции... Я не позволю французу, да еще одному из моих собственных братьев, быть первым, кто замышляет и действует против меня вместе со сбродом священников».

Я скоро могу быть в Париже. — Покинув Милан, он посещает укрепления в Алессандрии, и его встречает факельное шествие в Маренго. Письма за два дня (27-28 декабря) датированы Турином, хотя Констан говорит, что он там не останавливался. Перейдя Мон-Сени 30 декабря, он прибывает в Тюильри вечером в день Нового года (1808).

СЕРИЯ I

№ 1.

Байонна находится на полпути между Парижем и Мадридом, почти в 600 милях от каждого. Наполеон прибыл сюда 15 апреля и уехал 21 июля, возвращаясь с Жозефиной через По, Тарб, Ош, Монтобан, Ажен, Бордо, Рошфор, Нант. Везде его встречали радушно, даже, и особенно, в Вандее. Он прибывает в Париж 14 августа, узнав 3 августа в Бордо о (как он называет это) «ужасной катастрофе» генерала Дюпона при Байлене.

№ 2.

Загородный дом. — Замок Маррак. Марбо останавливался там в 1803 году с Ожеро. Боссе сообщает нам, что этот замок был построен либо для инфанты Марии Виктории, помолвленной с Людовиком XV, либо для вдовствующей королевы Карла II, «околдованного», когда ее выслали из Мадрида в Байонну (см. «Испанию» Юма, 1479-1788).

Все еще очень примитивно. — Тем не менее он наслаждался памперрюком, который танцевали перед замком семь мужчин и десять девушек, весело одетых — женщины, вооруженные бубнами, а мужчины — кастаньетами. Сен-Аман говорит о тринадцати исполнителях (семи мужчинах и шести девушках), выбранных из ведущих семей города, чтобы воздать то, что с незапамятных времен считалось подобающим почтением для самых прославленных особ.

№ 3.

Принц Астурийский. — Император принял его в замке Маррак, оказал ему все почести, подобающие королевской особе, избегая при этом слова «Величество» и настаивая в тот же день на его отказе от всех притязаний на Корону Испании. Констан говорит, что он был тяжел на походку и редко говорил.

Королева. — Женщина бурных страстей. Принц Астурийский имел планы на жизнь своей матери, в то время как Королева открыто умоляла Наполеона предать Принца смерти. 9 мая Наполеон пишет Талейрану, чтобы тот готовился взять на себя заботу о Фердинанде в Валансе, добавляя, что если последний «привяжется к какой-нибудь хорошенькой женщине, в которой мы уверены, это не будет недостатком». Новый опыт для Монморанси — стать тюремщиком Бурбона, а не его коннетаблем. Паскье с присущим ему мальволиевским декорумом приводит более полные детали. Наполеон, говорит он, «перечисляет с осторожностью (Талейрану) все меры предосторожности, которые должны быть приняты, чтобы предотвратить его побег, и даже заходит так далеко, что занимается развлечениями, которые могут быть ему позволены. И, заметьте, главное из них было предложено ему молодой особой, которая жила в то время под крышей м. де Талейрана. Эта связь, в которой Фердинанд вскоре стал сомневаться, длилась не так долго, как того хотелось».

№ 4.

Родился сын. — Согласно плебисциту XII года (1804-5), дети Людовика и Гортензии Богарне должны были стать наследниками Наполеона, и в соответствии с этим ребенок, родившийся 20 апреля на улице Лафитт, 17 (ныне резиденция турецкого посла), был внесен в реестр Гражданского списка, предназначенный для принцев крови. Его два старших брата не были удостоены такой чести, но в свое время Король Рима был внесен туда. Если бы Людовик принял Корону Испании, которую Наполеон тщетно предлагал ему и из которой Гортензия Богарне сделала бы идеальную Королеву, велика вероятность, что Наполеон никогда бы не развелся с Жозефиной. Сен-Аман подробно показывает, что будущий Наполеон III действительно является ребенком Людовика, а не адмирала Верюэля или герцога Деказа. Людовик и Гортензия Богарне в данном случае достаточно согласны в том, чтобы настоять на сохранении имени отца за ребенком, которого называют Шарль Луи Наполеон, а не Шарль Наполеон, что было первым выбором Императора. В любом случае имя первенца, умершего от крупа, было сохранено. 23 апреля Жозефина уже получила два письма от Камбасереса относительно матери и ребенка, и в этот день Императрица пишет своей дочери: «Я знаю, что Наполеон утешен тем, что у него нет сестры».

Прибыть 27-го. — Жозефина, всегда желавшая потакать любви своего мужа к пунктуальности, должным образом прибыла в назначенный день и поселилась со своим мужем в замке Маррак. Фердинанд написал своему дяде в Мадриде остерегаться проклятых французов, сообщив ему также, что Жозефину плохо приняли в Байонне. Письмо было перехвачено, и Наполеон написал Мюрату, что автор — лжец, дурак и лицемер. Император, по сути, никогда больше не доверял Принцу. Боссе, который перевел письмо, рассказывает, как Император едва мог поверить, что Принц употребит такое сильное прилагательное, но убедился, увидев слово maldittos, которое, как он заметил, было почти итальянским — maledetto.

СЕРИЯ J

Покинув Сен-Клу 22 сентября, Наполеон находится в Меце 23-го, в Кайзерслаутерне 24-го, откуда он отправляет послание Императрице в письме к Камбасересу, а 27-го — в Эрфурте. 28-го Императоры Франции и России подписывают Конвенцию о союзе. Наполеон покидает Эрфурт 14 октября (годовщина Йены), путешествует инкогнито и прибывает в Сен-Клу 18 октября.

