Преподобный Александр Стюарт

«Нетер-Лохабер: Естественная история, легенды и фольклор Западного нагорья»

Страница 1 из 13 · 65 147 зн. · 74 мин. чтения

НЕТЕР-ЛОХАБЕР.

ЛАЙКА, УБИВАЮЩАЯ ЗАЙЦА. — (Стр. 63.)

NETHER LOCHABER:

THE NATURAL HISTORY, LEGENDS, AND FOLK-LORE OF THE WEST HIGHLANDS.

The Rev. ALEXANDER STEWART, F.S.A. Scot.;

MINISTER OF THE PARISH OF BALLACHULISH AND ARDGOUR.

EDINBURGH:

WILLIAM PATERSON.

MDCCCLXXXIII.

ЭДИНБУРГ: БЕРНЕСС ЭНД КОМПАНИ, ПЕЧАТНИКИ ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА.

ДОНАЛЬДУ КЭМПБЕЛЛУ, ЭСКВАЙРУ, ДОКТОРУ МЕДИЦИНЫ, ИЗ КРЕЙГРАННОХА, БАЛЛАЧУЛИШ, В ПРИЯТНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ О СЧАСТЛИВЫХ ЧАСАХ В ОНИЧЕ И КРЕЙГРАННОХЕ, А ТАКЖЕ О МНОГИХ ВОСХИТИТЕЛЬНЫХ ПРОГУЛКАХ В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА, ЭТОТ ТОМ ПОСВЯЩАЕТСЯ С БОЛЬШИМ ИСКРЕННИМ УВАЖЕНИЕМ ЕГО ДРУГОМ, АВТОРОМ.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Содержание этого тома впервые появилось в виде серии статей из «Нетер-Лохабера» в «Инвернесс Курьер», известном северном издании, которое долгое время умело возглавлял покойный доктор Роберт Каррутерс. Теперь они представлены публике в книжном формате в надежде, что встретят дружелюбный приём у ещё более широкого круга читателей, чем тот, что тепло приветствовал их в первоначальном виде, когда они выходили раз в две недели.

Одно время у автора было намерение переписать и переработать все или почти все эти статьи, добавляя, изменяя или исключая то, что сочтёт нужным. Однако, подумав ещё раз — а эти вторые мысли, к тому же, одобрили многие друзья из литературных и научных кругов, чьим суждениям и вкусу автор доверяет всецело, — было решено оставить их в том виде, в каком они впервые привлекли внимание, полагая, что любая польза, которая могла бы возникнуть от их переписывания и перестройки, была бы слишком дорогой ценой, если бы она нарушила — а она почти наверняка нарушила бы — их первоначальную прямоту изложения и свежесть местного колорита.

В томе, столь широко затрагивающем фольклор Западного Хайленда и Гебрид, неизбежно встречается много гэльских рифм и фраз, которые на первый взгляд могут показаться южному читателю непривычными и отталкивающими. Однако автор позаботился о том, чтобы перевести эти гэльские цитаты на достаточно эквивалентный английский язык, поэтому есть надежда, что в этом отношении том окажется столь же приемлемым для сакса, не знающего языка гор, как и для кельта, который знает и любит его как родной.

Нетер-Лохабер,

Июнь 1883 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

ГЛАВА I. СТР.

Первоцветы и маргаритки в начале марта — «Букет» — Бёрнс — «Старый мореход» — Уильям Теннант, автор «Анстерской ярмарки» — Гебридский эпиталамий — Благословение барда — Перевод — Маклауд из Бернера, 1

ГЛАВА II.

Осенние краски — Соломон и царица Савская — Священные жребии — Вергилиевы жребии — Карл I и лорд Фолкленд — Вергилий-волшебник — Томас из Эрсилдуна, 8

ГЛАВА III.

An old Gaelic MS.—“The Bewitched Bachelor Unbewitched”—Fairy Lore—Lacteal Libations on Fairy Knowes, 18

ГЛАВА IV.

Прохождение Меркурия — Ошибочно называемое «затмением» — Ноябрьские метеоры — Мистер Хаггинс — Спектральный анализ кометного света — Перевод песни с острова Сент-Килда, 23

ГЛАВА V.

Bird Music—The Skylark’s Song—Imitation of, by a French Poet—Alasdair Macdonald—Scott, 29

ГЛАВА VI.

Сильная засуха — Поездка на дилижансе из Форт-Уильяма в Кингусси — Завтрак в Мое — Где Скотт нашёл «Про-ди-ги-озное!» доминика Сэмпсона? — Поэма профессора Блэки о Гленко, 33

ГЛАВА VII.

О, бесплодный, бесплодный берег — Яркое северное сияние — Сильный холод — Птицы — Сап — Записи на обороте фунтовых банкнот, 39

ГЛАВА VIII.

A Wet February—A Good Time coming—Sir Walter Scott—Mr Gladstone—Death of Sir David Brewster, 44

ГЛАВА IX.

Ловля на длинные ярусы — Нехватка рыбы — Их плодовитость — Крупный экземпляр Raia Chagrinea — Рыба-волк — Рыба-дьявол, 50

ГЛАВА X.

Birds—Contest between a Heron and an Eel, 54

ГЛАВА XI.

Морская рыбалка — Рыбалка на озёрах и реках — «Пестрые черви» — Камышовые светильники — Лампы из раковин букки — Ласка, убивающая зайца — Убийство оленёнка лани, 58

ГЛАВА XII.

Необычный вид Солнца — Закат в Рокби — Мистер Глейшер — Журавль-красавка или нумидийский журавль в Дирнессе — Белая сова в Сазерлендшире — Гнездится ли рябинник в Шотландии? — Вальдшнеп, 66

ГЛАВА XIII.

Необычайная жара и засуха — Изобилие грибов — Коровы, любящие грибы — Косяки китов — Рябь на воде и прогулка под парусом по Лох-Ливену, 70

ГЛАВА XIV.

Сельдь — Chimæra Monstrosa — Средство от стригущего лишая — Холодная чайная заварка для воспалённых и покрасневших глаз — Старинное заклинание для лечения больных глаз — Любопытные ножны для кинжала — Дубильня человеческих кож, 73

ГЛАВА XV.

Вяхирь — Ручной вяхирь — Его смерть — Шенстоун — Belone Vulgaris или сарган — Крыса и килмарнокский ночной колпак — Необыкновенная голова косули в Ардгуре, 79

ГЛАВА XVI.

«Annus Mirabilis» Драйдена — 1870 год, более удивительный по-своему, чем 1666 — Зима — Число убитых и раненых во франко-прусской войне — Битвы при Лангсайде, Типпермуре, Каппеле — Почтовые голуби — Скорость полёта птиц, 86

ГЛАВА XVII.

Признаки суровой зимы — Люрик или малая гагарка — Серая утка — Соколы, которых пруссы обучали перехватывать парижских почтовых голубей — Воздухоплавание — Благочестие короля Пруссии — Джон Форстер — Солнечное затмение 22 декабря 1870 года — Правительство и затмение — Крупные солнечные пятна — Видимые невооружённым глазом — Преподобный доктор Камминг — Ноябрьские метеоры, 94

ГЛАВА XVIII.

Ноябрьские дожди: 1500 тонн на имперский акр! — Количество осадков на острове Скай — Старинный гэльский аполог — Погонщик скота и его священник — Великолепная голова оленя — Скотт как поэт — Мистер Гладстон и Скотт — Старинная колыбельная на гэльском языке, 99

ГЛАВА XIX.