№ 1.

Я немного простужен. — Наполеон настоял на том, чтобы отправиться исследовать новую дорогу, которую он приказал проложить между Мецем и Майнцем и о которой никто не осмелился сказать, что она не завершена. Дорога была настолько плохой, что карета maître des requêtes (государственного советника), которого вызвали для отчета о некачественной работе, сорвалась в стофутовый овраг недалеко от Кайзерслаутерна.

Я доволен Императором и всеми здесь. — Что включало то, что он обещал Тальма для его аудитории — партер из королей. Помимо двух Императоров, Пруссию представлял его брат принц Вильгельм, Австрию — генерал Винсент, а также присутствовали короли Саксонии, Баварии, Вюртемберга, Вестфалии и Неаполя, принц-примас, принцы Ангальта, Кобурга, Саксен-Веймара, Дармштадта, Бадена и Нассау. Талейран, Шампаньи, Маре, Дюрок, Бертье и Коленкур, вместе с генералами Удино, Сультом и Лористоном сопровождали Наполеона. Литература была представлена Гёте, Виландом, Мюллером; а женские прелести — герцогиней Саксен-Веймарской и хитрой принцессой Тур-и-Таксис, сестрой королевы Пруссии. Паскье и другие доказали, что в Эрфурте Талейран нанес гораздо больше вреда, чем пользы делу своего господина, и, по сути, намеревался это сделать. По прибытии он провел свой первый вечер с принцессой Тур-и-Таксис, чтобы встретиться с Императором Александром, и сказал: «Сир... Вам предстоит спасти Европу, и единственный способ достичь этой цели — сопротивляться Наполеону. Французский народ цивилизован, их Император — нет: государь России цивилизован, его народ — нет. Поэтому государь России должен быть союзником французского народа», — представителем которого Талейран объявил себя. Округляя Александра, этот трансцендентный (расстриженный) викарий из Брея, «с веслом в каждой лодке», снова подстраховывается, или, говоря его собственными словами, гарантирует будущее, и в то же время обеспечивает дочь герцогини Курляндской для своего племянника Эдмона де Перигора. «Архиотступник» довел свою измену до того, что предупредил Александра о скрытых намерениях Наполеона и тем самым позволил первому опередить их — нелегкое дело в разговорах с Наполеоном, «длившихся целыми днями» (см. письмо № 3, эта серия). У Талейрана также была обида. Его заменили на посту министра иностранных дел Шампаньи. Он принял сдачу своего портфеля с радостью, так как теперь, став вице-великим электором, он стоял в одном ряду с Камбасересом и Маре. Но когда он обнаружил, что Наполеон, который любил приписывать себе заслуги в собственной дипломатии, редко советовался с ним или позволял Шампаньи делать это, возникли ревность и недоброжелательность.

№ 2.

Охота на поле битвы при Йене. — Присутствие Императора Александра по этому случаю было сочтено большим оскорблением его недавнего союзника, короля Пруссии, и сурово прокомментировано фон Мольтке в одном из его эссе. Справедливости ради по отношению к Александру мы должны помнить, что их хозяин, герцог Саксен-Веймарский, был женат на его сестре. Фон Мольтке, кстати, говорит о зайцах, составлявших предмет охоты, а Савари — о втором сражении при Йене, проведенном против куропаток. Факт, по-видимому, заключается в том, что всякая дичь, включая оленей и косуль, загонялась загонщиками к королевским охотникам в их шалаши, и Император Александр, хотя и близорукий, сумел убить оленя с восьми футов с первого выстрела.

Веймарский бал. — Это последовало за охотой при Йене, и танцы продолжались всю ночь. Русские придворные были скандализированы тем, что их Император танцует, но пока он присутствовал, танцы были достаточно условными, состоящими из прогулок парами под звуки польского марша. «Императорский вальс», завезенный с Рейна, уже был в моде в Германии, и Наполеон, чтобы быть более достойным своей австрийской принцессы, пытался в следующем году освоить эту новую науку тактики, но после попытки с принцессой Стефанией дама заявила, что ее ученик должен всегда давать уроки, а не получать их. Он был несколько более успешен в бильярде, которым занимался под тем же похвальным побуждением.

Несколько пустяковых недомоганий. — В основном ужасный кошмар; новый опыт, в котором он воображает, что медведь вырывает его внутренности. «Значимо для многого!» Как и тогда, когда русский Император обнаруживает, что остался без шпаги, и принимает шпагу Наполеона в подарок: и когда в последнюю ночь последний приказывает своим комедиантам играть «Баязета» — не подозревая, что назначенный Тамерлан был рядом с ним.

№ 3.

Я доволен Александром. — В то время у Жозефины было больше всего причин быть довольной Александром, который не смог добиться руки своей сестры для Наполеона.