Зима — Северные сияния в Западном Хайленде всегда предвещают бурю — Corvus Corax — Удивительные вороны — Эдгар Аллан По, 106

ГЛАВА XX.

Вдоль берега в поисках птиц — Выдра в погоне за рыбой — Ручная выдра у Бридж-оф-Тилт: используется для рыбалки — Её ненависть ко всем видам птиц — «Выдра и лиса», перевод с гэльского, 114

ГЛАВА XXI.

Штормы — «Дюйм» дождя — Atherina Presbyter — Lophius Piscatorius — Неверная цитата мистера Мортимера Коллинза из «Таймс», 121

ГЛАВА XXII.

Северное сияние — Неблагоприятная погода для птиц около Дня святого Валентина — Водяная полёвка в Ри — В Эдене в Файфе — В Блэк-Уотер, Кинлох-Ливен — Питается ли она мальками и икрой лосося? — Зимородок — Характер водяной полёвки — Заметка о еже, 127

ГЛАВА XXIII.

Март — История испанского доллара — Испанская Армада — «Флорида» — Faire-Chlaidh, или охрана кладбища — Земля из кротовых нор для цветов, 133

ГЛАВА XXIV.

Красота побережья Западного Хайленда — Доктор Эйтон из Долфингтона — Доктор Норман Маклауд — Экземпляр обыкновенной горлицы (Columba Turtur), застреленный в Ардгуре — Повсеместное на континенте убеждение в её ценности как домашнего питомца — Бехштейн — Самцы птиц, откладывающие яйца в неволе, 140

ГЛАВА XXV.

Гроза — Цветущее картофельное поле — Орешник — Лесные орехи — Картофельная ботва для скота — Папоротник для подстилки скоту — «Мармион» — Скотт, 144

ГЛАВА XXVI.

Урожай — Коса и серп против жатвенных машин — Картофель — Гарибальди и картофель на Капрере — Рыбалка — Platessa Gemmatus, или алмазная камбала — Грибы — Поэзия «ведьминых колец» — Праздник урожая, 150

ГЛАВА XXVII.

Исчезновение осенних красот и приход зимы — Нововведения и новаторы — Новая версия Священного Писания — «Доярка и её сказочный возлюбленный», перевод с гэльского, 159

ГЛАВА XXVIII.

Гнёзда диких птиц в начале апреля — Грач, ворующий яйца, испуган и почти пойман — Домашний петух — Каким он был и каким стал — Печально испорчен скрещиванием с «кохинхинами» и «брамапутрами», 165

ГЛАВА XXIX.

Весеннее равноденствие — Красота Лох-Ливена — Астрономические заметки — Как старая женщина, обвинённая в сглазе, избежала жестокой смерти, 172

ГЛАВА XXX.

Мошки и другие кровососы — Цеце в Южной Африке — Абиссинский зимб — Ливингстон — Гадюки и обыкновенные ужи — «Фарсалия» Лукана — Цельс — Легенда о святом Иоанне перед Латинскими воротами, 178

ГЛАВА XXXI.

Распускание листьев дуба и ясеня — Великолепные головы оленей — Эдмунд Уоллер — Старинное серебро, зарытое для сохранности в 1745 году — Мимикрия у птиц — Искусный щегол, 185

ГЛАВА XXXII.

Картофелеводство — Чувствительность картофельной ботвы к погодным изменениям — Бодяк — Бёрнс — Настоящий Carduus Scotticus — Старинная собачья рифма, 192

ГЛАВА XXXIII.

A non-“Laughing” Summer—Rheumatic Pains—Old Gaelic Incantation for Cattle Ailments, 199

ГЛАВА XXXIV.

Рекомендации по раннему посеву — Жизнеспособность суеверий — Капномантия — Лесные орехи: частые упоминания в гэльской поэзии — Как лучше всего ощутить полный вкус спелого лесного ореха, 204

ГЛАВА XXXV.

Сила насекомых — Necrophorus Vespillo, или жук-могильщик — Его зловоние — Как Вилли Гриммонд заработал честный пенни в Гленко, 210

ГЛАВА XXXVI.

Морские водоросли как удобрение — Гомер, Гораций, Вергилий — Ноябрьские метеоры — Гэльский фольклор — Молитва комендантского часа — Благословение на сон — Благословение скота — Рифма, произносимая при перегоне скота на пастбище — «Луат», собака Кухулина — Заметки с Внешних Гебрид, 217

ГЛАВА XXXVII.

Прелести Белтейна — Епископ Гэвин Дуглас — Его перевод «Энеиды» — Олений жир — «Свет и тень» из гэльского — Макворт Прэд — Обнаружение старинной мастерской по обработке кремня в болотах Баллачулиша, 225

ГЛАВА XXXVIII.

Тёплое дождливое лето неприятно для туриста, но благоприятно для пастбищ и сельского хозяйства — Xiphias Gladius, или рыба-меч, выброшенная на берег во время летнего шторма — Гарибальди, обедающий картофелем и стейками из рыбы-меча на Капрере — Напиток генерала — Лечебные свойства лука — Суп из крапивы — Перевод песни новозеландских маори, 233

ГЛАВА XXXIX.

Mountains—The Lochaber Axe, Ancient and Modern, 238

ГЛАВА XL.

Морские птицы — Прогнозы погоды — Большой крохаль (Mergus Merganser, Linn.) — Штормовые ветры — Январские первоцветы — Лахлан Горах, «дурачок» с острова Малл — Танцевальная рифма, 244

ГЛАВА XLI.

Нашествие чертополоха в Австралии и Новой Зеландии — Как с ним бороться — Cnicus Acaulis, большой молочный чертополох или бесстебельный чертополох — Жестокая битва между двумя тюленями, «Нельсоном» и «Вильнёвом», 250

ГЛАВА XLII.

Раны от оленьих рогов чрезвычайно опасны — Старинные финганские баллады — Количество собак, содержащихся для охоты — «Древние сказания» доктора Смита современного происхождения — Погоныш (Crex Prozana) в Инвернессе — Его повадки, 258

ГЛАВА XLIII.

Трубачи и барвинки — Оссиановское чтение — Морской берег после шторма — Выбросы морских глубин — Забавная история об искателе на берегу — Суровость зимы — «Приём» диких птиц — Вальдшнеп — Бекас — Голубая сойка, 264

ГЛАВА XLIV.

«Благословенная оттепель» после сильных морозов — Долголетие в Лохабере — Готовое «солевое средство» — Проверенный рецепт от простуды и насморка — Суеверие о яичной скорлупе — Любопытная старинная гэльская поэма, 272

ГЛАВА XLV.

«Альберт», знаменитая лабрадорская собака — Как водолаз — Его интеллект — Пристрастился к краже овец — Смерть!, 278

ГЛАВА XLVI.

Старинный финганский герой — Его острота зрения и слуха — Лесники и егеря — Охотники на лис — Дональд Макдональд — Его собаки — Сэнди Макартур, кротолов, 286

ГЛАВА XLVII.

Осенняя ночь — Метеоры — Испанская макрель — Переводы профессора Блэки с гэльского — «Переводы» Гэльского общества Инвернесса, 293

ГЛАВА XLVIII.

Crops—Potato Slug—Fern Slug—Brackens: How thoroughly to extirpate them—The Merlin, Falcon, and Tringa, 299

ГЛАВА XLIX.

Ёж — поедатель яиц и птиц? — Ловля птиц — «Старый Коуи» — Маккензи — Lanius Excubitor — Сорокопут или жулан — Чаепитие и трезвость, 305

ГЛАВА L.

Суеверия среди народа — Трудность борьбы с ними — Примеры суеверий, всё ещё распространённых в Хайленде — Кукареканье петуха в неурочное время — Зуд в носу — Звон в ушах — «Колокол мёртвых» — Сэр Вальтер Скотт — Хогг — Микл, 313

ГЛАВА LI.

Долгожданный майский дождь — Нашествие мышей в Верхнем Тевиотдейле — Arvicola Agrestis — Полевые мыши в Ардгуре — Как их истребили — Поющая мышь — Ошибки фермеров — Маккензи, птицелов, 319

ГЛАВА LII.

Туристы-ворчуны; как с ними обращаться — Морская рыбалка — Суеверие о чайке — Иосиф Флавий — История о Мосолламе и авгуре, 327

ГЛАВА LIII.

Жара в середине августа — Ранняя посадка и посев — Перезревание урожая — Медузы — Жалящие медузы — Количество твёрдого вещества в медузах, 334

ГЛАВА LIV.

Приближение зимы — Довольство людей — Поэты и пение диких птиц — Различия в окраске и отметинах птичьих яиц — Позднее строительство гнёзд — Анекдот о провосте Робертсоне из Дингуолла, деде мистера Гладстона, 341

ГЛАВА LV.

Весна — Пародия Худа на «Призыв» Томсона — Превосходство супа из верхушек крапивы — Кукареканье петуха — Разорение птичьих гнёзд — Профессор Гейки — Любопытная история о старинном наигрыше на волынке, 348

ГЛАВА LVI.

Дождь в Лохабере — Яблоня, цветущая при свечах — Маккензи, птицелов — Баденохская «мудрая женщина», плюющая в лицо ребёнку, чтобы уберечь его от фей, 355

ГЛАВА LVII.

Попали в шквал на Лох-Ливене — Картофель и сельдь: как их готовить — День в Глен-Невисе — Посещение Uaimh Shomhairle, или Пещеры Самуила — Пещерные люди, 361

ГЛАВА LVIII.

Ливни во время сбора урожая — Великолепный закат — Ночь, которая иногда кажется не опускающейся, а поднимающейся — Смерть М. Леверье — Открытие Нептуна — Голубь, воркующий в полночь — Сова в полдень — Клеточные птицы, поющие ночью, 370

ГЛАВА LIX.

Октябрьские штормы — Прогнозы по телеграфу — Признаки приближающихся штормов — Джорди Брейд, кучер дилижанса Сент-Эндрюс — Ньюпорт — Натуралист зимой — Утонувшие ежи: иглы становятся мягкими и студенистыми — Lophius Piscatorius — Диспропорция между головой и телом у рыбы-дьявола — загадка — Странствующий скрипач, 379

ГЛАВА LX.

A Trip to Glasgow—Kelvin Grove Museum—Highland Association—A run to Rothesay—Rothesay Aquarium, 387

ГЛАВА LXI.

Сухопутный путь из Баллачулиша в Обан в «день-подарок» в феврале — История Clach Ruric — Замок Сталкер: старая твердыня Стюартов из Аппина — Яков IV — Карл II — Сороки — Дун-Мак-Уиснеахан, 394

ГЛАВА LXII.

Строительство гнёзд — Возражение Каннингема против песни Бёрнса «О, если бы моя любовь была той прекрасной сиренью» — Птицы и сирень — Соперничество птиц — Птицы и поэты — Соловей, 402

ГЛАВА LXIII.

Мартовская пыль — Луны Марса — Планетоиды — Покрытие Альфы Льва — Зодиакальный свет — Пуночка — Старинная гэльская баллада о «Дейрдре»: её топография, 410

НЕТЕР-ЛОХАБЕР.

ГЛАВА I.

Погода [март 1868 г.] у нас здесь по-прежнему удивительно мягкая и приятная: в целом, сезон можно назвать, пожалуй, беспрецедентным в наших метеорологических летописях. Солнце, имеющее почти восемь градусов южного склонения, ещё не прошло и половины пути через Рыбы; до весеннего равноденствия остаётся ещё три недели, а на столе перед нами, пока мы пишем эти строки, стоит такой красивый букет полевых цветов, какой только можно пожелать увидеть: маргаритки, первоцветы и другие скромные красавицы, «первенцы года», собранные на берегах и склонах в то время, когда в обычные сезоны страна, покрытая снегом или скованная льдом, представляет собой лишь унылую и бесплодную пустыню. Люди постарше и помудрее нас уверенно предсказывают, что «зима в середине весны» ещё ждёт нас впереди; но meliora speramus, мы предпочли бы верить, что за одной из самых мягких зим в истории последует приятная весна, великолепное лето и обильный урожай. В любом случае, как кто-то сказал о Скалигере и Клавиусе: Mallem cum Scaligero errare quam cum Clavio rectè sapere: то есть я предпочёл бы быть причастным к ошибкам Скалигера, чем разделять всю мудрость Клавия. Точно так же мы предпочли бы ошибаться вместе с оптимистами, чем быть причисленными к пессимистам, даже если их предсказания окажутся самыми верными. Разве во время нашей утренней прогулки в прошлую пятницу мы не нашли гнездо дрозда в тесном и хорошо защищённом сплетении корней старого терновника, с его прекрасным сокровищем из четырёх коричнево-пятнистых серовато-зелёных яиц? И с нашим букетом полевых цветов перед глазами, не лучше ли нам напевать одну из самых сладких лирических песен Бёрнса, чем предсказывать зло, даже если бы мы были уверены, что наше предсказание сбудется? — упомянутая лирика называется «Букет», которую, дорогой читатель, если вы её ещё не знаете, вам следует немедленно выучить наизусть. Вот куплет или два: —

«О, любовь проникнет туда, где ей не должно быть видно;

О, любовь проникнет туда, где однажды была мудрость;

Но я буду бродить по той реке, среди леса, такого зелёного —

И всё для того, чтобы сорвать букет для моей дорогой Мэй.

«Первоцвет я сорву, первенца года,

И гвоздику сорву, эмблему моей любимой;

Ибо она — гвоздика среди женщин, и цветёт без равных —

И всё для того, чтобы стать букетом для моей дорогой Мэй.

«Лилия чиста, и лилия прекрасна,

И в её прекрасную грудь я помещу лилию;

Маргаритка — для простоты и непринуждённого вида —

И всё для того, чтобы стать букетом для моей дорогой Мэй.

«Боярышник я сорву, с его прядями серебристо-серыми,

Где, как старик, он стоит на рассвете;

Но гнездо певчей птицы в кустах я не трону —

И всё для того, чтобы стать букетом для моей дорогой Мэй».

Отметьте эту строку курсивом и задумайтесь над её изысканной нежностью. Как она, должно быть, озарила, подобно внезапному потоку солнечного света над горным пейзажем, сердце поэта, когда он писал её! Здесь вы имеете зародыш доктрины, впоследствии более широко изложенной Кольриджем в известных строках «Старого морехода»: —

«Прощай, прощай, но вот что я скажу

Тебе, о свадебный гость,

Хорошо молится тот, кто любит

И человека, и птицу, и зверя.

Лучше всего молится тот, кто любит

Всех существ, и великих, и малых;

Ибо дорогой Бог, который любит нас,

Он создал и любит всех».