Он должен быть со мной. — Он мог бы быть, если бы Наполеон намеренно не уклонился от Восточного вопроса. По этому предмету Савари пишет (том II, 297): «После Тильзита Наполеон зондировал личные взгляды своего посла в Константинополе, генерала Себастьяни, относительно этого предложения Императора России (т.е. раздела Турции). Этот посол был категорически против данного проекта, и в длинном отчете, который он отправил Императору по возвращении из Константинополя, он доказал ему, что для Франции абсолютно необходимо никогда не соглашаться на расчленение Турецкой Империи; Император Наполеон принял его взгляды». И об этом знал Талейран. Колесо времени совершает свои возмездия, и менее чем через пятьдесят лет лорд Пальмерстон был вынужден искать союза с Францией и домом Наполеона, чтобы поддерживать твердую политику, которая отправила Наполеона I в Москву и на остров Святой Елены. «Александр, по справедливости, — говорит Элисон, — смотрел на Константинополь как на черный ход своей империи и настаивал на том, чтобы ключ от него был вложен в его руки». «Александр, — говорил Наполеон О’Мира, — хотел получить Константинополь, чего я не позволил бы, так как это разрушило бы равновесие сил в Европе. Я размышлял, что Франция получила бы Египет, Сирию и острова, что было бы ничем по сравнению с тем, что получила бы Россия. Я считал, что варвары севера уже слишком могущественны и, вероятно, со временем сокрушат всю Европу, как я теперь думаю, они и сделают. Австрия уже дрожит: Россия и Пруссия объединены, Австрия падет, и Англия не сможет этому помешать».

Эрфурт — это меридиан первых тринадцати лет Наполеона (1796-1808) — каждый из которых был более славным; отныне (1809-1821) он все быстрее «катится, погружаясь во тьму, по потоку своей судьбы».

СЕРИЯ K

№ 5.

Написано из Аранды.

№ 6.

Написано из Императорского лагеря под Мадридом. Ни Наполеон [67], ни Жозеф не вошли в столицу, но король Жозеф поселился в Прадо, замке королей Испании, в двух милях оттуда; в то время как Император обычно находился в Чамартине, примерно в пяти милях. Он прибыл на высоты, окружающие Мадрид, в день своей коронации (2 декабря) и не преминул напомнить своим солдатам и своему народу об этом благоприятном совпадении. Бюллетень завершается тирадой против Англии, чье поведение «постыдно», но войска «хорошо дисциплинированы и великолепны». В нем заявляется, что Испания была ими обработана так же, как они обработали Голландию, Сардинию, Австрию, Россию и Швецию. «Они разжигают войну повсюду; они раздают оружие как яд; но они проливают свою кровь только ради своих прямых и личных интересов».

Парижская погода последней половины мая. — В своем бюллетене от 13-го числа он говорит: «Никогда не знали такого месяца декабря в этой стране; можно подумать, что это начало весны». Но десять дней спустя все изменилось, и буря в Гвадарраме, несомненно, спасла Мура и английскую армию. «Неужели было суждено, — стонет Тьер, — чтобы мы, которые всегда были успешны против объединенной Европы, ни в одном случае не одержали верх над этими непримиримыми врагами?»

№ 8.

Другие письма этой даты озаглавлены «Мадрид».

Куракин. — Александр Куракин был новым российским послом в Париже, переведенным туда из Вены, чтобы угодить Наполеону и заменить Толстого, который, по словам Савари, постоянно ссорился с французскими офицерами по военным вопросам, но который вряд ли мог быть таким узколобым новичком в этих вопросах, как его сегодняшний тезка. Этот вопрос был улажен в Эрфурте.

№ 9.

Англичане, по-видимому, получили подкрепление. — Представьте себе Трансвааль с населением в десять миллионов, и у вас будет верное представление о французских трудностях в Испании, даже без Португалии. Испанцы не могли вести научное сражение, подобное Йене или Фридланду, но они были несравненны в партизанской войне. Мемуары баронов Марбо и Лежена хорошо это продемонстрировали. Последний, искусный лингвист, посланный определить местонахождение армии Мура, обнаружил, что для того, чтобы сойти за англичанина, волшебные слова «Damn it» принесли ему полный успех.

№ 10.

Бенавенте. — Здесь они нашли 600 лошадей, которые были подрезаны англичанами.

Англичане бегут в панике. — На следующий день Наполеон пишет Фуше, чтобы тот велел написать песни и сделать карикатуры на них, которые также должны быть переведены на немецкий и итальянский языки и распространены в Германии и Италии.

Погода очень плохая. — Включая 18 градусов мороза. Савари говорит, что они никогда не чувствовали такого сильного холода в Польше — и что они рисковали быть погребенными в снегу. Императору приходилось идти пешком, и он был очень утомлен. «В этих случаях, — добавляет Савари, — Император не был эгоистом, как нас пытаются убедить... он делил свой ужин [68] и свой огонь со всеми, кто его сопровождал: он доходил до того, что заставлял есть тех, кого видел нуждающимися в этом». Нейпир приводит другие детали: «Наполеон 22 декабря имеет 50 000 человек у подножия Гвадаррамы. Глубокий снег забил перевалы Сьерры, и после двенадцати часов труда передовые отряды все еще были не на той стороне: командующий генерал доложил, что дорога непроходима, но Наполеон, спешившись, встал во главе колонны и среди бурь града и метели повел своих солдат через гору». При переправе через Эсла Мур ускользает от Наполеона на двенадцать часов. Марбо, как обычно, дает живописные детали. Офицеры и солдаты шли, сцепившись руками, Император между Ланном и Дюроком. На полпути маршалы и генералы, носившие ботфорты, не могли идти дальше. Наполеон, однако, был поднят на пушку и оседлал ее: маршалы и генералы сделали то же самое, и в этом гротескном порядке они достигли после четырех часов труда монастыря на вершине.