Мы любим «Букет» Бёрнса сам по себе, но мы любим его ещё больше, возможно, потому, что наше внимание к его сладкой простоте и нежной красоте впервые привлёк один из наших самых ранних и добрых друзей, сам поэт немалого таланта, покойный профессор Уильям Теннант, автор «Анстерской ярмарки», во всей её фантастической весёлости и простодушном веселье — самой оригинальной поэмы, возможно, которую можно найти в литературе нашей страны.

Один джентльмен, проживающий в настоящее время в Челтнеме, потомок одной из старейших и самых уважаемых семей на Западном побережье, и сам глава дома, небезызвестного в истории Хайленда, был так любезен, что прислал нам короткое гэльское стихотворение в рукописи с просьбой сделать его английский перевод. Мы с готовностью выполняем эту просьбу, так как такая задача для нас — труд любви; к тому же само стихотворение очень красиво, а история его создания чрезвычайно интересна, поскольку проливает некоторый свет на нравы и обычаи старых времён. Следующая вступительная заметка из самой рукописи достаточно объясняет происхождение этого причудливого и любопытного гебридского эпиталамия: — «В старые времена в Западном Хайленде Шотландии существовал обычай встречать невесту, выходящую из своей комнаты со своими подружками на следующее утро после свадьбы, и приветствовать её поэтическим благословением, называемым Beannachadh Bàird. По случаю свадьбы преподобного Дональда Маклауда из Дуриниша, на острове Скай, поскольку эта практика к тому времени уже вышла из употребления и никто не был готов приветствовать его невесту в соответствии с ней, он сам вышел вперёд и встретил её следующим прекрасным обращением». Мы представляем нашим читателям оригинальные строки verbatim et literatim, точно так, как они стоят в рукописи, опуская лишь две строки, которые частично неразборчивы из-за того, что попали на острые сгибы листа. Смысл и содержание этих строк мы, однако, рискнули угадать и включить в нашу английскую версию: —

Beannachadh Bàird.

Mìle fàilte dhuit le ’d bhrèid,

Fad’ a rè gu’n robh thu slàn,

Moran laithean dhuit as sìth,

Le d’ mhaitheas as le d’ nì ’bhith fàs.

A chulaidh cheiteas a chaidh suas.

’S tric a thairin buaidh air mnaoi—

Bithse gu suilceach, ceiteach,

O thionnseain thu fhein ’san treubh.

An tùs do choiruith ’s tu òg,

An tùs gach lò iarr Righ nan Dùl;

Cha’n’ eagal nach dean e gu ceart

Gach dearbh-bheachd a bhios ’nad rùn,

Bithsa fialuidh—ach bith glic.

Bith misneachail—ach bith stolt.

Na bith brith’nach, ’s na bith balbh,

Na bith mear na marbh ’s tu òg;

Bith gleidhteach air do dhea ainm,

Ach na bith duinte ’s na bith fuar;

Na labhair fòs air neach gu olc,

’S ged labhras ort, na taisbean fuath.

Na bith gearannach fo chrois,

Falbh socair le cupan làn;

Chaoidh dh’ an olc na tabhair spèis—

As le ’d bhrèid ort, mìle fàilt!

Удалось ли нам передать смысл вышеприведённого, уловив хоть что-то из его причудливой красоты и нежности в следующих строках, судить читателю: —

Благословение барда.

В платке, цветущая, свежая и прекрасная,

Приветствуем тебя! Радость и мир да будут с тобой;

Счастья и здоровья щедрую долю

Да прольёт на тебя рука божественная.

В чепце матроны ты кажешься

Ещё прекраснее, чем прежде, когда, свободная от грёз,

Ты в силе своей красоты украла моё сердце.

Хоть ты молода, ты теперь замужняя жена;

О, ищи Его руководства, кто может направить верно.

С Его помощью тернистый путь жизни

Можно пройти с удовольствием и радостью;

Ибо Тот, кто создал нас, не велит нам отказываться

От единого невинного удовольствия в этом мире скорби.

Будь открытой сердцем, но будь и прилежной,

Будь сильной и полной мужества, но будь степенной;

Всякой нелепой глупости избегай —

Будь безупречной женой, как была безупречной девой!

Берегись поспешных слов и вспыльчивого нрава,

И зная, когда говорить, знай также, когда молчать.

Береги своё доброе имя и моё от малейшего пятна;

В манерах будь всегда любезной, искренней и свободной;

Если тебя поносят, не поноси в ответ;

В час испытаний будь спокойной и терпеливой;

И когда твоя чаша полна, ступай смиренно,

Неосторожный, гордый, поспешный шаг может пролить блаженную чашу!

С этим благословением барда в твоё свадебное утро,

Мы приветствуем тебя у дверей твоей брачной комнаты;

Пусть всякая радость, рождённая истиной и добром,

Спешит навстречу тебе на всём твоём жизненном пути;

И пусть Бог Мира ныне щедро прольёт

Благословение на твою голову, увенчанную платком!

Слово breid в оригинале, которое мы перевели как «платок» и «чепец», в старые времена было особым головным убором замужних женщин, в то время как девственницы носили свои заплетённые локоны непокрытыми, а простая лента для волос и иногда веточка вереска или скромный цветок в качестве украшения были единственным головным убором, который могла с приличием носить девушка в добрые старые времена до появления шиньонов у наших бабушек. Узкая лента хайлендской девушки для волос в южной Шотландии называлась «снуд», вероятно, от староанглийского snod — «аккуратный, красивый» — слово, которое до сих пор используется в английских приграничных графствах. На юге, даже более выраженно, чем на севере, признавался эмблематический характер девичьей ленты или снуда. Только когда девушка становилась честной, законной женой, чепец — также называемый curch и toy — можно было носить с приличием. Если девица была настолько несчастна, что теряла право называться девой, не приобретая права называться матроной, ей не разрешалось ни носить этот символ девичьей чистоты, снуд, ни переходить к более строгому достоинству чепца. В старинных шотландских песнях встречается много намёков на такие несчастья, как в оригинальных словах популярной мелодии «Ower the muir amang the heather» —

«Вниз среди дрока, дрока,

Вниз среди дрока, дорогая моя,

Девушка потеряла свой шёлковый снуд,

Что заставило её плакать, пока она не устала».

И в куплете любопытной старинной баллады, которую мы записали несколько лет назад со слов седого ткача из Пейсли —

«И ты сказал, что любишь меня?

Тогда, добрый сэр, вы должны жениться на мне;

Ибо то, что я не могу носить свой снуд,

Часто вызывает горькие слёзы на моих глазах».

Преподобный автор вышеприведённых строк, вероятно, родился около 1700 года, или, возможно, на десять-двадцать лет раньше, ибо мы находим, что он умер в преклонном возрасте в 1760 году. В «Scots Magazine» того года есть следующее извещение о смерти мистера Маклауда: — «12 января. — В Дуринише, на острове Скай, преподобный Дональд Маклауд, священник этого прихода, джентльмен, говорит наш корреспондент, который украшал свою профессию не столько литературными заслугами, коими обладал в значительной степени, сколько последовательной практикой самых полезных и превосходных добродетелей. Творить добро было главной страстью его сердца; в улаживании разногласий, в распространении духа мира и дружбы, в облегчении страданий, в содействии счастью вдов и сирот его рвение было почти беспримерным, его деятельность неизмеримой, его успех замечательным. Почти излишне добавлять, что он жил с самой достойной репутацией и умер, оплакиваемый всеми».

Несколько любопытным обстоятельством является следующее: — Одна из дочерей преподобного мистера Маклауда была выдана замуж за Маклауда из Бернера, будучи его третьей женой. Бернеру на момент этого третьего брака было семьдесят пять лет, несмотря на что он стал отцом девяти детей от этой леди. Он прожил здоровым и крепким стариком до девяноста с лишним лет. В своё время он считался великолепным образцом статного, честного, прямолинейного и рыцарственного хайлендского джентльмена «старой закалки».

ГЛАВА II.

Осенние краски — Соломон и царица Савская — Священные жребии — Вергилиевы жребии — Карл I и лорд Фолкленд — Вергилий-волшебник — Томас из Эрсилдуна.

С редкими порывами ветра и шумными ливнями [октябрь 1868 г.], которые из-за их холодности и резкости вы подозреваете в том, что это мокрый снег, хотя вам пока не хочется говорить об этом прямо — метеорологические явления, впрочем, ничуть не странные и не необычные после осеннего равноденствия — погода у нас здесь остаётся восхитительно яркой и ветреной, и страна выглядит прекрасно. Поля и возвышенности всё ещё так же свежо зеленеют, как в середине лета, в то время как глубокие, насыщенные рыжие оттенки и золотистые тона уходящего года, мерцающие в переменчивом солнечном свете, смешивают своё великолепие с всё ещё прекрасно свежей и незапятнанной листвой наших более выносливых деревьев и кустарников; со спелым, румяным цветением вереска, окрашивающим пустоши и холмы в пурпур, и целым морем «коричневого папоротника», укрывающим склоны гор и окаймляющим, в любящем соседстве с берёзой, ольхой и орешником, край потока, который прыгает пеной с камня на камень и с дикой музыкой устремляется вниз к морю, — всё это, с тысячей неописуемых дополнений, едва заметных в общем эффекте, но играющих свою подобающую роль в восхитительном целом, представляет в это время года, и никогда более заметно, чем в этом году, сцену, на которую никогда не устаёшь смотреть, снова и снова повторяя всем сердцем, что она «чрезвычайно прекрасна». Глядя на такую сцену, вы чувствуете, что ни один художник не смог бы её написать; что в ней есть нечто слишком тонкое и духовное, чтобы быть перенесённым на холст любым искусством. Имитацию всего, что есть осязаемого и ощутимого в ней, вы, конечно, можете получить, и она может быть очень красивой, возможно, и триумфом искусства в некотором роде; но даже когда вы смотрите с восхищением, готовые отдать художнику всю причитающуюся ему похвалу, не склонны ли вы, вспоминая сцену такой, какой её создала природа, —

«Вздрогнуть, ибо душе не хватает там?»

Но нас не должны понять превратно. Художников и живопись мы любим, всегда любили и были бы очень огорчены, если бы нас сочли в какой-либо степени мёртвыми или равнодушными к силе и красоте этого искусства. Живопись, в конце концов, однако, и особенно пейзажная живопись, есть лишь подражательное искусство, и чем дольше мы живём и чем чаще сталкиваемся лицом к лицу с природой, тем больше будем чувствовать, что в ней есть очарование, привлекательность и прелесть, присущие только ей — нечто такое, что вы чувствуете, но не можете описать, что чувствует и художник, глядя на неё, и стремится уловить и вложить в свою картину, но не может заставить слиться со своими красками, «как бы мудро он ни колдовал». С эстетической точки зрения природа, по правде говоря, состоит не только из материи, но из материи и духа, и в этом секрет её превосходящей власти над нами. Вы можете тонко имитировать и воспроизводить точные изображения её наиболее заметных черт и общих очертаний, а художник, в зависимости от того, насколько он одарён поэтическим mens divina, может вдохнуть моральный смысл в свою работу и тонкую красоту, совершенно независимую от простого манипулирования своим предметом — будь то пейзаж, морской пейзаж или облачный пейзаж — и его работа может приносить наставление, а также удовольствие и радость; но, признавая всё это, в самых лучших картинах всё равно будет чего-то не хватать, того, что мы рискнули назвать духом — духом, который пронизывает и наполняет природу во всех её творениях, который является её жизнью, который может быть «духовно распознан» в ней, но не может быть перенесён на холст.

В собрании еврейских преданий, известных как Талмуд, есть очень красивая история о Соломоне и царице Савской, которая послужит иллюстрацией нашего смысла лучше, чем самая длинная диссертация. Она заключается в следующем: — Привлечённая его богатством, мудростью и властью — слава о которых разошлась по всем землям — царица Савская, Прекрасная, нанесла визит Соломону, Мудрому, в его собственный двор, чтобы она могла там полюбоваться великолепием его трона и поучиться его мудрости. Очарованная любезностью и галантностью искусного царя, восхищённая пышностью и великолепием его двора и поражённая его превосходящей мудростью, которая, действительно, превосходила всё, что она слышала о ней, царица всё же думала, что Соломона можно перехитрить, и она решила получить славу, озадачив и перехитрив столь мудрого человека. С этой целью она однажды предстала перед царём, неся в одной руке венок из живых цветов, самых красивых, какие она могла собрать, а в другой — такой же венок из искусственных цветов, самых красивых и похожих на живые, какие только могли создать хитрость её и её служанок. Оттенки обоих венков были самыми яркими, и цветы одного венка были словно сорваны с тех же стеблей, что и цветы другого. «Скажи мне теперь, о царь», — сказала царица, стоя на некотором расстоянии от трона, на котором восседал монарх, — «Скажи мне теперь, о царь, какой из этих венков, что я держу в руках, сделан из искусственных цветов, ибо один из них так сделан; и какой из них — из живых цветов, которые выросли из земли и впитали свою красоту и яркость от солнца, ибо из таких, по правде, один из них сформирован?» И вот, царь был озадачен и сильно встревожен, ибо не знал, какой ответ дать, видя, что два венка были похожи друг на друга, как сёстры-близнецы у груди матери или лилии-близнецы на одном стебле. И придворные царя, и его князья, и его слуги были сильно огорчены тем, что проницательность царя оказалась ошибочной, а его сверхчеловеческая мудрость наконец подвела. Но вот, дух мудрости снизошёл на царя в его замешательстве. Заметив пчёл, кружащихся снаружи, он приказал открыть окно, и вскоре пчёлы роем влетели во двор, и, покружив мгновение над одним венком, они сразу же оставили его и опустились на другой, что заметив, «Тот», — сказал царь, — «тот, а не другой, есть венок из цветов, которые выросли из земли и на солнце, а не были сделаны руками». И царица была сильно удивлена превосходящей мудростью царя и поклонилась Соломону, положив венки из цветов на ступени трона из слоновой кости, который был покрыт золотом и подобного которому не было сделано ни в одном царстве. И придворные, и князья, и слуги царя хлопали в ладоши и кричали: «О царь! Живи вечно». Если мы мудры и судим правильно, мы всегда, подобно пчёлам Соломона, будем привлекаться природой, а не искусством, как бы красиво оно ни было. Наша доктрина никогда, возможно, не была столь кратко и метко подкреплена, как македонским завоевателем в определённом случае. Один придворный однажды попросил его послушать, как хорошо он может, свистя, имитировать трели соловья. Александр отклонил предложенное музыкальное развлечение с презрительным замечанием: «Я слышал самого соловья». Неудивительно, что горе-мелодист ушёл пристыженным; и такова участь всех простых эхо и подражателей, когда они в любое время претендуют на большее, чем им причитается, или хотят, чтобы мы оценили их мишуру по цене чистого золота. Есть доля истины, скрытый смысл и красота в строках Байрона, о которых он сам, возможно, не подозревал в разгульном настроении момента, когда, намекая на искусство скульптора, он воскликнул —

«Я видел женщин куда прекраснее, зрелых и настоящих,

Чем весь вздор их каменного идеала».