Лефевр. — Когда они приблизились к Бенавенте, слякоть стала ужасной, и артиллерия не могла поспевать. Генерал Лефевр-Денуэтт двинулся вперед с конным полком Гвардии, форсировал Эсла с четырьмя эскадронами, был превзойден англичанами (3000 против 300), но он и шестьдесят (Лежен, который спасся, говорит — сто) его егерей были захвачены. Его привезли с большим триумфом к сэру Джону Муру. «Этот генерал, — говорит Тьер, — обладал вежливостью, характерной для всех великих наций; он принял с величайшим уважением блестящего генерала, командовавшего легкой кавалерией Наполеона, усадил его за свой стол и подарил ему великолепную индийскую саблю».

№ 11.

Probably written from Astorga, where he arrived on January 1st, having brought 50,000 men two hundred miles in ten days.

Ваши письма. — Они, вероятно, и другие, полученные с курьером, решили его позволить Сульту преследовать англичан до Коруньи — тем более что он знал, что там врага ждут транспорты. Он сам готовится к возвращению, ибо Фуше и Талейран в сговоре, тонкий и скользкий Меттерних — посол в Париже, Австрия вооружается, и весь политический горизонт, казавшийся светлым в Эрфурте, полностью затянут тучами. Мюрат, лишенный Короны Испании, теперь надеется на корону Франции, если Наполеон будет убит или падет жертвой покушения. Именно Талейран и Фуше решили судьбу Мюрата и окончательное свержение Богарне. К несчастью для их планов, Евгений Богарне был предупрежден Лавалеттом, и компрометирующее письмо к Мюрату было перехвачено и отправлено почтой Наполеону. Это, говорит Паскье, несомненно, ускорило возвращение Императора. Игнорируя соучастие Фуше, вся тяжесть его гнева падает на Талейрана, который теряет пост Верховного камергера, которым пользовался с 1804 года. В течение получаса этот «архиотступник», как называет его лорд Розбери, получает поток инвектив. «Вы вор, трус, человек без чести; вы не верите в Бога; вы всю жизнь были предателем своих обязанностей; вы обманывали и предавали всех: для вас нет ничего святого; вы продали бы собственного отца. Я осыпал вас дарами, и нет ничего, чего бы вы не предприняли против меня. Таким образом, в течение последних десяти месяцев вы были настолько бесстыдны, потому что предполагали, правильно или ошибочно, что мои дела в Испании идут не так, чтобы говорить всем, кто хотел вас слушать, что вы всегда осуждали мое предприятие там, тогда как именно вы первым вложили его мне в голову и настойчиво подталкивали к нему. А тот человек, тот несчастный (он обозначал так герцога Энгиенского), кем я был предупрежден о месте его жительства? Кто подтолкнул меня к жестокому обращению с ним? К чему же вы стремитесь? Чего вы желаете? На что надеетесь? Вы смеете сказать? Вы заслуживаете того, чтобы я разбил вас, как винный бокал. Я могу это сделать, но я слишком презираю вас, чтобы брать на себя труд». Это, как нас уверяет беспристрастный Паскье, слышавший это от очевидца и из вторых рук от Талейрана, есть краткое изложение того, что сказал Наполеон, на что экс-епископ не дал ответа.

№ 12.

Англичане в полном разгроме. — Все еще мало что, кроме мертвых людей и лошадей, попало в его руки. Савари добавляет интересный факт, что у всех (800) мертвых кавалерийских лошадей отсутствовала нога, которую англичане должны были показать своим офицерам, чтобы доказать, что они не продали своих лошадей. Скотт, возможно, на недостаточном основании, утверждает: «Сами сундуки с казной армии были выброшены и брошены. Никогда не было столь полного примера катастрофического отступления». Факт, по-видимому, заключается в том, что солдатская дисциплина была плохой, но полководческое искусство Мура — превосходным. Нейпир пишет: «Ни одна дикая орда татар не нападала с большей распущенностью на своих богатых изнеженных соседей, чем английские войска на испанские города, взятые штурмом». Чего можно было ожидать от таких людей при отступлении, когда даже лорд Мелвилл только что сказал в оправдание нашей армии, что худшие люди становятся лучшими солдатами?

№ 13 и 14.

Написано в Вальядолиде. Здесь он принял депутацию, просившую, чтобы его брат мог проживать в Мадриде, на что он соглашается и ожидает ее устройства перед отъездом в Париж.

В Вальядолиде он встретил де Прадта, которому не доверял, но который, как и Талейран, всегда его забавлял. В данном случае аббат сказал ему, что «испанцы никогда не поблагодарят его за вмешательство от их имени, и что они похожи на Сганареля в фарсе, который ссорился с незнакомцем за то, что тот вмешивался в дела ее мужа, когда он ее бил» (Скотт, «Наполеон»).

Он покидает Вальядолид 17 января и находится в Париже 24 января. Он проехал первые семьдесят миль до Бургоса за пять с половиной часов, останавливаясь только для смены лошадей [69]. Справедливо мог Савари сказать: «Никогда государь не ездил с такой скоростью».

У Евгения Богарне родилась дочь. — Принцесса Эжени-Ортанс, родившаяся 23 декабря в Милане; вышла замуж за наследного принца Гогенцоллерн-Зигмарингена.

Они глупы в Париже — если не хуже. Талейран, Фуше и другие формировали нечто, что можно назвать заговором, и сама Императрица, вольно или невольно, послужила их инструментом. Впервые она отвечает депутации Законодательного корпуса, которые пришли поздравить ее с победами ее мужа, и говорит, что, несомненно, его Величество будет очень чувствителен к почтению собрания, которое представляет нацию. Наполеон видит в этом замечании зародыш агрессии от имени своей Палаты общин, тем более когда это подчеркивается 125 черными шарами против правительственного законопроекта. Он предпринимает эффективный, но несколько суровый шаг, противореча своей жене в «Мониторе», или, скорее, заявляя, что Императрица слишком хорошо знала законы, чтобы не знать, что Император является главным представителем Народа, затем Сенат, и в последнюю очередь Законодательный корпус.