Поразительно, как трудно искоренить некоторые суеверия, если они однажды укоренились в народе. Стоит народному сознанию заразиться заблуждением в такой форме, и хотя времена могут меняться, а нравы людей — преображаться, хотя новый язык может прийти на смену тому, на котором это заблуждение было впитано, хотя знания распространяются, а цивилизация неуклонно прогрессирует, — суеверие все равно продолжает таиться, возможно, пугаясь внешнего света и, подобно сове, стыдясь показаться в сиянии благословенного солнца ясной истины, но при этом всегда готовое при благоприятных обстоятельствах проявить себя и утвердить свою власть над своими приверженцами, подобно неким сказочным средневековым приворотным зельям и снадобьям, которые, как говорят, после принятия годами скрывались в человеческом организме, пока при определенных условиях их тонкие свойства не начинали действовать, производя желаемый эффект. Некоторое время назад мы провели вечер в компании джентльмена из южной части Шотландии, выдающегося антиквара и археолога, обладающего удивительными познаниями во всем, что связано с фольклором Шотландии, как прошлого, так и настоящего. В ходе беседы, «за грецкими орехами и вином», наш друг немало нас удивил, сообщив, что даже в наши дни в некоторых частях юго-западных районов Шотландии люди часто прибегают к Sortes Sacræ (священным жребиям), когда сомневаются или пребывают в недоумении относительно чего-либо, что, по их мнению, достаточно важно, чтобы оправдать обращение к этому древнему способу гадания. Sortes Sacræ основаны на более древних Sortes Virgilianæ — вергилиевых жребиях, методе гадания, который имел по крайней мере то достоинство, что был чрезвычайно прост и не обязательно отнимал много времени у гадающего. То, что можно назвать литературным оракулом, в отличие от оракулов гласных, вопрошался следующим образом: гадающий, имея перед собой экземпляр Вергилия (жребии обычно ограничивались «Энеидой»), открывал книгу ad aperturam libri (наугад, в любом месте), после чего первый попавшийся на глаза отрывок внимательно читался и обдумывался с минимальной оглядкой на его непосредственный контекст, и из него извлекался смысл, который должен был указывать на исход текущего события и считаться неизбежным и неотвратимым, поскольку так постановили судьбы. Человек, получивший таким образом знание, не мог никакими предосторожностями или изменением поведения предотвратить надвигающийся рок, будь то добро или зло; он мог лишь привести свои дела в порядок и устроить все наилучшим образом, чтобы, если придет зло, его можно было перенести с достоинством и терпением, а если добро — насладиться им с умеренностью и благочестивой благодарностью богам. Говорят, что в начале смуты, завершившейся установлением Республики, Карл I и лорд Фолкленд однажды оказались в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, где последний в шутку предложил им узнать свою будущую судьбу с помощью Sortes Virgilianæ; и, конечно, если читать их в свете последующих событий, приходится признать, что выпавшие отрывки кажутся поразительно зловещими в отношении участи, постигшей обоих. Отрывок, прочитанный королем-мучеником, был из четвертой книги «Энеиды» и гласит:

«Пусть же, войной и оружьем дерзкого племени мучим,

Изгнанный из дому, лишенный объятий Юла, он о помощи

Молит и видит, как гибнут в позоре его соплеменники;

И, согласившись на мир, на условия тяжкие, пусть он

Царством своим и желанным светом не насладится,

Преждевременной смертью падет, не погребенный в песках».

Что Драйден, пусть и с некоторым излишеством, перевел все же очень красиво:

«Пусть же необузданный род и враги надменные

Встретят его мирный приход грозным оружием,

Сломленный числом на неравном поле,

Его люди падут духом, а сам он будет изгнан:

Пусть он ищет помощи, скитаясь с места на место,

Оторванный от подданных и объятий сына.

Пусть сначала увидит он друзей, павших в битве,

И тщетно оплакивает их безвременную кончину;

И когда наконец жестокие войны утихнут,

Пусть он купит свой мир на тяжелых условиях.

И пусть не насладится он тогда верховной властью,

Но падет безвременно от вражеской руки,

И будет лежать непогребенным на бесплодном песке».

Взгляд лорда Фолкленда упал на следующие строки в одиннадцатой книге:

«Не эти, Паллант, обещания дал ты отцу,

Что будешь осторожнее вверять себя свирепому Марсу!

Я знал, сколь велика новая слава в оружии

И сколь сладостна честь в первом бою.

О, жалкие начинания юноши! И близкой войны

Суровые уроки! И никем из богов не услышанные

Мои обеты и молитвы!»

— которые тот же переводчик передал следующим образом: —

«О Паллант, ты нарушил свое честное слово,

Сражаться с осторожностью, а не искушать меч;

Я предупреждал тебя, но тщетно, ибо хорошо знал,

Какие опасности преследует юношеский пыл;

Что кипящая кровь заведет тебя слишком далеко,

Юного, не знающего опасностей, не обстрелянного в войне;

О проклятая проба оружия, гибельный рок,

Прелюдия кровавых полей и грядущих битв,

Суровые элементы недоброй войны,

Тщетные обеты небесам и бесполезная забота».