«Было бы диким и даже преступным утверждением пытаться представлять нацию перед Императором».

На протяжении всей первой половины 1809 года другой опасный заговор, центром которого была принцесса Тур-и-Таксис, имел свои нити повсюду. Многие генералы Сульта были замешаны и находились в общении с англичанами, препятствуя своему командующему получать новости о передвижениях Уэлсли (Нейпир). Когда они обнаруживают, что Сульта нельзя оклеветать, они охотно прислушиваются к разжиганию розни между Императором и Сультом, предлагая сделать последнего королем Португалии. Мадам д’Абрантес, которая в 1814 году слышала, что эта идея нашла поддержку у английских государственных деятелей, считает, что такой шаг серьезно повредил бы Наполеону (том IV, 53).

СЕРИЯ L

1809.

Опасности, окружавшие Наполеона, были огромны. Австрийская армия численностью 320 000 человек (с ландвером — 544 000 человек) и 800 пушек никогда не была такой большой, никогда не была так готова к войне. Пруссия уже бурлила тайными обществами, из которых пока единственным грозным был Тугендбунд, чья штаб-квартира находилась в Кёнигсберге, а главными членами были Штейн, Штадион, Блюхер, Ян. Возможно, их самым разумным планом было сформировать объединенную Германскую империю с эрцгерцогом Карлом [70] во главе. Эрцгерцог Фердинанд вторгся в Варшавское герцогство, и если бы он взял Торн с его парком из 100 пушек, Пруссия должна была присоединиться к Австрии. В Италии карбонарии и адельфы [71] только ждали ухода французских войск на север навстречу австрийцам, чтобы распространить восстание в Италии. У первых главная ложа находилась в Капуе, а ее конституции были написаны на английском языке, поскольку Англия поддерживала эту религиозную шуанерию как рычаг против Наполеона. У Англии была армия в 40 000 человек, готовая к отправке в любом направлении — в Голландию, Бельгию, Неаполь или Бискайю, в то время как французские войска в Португалии подвергались подкупу, чтобы принять Моро в качестве своего лидера и двинуться с испанцами и англичанами к Пиренеям. В Париже Талейран был в частичной опале, но он и Фуше все еще плели интриги — последний, по словам Пеле, ежедневно пересылал копию частного бюллетеня (подготовленного только для глаз Наполеона) Бурбонам. После Эсслинга и разрушения Дунайского моста он колебался между тем, чтобы самому захватить верховную власть, или предложить ее Бернадоту.

Вплоть до самого конца — до 27 марта — переписка доказывает, что Наполеон надеялся, что войны удастся избежать благодаря влиянию России. «Вся инициатива, — заявлял он, — лежит на совести австрийского двора». «Угрожаемый со всех сторон; предупрежденный о намерениях своих врагов их передвижениями и перехваченной перепиской; видя с этого момента, что военные действия неизбежны, он желает доказать Франции и Европе, что вся вина лежит на их стороне, и ожидает в своей столице известий об агрессии, которую ничто не оправдывает и ничто не обосновывает. Тщетная осторожность! Европа обвинит его в том, что он был зачинщиком во всех случаях, даже в этом». [72] 8 апреля австрийцы нарушили границы Баварии, и в течение следующих пяти дней, когда он осуществлял верховное командование, Бертье поставил под угрозу безопасность Французской империи, несмотря на самые подробные и ясные инструкции Наполеона, которые он не смог понять. «Никогда, — говорит Пеле, — не было написано так много, никогда не было сделано так мало. Каждое из его (Бертье) писем свидетельствует о той огромной разнице, которая существовала между его собственной перепиской и той, что ему диктовали». Будучи идеальным начальником штаба, он совершенно не обладал решительностью, необходимой главнокомандующему. Прибытие Наполеона в одно мгновение изменило положение дел. «Внезапное появление Императора произвело эффект головы Медузы и парализовало врага». [73] В течение пяти дней австрийцы были четырежды разбиты, и Регенсбург, этот passe-partout Южной Германии и промежуточный пункт между Страсбургом и Веной, снова оказался в руках Франции и ее союзников. Пеле считает эти операции самыми блестящими из тех, что были проведены в древние или новые времена, во всяком случае из тех, замыслы которых документально подтверждены. Он предсказывает, что военные из всех стран Европы, но особенно молодые французы, будут благоговейно посещать поля у Лабера. Они будут посещать, держа в руках «Переписку» Наполеона, «гораздо более ценную, чем любой другой комментарий, холмы Пфаффенхофена, мост в Ландсхуте и мост в Экмюле, мельницу в Штанле и леса Рокинга». Несколько дней спустя эрцгерцог Карл пишет Наполеону письмо, которое является прекрасным образцом тех очаровательных, но величественных манер, которые сделали его в тот момент самым популярным человеком в Европе. «Сир, — пишет он, — о прибытии Вашего Величества мне возвестил гром артиллерии, не дав мне времени поздравить Вас с этим. Едва узнав о Вашем присутствии, я ощутил его по потерям, которые Вы мне нанесли. Вы взяли в плен многих моих людей, Сир; мои войска также захватили несколько тысяч пленных в местах, где Вы не руководили операциями. Я предлагаю Вашему Величеству обменять их человек на человека, звание на звание, и если это предложение Вам угодно, прошу сообщить мне Ваши намерения относительно места, предназначенного для обмена. Я польщен, сир, тем, что сражаюсь против величайшего полководца века. Я был бы более счастлив, если бы судьба избрала меня для того, чтобы даровать моей стране благо прочного мира. Какими бы они ни были, события войны или приближение мира, я прошу Ваше Величество верить, что мои желания всегда влекут меня навстречу Вам и что я считаю для себя одинаковой честью найти в руке Вашего Величества либо меч, либо оливковую ветвь».