То, как самый благочестивый человек своего века и один из лучших королей, когда-либо украшавших трон, принял смерть от рук своих мятежных подданных, хорошо известно. Бедный лорд Фолкленд — молодой дворянин достойнейшего характера, поэт и литератор, настолько любивший книги, что говаривал, будто «сочувствует необразованным джентльменам в дождливый день», — пал, доблестно сражаясь за королевское дело в битве при Ньюбери, не успев еще достичь тридцати четырех лет. Любопытно обнаружить, что выдающийся поэт Абрахам Коули, человек тоже добрый — о котором при его смерти Карл II отозвался так: «Мистер Коули не оставил после себя в Англии человека лучше», — любопытно, скажем, обнаружить, что он в одном случае серьезно ссылается на «Вергилиевы жребии» и, более того, признается в своей твердой вере в них! Во время Республики Коули находился в Париже, где служил секретарем у графа Сент-Олбанса (тогда лорда Джермина) и принимал немалое участие в переговорах, которые в конечном итоге привели к Реставрации. В одном из своих писем, говоря о шотландском договоре, который тогда обсуждался, он пишет — заметьте, серьезно и в официальном документе: «Шотландский договор — единственное, что нас сейчас жизненно заботит. Я один из последних, кто надеется, и все же не могу теперь удержаться от веры, что соглашение будет достигнуто; все люди на месте склоняются к этому союзу. Шотландцы несколько умерят строгость своих требований; взаимная необходимость согласия очевидна, король в этом убежден. И, по правде говоря (что я считаю доводом выше всех остальных), Вергилий сказал то же самое по этому поводу». Он, очевидно, консультировался с «Вергилиевыми жребиями», и, поскольку ему попался отрывок, который можно было как-то истолковать в пользу благоприятного исхода шотландского дела, он принимает оракул и со всей серьезностью объявляет о своей вере в него! Когда мы видим, что человек утонченный, культурный и обладающий высокими моральными качествами, подобно Коули, верит в такую чепуху, можем ли мы сильно удивляться тому, до каких крайностей доводили людей фанатизм и суеверия в те несчастные времена? Чтобы понять, почему Вергилий, из всех античных поэтов, римских или греческих, был выбран в качестве оракула в этом способе гадания, мы должны помнить, что мантийский бард имел среди своих соотечественников репутацию колдуна, некроманта и пророка, а также поэта, чем-то вроде британского Мерлина или наших собственных Томаса Рифмача и Майкла Скотта, только, возможно, более знаменитого. «Предположил бы читатель, например, что теория вулканической деятельности — это сплошной миф, и что именно магии Вергилия, и ничему иному, юг Италии обязан всеми землетрясениями и подземными толчками, которые терзали его веками? И все же это так, если верить всем историям о «Вергилии-волшебнике», которые были популярны в Средние века. Знаменитый монах-бенедиктинец Бернар де Монфокон, автор «Antiquité Expliquée», одного из самых ученых и любопытных трудов, существующих на свете, повторяет эту историю так, как ее рассказывали и чему верили в Темные века. Ниже приводится отрывок из старого перевода, процитированный Скоттом в его примечаниях к «Песни последнего менестреля» в качестве иллюстрации магических заклинаний, приписываемых Леди Брэнксхолмского замка. Вергилий, по-видимому, среди прочего, славился своими любовными похождениями. Однажды он влюбился в дочь некоего «Солтана» и увез ее, и история продолжается: «Тогда он подумал в своем уме, как бы ему жениться на ней, и задумал основать посреди моря прекрасный город с большими землями, принадлежащими ему; и так он и сделал своим искусством, и назвал его Напельс (Неаполь). И основание его было из яиц, и в том городе Напельсе он воздвиг башню с четырьмя углами, и на вершине ее установил яблоко на железном стержне, и никто не мог сорвать это яблоко, не сломав его; и сквозь это железо продел он болт, и в тот болт вставил яйцо, и подвесил яблоко за черенок на цепи, и так оно висит до сих пор. И когда яйцо шевелится, город Напельс должен содрогаться; и когда яйцо разобьется, тогда город должен погрузиться в воду. Когда он закончил, он велел назвать его Напельс». Томас из «Эрсилдуна», и тот из «Баливири», и два Мерлина — ибо их было двое: Мерлин из артуровских легенд и Мердвин Уайлет, или Мерлин Дикий, который, по-видимому, был шотландцем и чья могила до сих пор указывается под старым терновником в Друмелзире в Твиддейле, — считались великими магами и «славными парнями в свое время»; но что они были по сравнению с Вергилием-землетрясателем, который, по крайней мере, достиг такого завидного состояния независимости, что его часто изображают играющим в орлянку с «дьяволом» и обманывающим и перехитряющим этого коварного владыку, как если бы тот был сущим простаком! Sortes Sacræ были теми же Sortes Virgilianæ, с той разницей, что в первом случае вместо экземпляра Вергилия в процессе гадания использовался Новый Завет. Оракул в этом случае, согласно нашим сведениям, вопрошается путем введения наугад бородки ключа (вероятно, какой-то намек на апостольские ключи) между страницами закрытой книги, которая затем открывается в этом месте, и из первого стиха, который бросается в глаза, извлекается желаемое знание. Наведя справки, мы обнаруживаем, что это суеверие все еще изредка практиковалось в Хайленде Шотландии лет пятьдесят назад, хотя мы хотели бы надеяться и верить, что сейчас оно неизвестно. Любопытно, что к нему до сих пор часто прибегают в юго-западных районах. По-видимому, это был очень распространенный, а также очень древний способ гадания. Гоффман в своем Lexicon Universale и др. сообщает нам, что он практиковался еврейскими раввинами с их священными книгами, а также язычниками с очень ранних времен и был обычным явлением среди христиан Средневековья. Нам сообщил джентльмен, много лет проживший на Востоке, что магометане часто прибегают к этому методу гадания, беря Коран в качестве своего оракула.

ГЛАВА III.

Старая гэльская рукопись — «Заколдованный холостяк расколдован» — Фольклор о феях — Молочные возлияния на холмах фей.

Просматривая на днях [октябрь 1868 г.] старые бумаги, мы наткнулись на несколько листов гэльской рукописи, которые годами лежали без внимания и о существовании которых мы, по правде говоря, почти забыли. Один из этих листов содержал оригинал следующих строк. Это во многих отношениях любопытное сочинение, написанное скорее своего рода ритмической аллитерационной прозой, чем стихами, несколько в манере разговорных частей гэльских сгеулахдан, или сказок у очага старых времен. Его тон на всем протяжении веселый и живой, с периодическим добавлением юмора и двусмысленности, что очень забавно, в то время как его отсылки к нравам, обычаям и суеверным обрядам прошлого века делают его, на наш взгляд, чрезвычайно интересным. Лист, находящийся в нашем распоряжении, — это лишь копия; оригинал, записанный, как мы полагаем, с устного пересказа, находится в рукописной коллекции гэльских поэм и сказок преподобного мистера Макдональда, в свое время служившего священником в приходе Фортингалл в Пертшире. Имея для суждения только внутренние свидетельства, невозможно с какой-либо уверенностью присвоить даже приблизительную дату такому произведению, как это, но мы, вероятно, не сильно ошибемся, если отнесем его по крайней мере к середине или концу прошлого века. В оригинале он не имеет названия; мы можем назвать его —

Заколдованный холостяк расколдован.

Хозяин бормотал и ворчал во весь голос

Над маслобойками, по всей молочной:

Над сыром, над маслом и ведрами с молоком он клялся:

«Это дело рук, готов побиться об заклад, какой-нибудь злой ведьмы или феи.

Как могу я когда-нибудь стать счастливым или богатым,

Если меня грабят и мучают фея и ведьма?»

Воскликнул он; и вот, с внезапным поворотом

Он споткнулся и пролил полную сливок маслобойку!

Он пошел к своей матери (она жила в хижине

Среди орешника у ручья:

Дикие птицы очень любили это место,

И учили его эхо своему веселому шуму) —

Он пошел к своей матери, этот угрюмый холостяк:

С ней он был мягок, хотя с другими груб.

«Мать, — сказал он, — у меня сейчас нет

И половины того масла или сыра, поверь,

Что наполняли полки моей молочной, когда ты

Ведала моим хозяйством и молочной тоже:

Скажи мне, мать, что мне делать?

Я клянусь и заявляю, что какая-то фея или ведьма

Все еще грабит меня и причиняет мне зло — я никогда не буду богат».

«Сын мой, — ответила кроткая мать, —

Смотри, чтобы ты платил феям их долг;

В причитающейся дани никогда нельзя отказывать —

Другие не жалеют ее, почему же должен ты?

Не процветают ни их стада, ни коровы, я полагаю,

Кто презирает или игнорирует зеленый шиан».

«Но, мать, ведьма, что живет внизу в долине?»

«Вдова, сын мой, с внуком-сиротой,

Которая видела много горя и лет невзгод;

Дай ей, как прежде, сын мой,

Своего творога и сыворотки, и оставь ее в покое.

И о, сын мой, если ты хочешь быть богатым,

И свободным от страха перед феей и ведьмой,

И счастливым и благополучным всю жизнь —

Найди себе, сын мой, милую жену!»

Холостяк поспешил домой —

Он послал вдове, далеко внизу в долине,

Головку сыра, круглую, как луна,

Овсяных лепешек он послал ей десять,

С добрым посланием: «Приходи, когда сможешь,

За творогом и сывороткой, по старой доброй привычке».