№ 1.

Донауверт. — В тот же день Наполеон пишет почти идентичное письмо Камбасересу, добавляя, однако, известие о том, что тирольцы подняли полное восстание.

20 апреля он встал во главе вюртембержцев и баварцев при Абенсберге. Он произнес вдохновенную речь (№ 15 099 «Переписки»), и Лежен рассказывает нам, что наследный принц Баварский переводил на немецкий язык предложение за предложением по мере того, как Император говорил, а офицеры повторяли эти переводы по рядам.

24 апреля из Регенсбурга был издан его прокламация к армии: «Солдаты, вы оправдали мои ожидания. Вы восполнили свою малочисленность своей храбростью. Вы славно обозначили разницу между солдатами Цезаря и вооруженными полчищами Ксеркса. За несколько дней мы одержали победу в генеральных сражениях при Танне, Абенсберге и Экмюле, а также в боях при Пейзинге, Ландсхуте и Регенсбурге. Сто пушек, сорок знамен, пятьдесят тысяч пленных... Через месяц мы будем в Вене». Это было через три недели! Он особенно гордился Экмюлем, и мы, вероятно, обязаны замечанию Паскье за его главную, но никогда не разглашавшуюся причину: «Примечательным фактом в связи с этой битвой было то, что победоносная армия состояла преимущественно из баварцев и вюртембержцев. Под его руководством эти союзники были столь же грозны, как и сами французы». На острове Святой Елены было написано: «Битва при Абенсберге, маневры при Ландсхуте и битва при Экмюле были самыми блестящими и самыми искусными маневрами Наполеона». Экмюль завершился прекрасным проявлением рукопашной схватки «холодным оружием» при лунном свете, в которой французы доказали превосходство своих двойных кирас над нагрудниками австрийцев. Пеле дает следующее полезное резюме Пятидневной кампании:—

19 апреля. — Соединение французской армии во время сражения с эрцгерцогом, чья база уже находится под угрозой.

20 апреля. — Наполеон при Абенсберге и на берегах Лабера прорывает австрийскую линию, полностью отделяя центр от левого фланга, который он заставляет обойти силами Массена.

21 апреля. — Он уничтожает их левое крыло при Ландсхуте и захватывает склады, артиллерию и обоз, а также коммуникации главной армии противника, окончательно определяя свою собственную линию операций, которую он уже направляет на Вену.

22 апреля. — Он спускается по Лаберу к Экмюлю, наносит последний удар по армии эрцгерцога, остатки которой находят убежище в Регенсбурге.

23 апреля. — Он берет этот укрепленный пункт и вынуждает эрцгерцога искать убежища в горах Богемии.

№ 2.

6 мая. — 1 мая Наполеон все еще находился в Браунау, ожидая новостей от Даву. Путешествуя ночью со своей обычной скоростью, он достиг Ламбаха в полдень 2 мая, а Вельса — 3-го. На следующее утро он услышал пушки Массена при Эберсберге, но прибыл на поле боя лишь с наступлением ночи — слишком поздно, чтобы предотвратить тяжелые потери от фронтальной атаки Массена. Французы потеряли по меньшей мере 1500 человек убитыми и ранеными; австрийцы (под командованием Хиллера) — такое же число убитыми и 7000 пленными. Пеле защищает Массена и цитирует бюллетень от 4 мая (опущенный в «Переписке»): «Это один из самых прекрасных подвигов оружия, память о котором может сохранить история! Путешественник остановится и скажет: "Именно здесь, именно здесь, на этих превосходных позициях, армия из 35 000 австрийцев была разгромлена двумя французскими дивизиями"» (Пеле, II, 225). Лежен и большинство авторов винят Массена, ссылаясь на письмо Императора от 1 мая в Приложении Пеле (том II), но не в «Переписке».

В период с 17 апреля по 6 мая не сохранилось ни одного письма к Жозефине, зато их много к Евгению Богарне, и все они строгие — не столько из-за некомпетентности, сколько из-за того, что он не держал Императора в курсе того, что происходило на самом деле. На 6 мая он не получал известий уже более недели.

Пуля, которая задела меня — т. е. при Регенсбурге. Это был второй раз, когда Наполеон был ранен в бою — первый раз английским штыком при Тулоне. В данном случае (23 апреля) Меневаль представляется наиболее авторитетным источником: «Наполеон сидел на месте, откуда он мог видеть атаку на город Регенсбург. Он постукивал стеком по земле, когда пуля, предположительно выпущенная из тирольского карабина, попала ему в большой палец ноги (Марбо говорит "в правую лодыжку", что верно). Известие о его ранении быстро распространилось от ряда к ряду, и он был вынужден сесть на лошадь, чтобы показаться своим войскам. Хотя сапог не был пробит, ушиб был очень болезненным», и в первом же доме, куда он зашел на минуту отдохнуть, он потерял сознание. На следующий день, однако, он навестил раненых и провел смотр войск, как обычно, и Лежен сохранил весьма характерную историю, в чем-то похожую на случай с Фридрихом Великим: «Когда он дошел до седьмого или восьмого сержанта, Император заметил красивого молодого парня с прекрасными, но суровыми глазами и решительной, воинственной осанкой, который заставил свое ружье снова звенеть, когда брал на караул. "Сколько ранений?" — спросил Император. "Тридцать", — ответил сержант. "Я не спрашиваю вас о вашем возрасте, — любезно сказал Император, — я спрашиваю, сколько ранений вы получили". Повысив голос, сержант снова ответил одним словом: "Тридцать". Раздраженный этим ответом, Император повернулся к полковнику и сказал: "Человек не понимает; он думает, что я спрашиваю о его возрасте". "Он прекрасно понимает, сир, — последовал ответ, — он был ранен тридцать раз". "Что! — воскликнул Император, — вы были ранены так много раз и не получили крест!" Сержант посмотрел на свою грудь и, увидев, что ремень патронной сумки скрывает его награду, приподнял его, чтобы показать крест. Он сказал Императору с большой серьезностью: "Да, у меня есть один; но я заслужил дюжину!" Император, которому всегда было приятно встречать таких энергичных парней, произнес сакраментальные слова: "Я произвожу вас в офицеры!" "Правильно, Император, — сказал новый младший лейтенант, гордо выпрямившись, — вы не могли бы поступить лучше!"»

№ 3.

Почти точная копия этого письма отправляется в Париж Камбасересу, как и № 4. Как только Император услышал, что эрцгерцог покинул Будвейс и направляется кружным путем через Кремс в Вену, он покинул Энс (7 мая) и тем же вечером достиг Мелька. Увидев лагерь противника на другой стороне реки, он посылает Марбо с сержантом и шестью отобранными людьми похитить нескольких австрийцев ночью. Вылазка проходит успешно, и трое предстают перед Наполеоном, один из них горько плачет. Император спросил причину и обнаружил, что это потому, что он отвечал за пояс своего господина, и его сочтут вором. Император приказал освободить его и переправить через реку, сказав: «Мы должны почитать и поддерживать добродетель, где бы она ни проявилась». На следующий день он отправился в Санкт-Пёльтен (уже эвакуированный Хиллером). По пути он увидел руины замка Дюрнштайн, где был заключен Ричард Львиное Сердце. Комментарии Императора были интересны, но сейчас они стали избитыми и содержатся в большинстве историй и мемуаров — первоисточником является Пеле (том II, 246).

№ 4.

Шёнбрунн, расположенный в миле от Вены, за одноименной речушкой. Констан так описывает его: «Построенный в 1754 году императрицей Марией-Терезией, Шёнбрунн занимал восхитительное положение; его архитектура, хотя и несовершенная и нерегулярная, все же была величественного, внушительного типа. Чтобы добраться до него, нужно пересечь мост через речушку Вена. Четыре каменных сфинкса украшают этот мост, который очень большой и хорошо построен. Напротив моста находятся красивые ворота, открывающиеся в большой двор, достаточно просторный для маневрирования семи или восьми тысяч человек. Двор имеет форму четырехугольника, окруженного крытыми галереями и украшенного двумя большими бассейнами, в которых стоят мраморные статуи. По обе стороны от ворот находятся два огромных обелиска из розового камня, увенчанные позолоченными орлами.

«По-немецки Шёнбрунн означает "прекрасный источник", и название происходит от свежего и искрящегося источника, который находится в парке. Он бьет из небольшого холма, на котором построена крошечная грот, высеченный внутри так, чтобы напоминать сталактиты. Внутри грота находится лежащая наяда, держащая рог, из которого вода падает в мраморный бассейн. Летом в этом маленьком уголке восхитительно прохладно.

«Интерьер дворца заслуживает только похвалы. Мебель роскошна, а по вкусу оригинальна и изысканна. Спальня Императора (единственное место во всем здании, где был камин) была обита китайским лакированным деревом глубокой древности, однако роспись и позолота были все еще совсем свежими. Прилегающий кабинет был украшен таким же образом. Все эти апартаменты, кроме спальни, отапливались зимой огромными печами, которые печально портили эффект остальной мебели. Между кабинетом и спальней находился странный аппарат, называемый "летающим креслом", своего рода механическое сиденье, которое было сконструировано для императрицы Марии-Терезии и служило для ее перемещения с одного этажа на другой, чтобы она не была обязана ходить вверх и вниз по лестнице, как все остальные. Машина работала так же, как в театрах, с помощью шнуров, блоков и противовеса». Император каждое утро выпивал стакан воды из прекрасного источника Шёнбрунн. Наполеон нашел жителей Вены менее благосклонными к французам, чем в 1805 году; и граф Рапп сказал ему, что «люди повсюду устали от нас и от наших побед». «Ему не нравились такие размышления».

12 мая. — 13 мая датирован седьмой бюллетень армии Германии, но ни одного из бюллетеней со 2-го по 6-й нет в «Переписке». В нем говорится, что 10-го числа он находится перед Веной; эрцгерцог Максимилиан отказывается сдаться; 11-го числа, в 9 часов вечера, начинается бомбардировка, и к рассвету город капитулировал, а эрцгерцог бежал. В своей прокламации Наполеон обвинил его и австрийский дом в бомбардировке. «Бежав из города, они на прощание жителям принесли убийство и поджог; подобно Медее, они собственными руками убили своих детей». Венцы поклялись подражать своим предкам в 1683 году и героям Сарагосы. Но Элисон (который как никто другой умеет писать в высокопарном стиле) делает вдумчивый комментарий о том, что произошло на самом деле: «Вся история показывает, что существует одна стадия цивилизации, когда жители метрополии способны на такую жертву в защиту своей страны, и только одна; и что когда она пройдена, она никогда не возвращается. События доказали, что русские в 1812 году находились на той стадии прогресса, когда такой героический поступок был возможен, но что жители Вены и Парижа ее прошли. Безусловно, граждане Лондона никогда не погребли бы себя под руинами Банка, Казначейства или Лиденхолл-стрит, прежде чем капитулировать перед Наполеоном». 1870 год и осада Парижа меняют это суждение; но прусская бомбардировка пришла только в самом конце и едва достигла центра города.

№ 5.

Эберсдорф. — Написано через пять дней после кровопролитной битвы при Эсслинге. Монгайяр, чей характер и суждения, как отмечает Элисон, не соответствуют его талантам, не может удержаться от скрытой насмешки (пиша при Бурбонах) над полководческим искусством Наполеона в этом случае, хотя и добавляет лоск, напоминая нам, что Цезарь был побежден при Диррахии, Тюренн при Мариентале, Евгений при Денене, Фридрих Великий при Колине. Переправа через реку была такой, на которую могла решиться только победоносная армия, к которой вот-вот должна была присоединиться другая, но, осуществив ее, французы должны были извлечь из этого максимум пользы. Как сказал Наполеон в своем десятом бюллетене: «Переправа через такую реку, как Дунай, перед лицом врага, прекрасно знающего местность и имеющего на своей стороне жителей, является одной из величайших военных операций, которые только можно себе представить». Дунай здесь около тысячи ярдов в ширину и тридцати футов в глубину. Но подъем воды на четырнадцать футов за три дня был тем, чего никто не ожидал. При Эберсдорфе первый рукав Дуная был 500 ярдов в ширину до островка, оттуда 340 ярдов через основное течение до Лобау, огромного острова шириной три мили и длиной почти три мили, отделенного от дальнего берега еще 150 ярдами Дуная. Бертран построил отличные мосты, но 22-го числа главный из них был снесен плавучей мельницей.

Евгений... полностью выполнил задачу. — В начале кампании вице-король был застигнут врасплох. Эрцгерцог Иоанн, ровесник его (двадцати семи лет), пылал ненавистью к Франции. Евгений имел дерзость, имея гораздо меньшие силы, атаковать его при Сачиле 16 апреля, но был отбит с потерей (включая пленных) 6000 человек. Теперь необходимо отступать, и эрцгерцог не спеша следует за ним, почти в пределах видимости Вероны. К концу апреля известие об Экмюле достигло обеих армий, и к 1 мая австрийцы находятся в полном отступлении. Как обычно, Наполеон уже разгадал их измененный план кампании и пишет из Браунау в этот самый день: «Я не сомневаюсь, что враг мог отступить перед вами; необходимо преследовать его с активностью, одновременно присоединяясь ко мне как можно скорее через Каринтию. Соединение с моей армией, вероятно, произойдет за Бруком. Вероятно, я буду в Вене к 10–15 мая». Именно об успешном выполнении этой задачи по соединению с ним и оттеснению врага говорит Наполеон в письме. Вице-король получил выговор за бой при Сачиле без кавалерии, за поспешное отступление к Вероне; и всего двумя днями ранее Император сказал ему, что если дела пойдут хуже, он должен послать за королем Неаполитанским (Мюратом), чтобы тот принял командование. «Я огорчен не столько ошибками, которые вы совершили, сколько тем, что вы не пишете мне и не даете мне шанса посоветовать вам и даже урегулировать мои собственные дела здесь соответствующим образом». 8 мая Евгений разбивает австрийцев на Пьяве, и эрцгерцог Иоанн теряет почти 10 000 человек и 15 пушек. Преследуемые при отступлении, они возвращаются на свою территорию 14 мая — на следующий день после капитуляции Вены. В дальнейшем Евгений с частью армии и Макдональд с остальными пробиваются сквозь все трудности, так что когда соединение с Великой армией происходит при Бруке, Наполеон посылает (27 мая) следующую прокламацию: «Солдаты армии Италии, вы славно достигли цели, которую я наметил для вас... Застигнутые врасплох вероломным врагом до того, как ваши колонны соединились, вы были вынуждены отступить к Адидже. Но когда вы получили приказ наступать, вы были на памятных полях Арколе, и там вы поклялись на прахе наших героев победить. Вы сдержали свое слово в битве при Пьяве, в боях при Сан-Даниэле, Тарвисе и Горице; вы взяли штурмом форты Мальборгетто, Предиль и заставили капитулировать вражеские дивизии, укрепившиеся в Превальде и Лайбахе. Вы тогда еще не перешли Драву, а уже 25 000 пленных, 60 пушек и 10 знамен ознаменовали вашу доблесть». Это прокламация, о которой говорится в этом письме к Жозефине.

№ 6.

29 мая. — Дата неверна; должно быть 19 или 24 мая, вероятно, последнее. Это разрешает спорный вопрос о том, как был разрушен дунайский мост, и, по-видимому, подтверждает версию Марбо о горящей плавучей мельнице, намеренно пущенной вниз по течению австрийским офицером егерей, который заслужил этим редкий орден Марии-Терезии — за выполнение долга сверх меры. Бертран заслужил пожизненное восхищение своего Императора благодаря своей находчивости в это время. Все должно было быть использовано — якоря для лодочных мостов делались путем наполнения рыбацких корзин пулями; а морской контингент из 1200 матросов из Антверпена оказался неоценимым.