Он послал ей также, ты должен знать,

Добротный новый килт для ее внука-сироты.

И всегда он следил, чтобы его служанки платили

Феям их долг на Холме фей,

Пока изумрудная дернина под ногами

Не стала мягкой, как бархат, и вся сияющей

От полевых цветов, таких, что собирают феи,

Плетя свои гирлянды и венки для танцев, когда луна полна!

И вот! наконец он взял себе жену,

Миловидную и приятную даму, поверь,

Которая пролила солнечный свет на его жизнь,

И посеребрила морщины на его челе.

Все стало хорошо с коровами, и хорошо с молочной,

И не боялся он ничего от ведьмы или феи;

(У него была своя собственная — ее звали Малышка Мэри!)

И часто они ходили к хижине у ручья,

Где певчий дрозд и черный дрозд поднимали веселый шум.

Английскому читателю, вероятно, потребуется пояснить, что «oe» — гэльское ogha — означает внука, в то время как «shian» (гэльское sithean) — это холм фей. Чтобы показать, какой силой когда-то были феи в этой стране и насколько широко было распространено верование в них, нам достаточно учесть, что, возможно, нет ни одной деревушки или поселка в Хайленде или на Гебридах без своего «shian», или зеленого холма фей, как его называют. В полумиле от нашего собственного дома, например, есть Sithean Beag и Sithean Mor, Большой и Малый холмы фей; есть, кроме того, Glacan-t’ Shithein, Поляна холма фей, Tobar-an-t’ Shithein, Колодец холма фей; и глубокая расщелина, через которую с шумом низвергается горный поток, называемая Leum-an-t’ Shithiche, Прыжок феи, с которой, вероятно, связана какая-то очень удивительная история, хотя нам до сих пор не удалось встретить никого, кто мог бы или хотел бы ее рассказать. Правда в том, что вера в фей и страну фей, или «faery» — несомненно, слабая и нечеткая в наши дни — все еще блуждает, подобно призраку, тени своего более существенного прежнего живого «я», в наших долинах и ущельях; и, в соответствии со старым суеверием, считается, что о «добром народе» следует говорить только в редких и неизбежных случаях, и тогда только в серьезных и уважительных выражениях. Вот почему вы всегда обнаружите, что пожилые люди неохотно делятся такими знаниями о феях, которые могут быть им известны, хотя они достаточно болтливы на все другие темы; и вот почему также случается, что в наших старых сгеулахдан — «Тысяче и одной ночи» наших кельтских предков — хотя вы и находите великанов, и карликов, и уродливых существ любой мыслимой формы и размера; животных, которые могут говорить и рассуждать и оказывать свою сверхчеловеческую помощь принцу и крестьянину в крайности, а также джиннов, келпи и духов потоков и гор, вы редко, если вообще когда-либо, встретите кого-то из «доброго народца», или фей в собственном смысле слова, введенных в действие. Люди полностью верили в них, верили, что они имеют подлинное существование, и хотя они невидимы для смертного глаза, они могут быть у вашего локтя в любой момент; что они не любят, когда о них вообще говорят, как правило, и что неуважительное слово о них, в частности, неизбежно повлечет за собой какое-то явное наказание, или «неудачу», как это более осторожно называли на Юге, — все это они верили, и поэтому считали самым мудрым говорить о феях, добром народце, как можно реже. Упоминание о плате —

«Феям их долг на холме фей»,

относится к обычаю, достаточно распространенному на западном материке и на некоторых Гебридах лет пятьдесят назад, и, возможно, не совсем неизвестному даже в наши дни, когда каждая девушка выливала из своего cumanbleoghain, или доильного ведра, вечером и утром на холм фей немного свежевыдоенного молока от коровы, чтобы задобрить добрый народец, и в качестве дани, которая, как считалось, была самой мудрой и приемлемой, и рано или поздно обязательно возвращалась сторицей. Следствием этого было то, что эти холмы фей были покрыты более богатой и красивой зеленью, чем любое другое место, ложбина или холм в округе, и молочное богатство, впитанное почвой благодаря этому обычаю, даже сейчас заметно в яркой изумрудной зелени «shian», или холма фей, всякий раз, когда вам на него указывают. Этот обычай совершать молочные возлияния феям в определенном месте, считавшемся священным для них, был известен и практиковался на некоторых летних пастбищах в Лохабере на памяти ныне живущих людей.

ГЛАВА IV.

Прохождение Меркурия — Неправильно называемое «затмением» — Ноябрьские метеоры — Мистер Хаггинс — Спектральный анализ кометного света — Перевод песни с острова Сент-Килда.

Мы рано встали утром 5 ноября [1868 г.]; конечно, почти не думая о Гае Фоксе или Пороховом заговоре, стремясь только стать свидетелями, если нам так повезет, прохождения Меркурия по солнечному диску. Упомянутое явление, как мы видели, называют «затмением» Меркурия, чем оно, безусловно, не является. Небесное тело правильно называть затмившимся, когда из-за вмешательства другого и более близкого светила оно временно скрывается из виду. Звезда или планета, скрытая таким образом телом Луны, например, называется «покрытой». Солнце правильно называть затмившимся, когда новолуние при определенном соединении встает между нами и ним и временно перехватывает его лучи. То, что опять же, ради удобства, называют затмением Луны, на самом деле вовсе не является затмением, по крайней мере, насколько это касается земного наблюдателя; было бы более строго правильно называть это просто лунным потемнением. Временное появление Венеры и Меркурия в виде круглых и четко очерченных черных пятен на солнечном диске до сих пор всегда и очень правильно называлось на языке астрономов «прохождением» конкретной планеты по имени, например, «прохождение Венеры» или «прохождение Меркурия»; и нет причин менять этот термин, ибо он выразителен и верен, чего слово «затмение», примененное к такому соединению, безусловно, не является.

Как бы это ни называлось, однако — затмение или прохождение — мы были разочарованы тем, что не смогли увидеть упомянутое явление в этот раз. Хотя мы исправно находились на своем посту с рассвета до минуты, рассчитанной для последнего контакта планеты с солнечным диском, мы не смогли получить ничего, кроме самого мимолетного проблеска даже более крупного светила, и, конечно, обнаружение черного, похожего на пуговицу диска самой планеты в таких обстоятельствах было совершенно исключено. Разочарование, однако, было менее досадным для нас в этом случае из-за того, что нам уже выпала честь наблюдать все фазы подобного соединения от начала до конца 12 ноября 1861 года. Следующее видимое прохождение Меркурия состоится только 6 мая 1878 года — через десять лет. В течение нынешнего столетия будет еще несколько прохождений, невидимых, однако, в нашей стране и на континенте Европы; но которые, вероятно, доставят много радости многим нетерпеливым наблюдателям на всем протяжении южноамериканского континента и в целом на островах Тихого океана.

И у нас здесь, по крайней мере, ночь с 13 на 14-е число ничем не была более благоприятной для наблюдения, чем тусклое облачное утро 5-го числа. Ночь была тихой и бездождливой, конечно, но тяжелая непроницаемая масса темно-серых облаков, настолько низких, что окутывала все горные вершины вокруг, заслоняла небосвод от горизонта до горизонта, от заката до рассвета, так что ни один метеор не мог быть увиден даже самым зорким глазом, даже если бы над этой пеленой облаков зрелище было самым блестящим и великолепным из всех возможных. Однако из того факта, что в нескольких местах, широко удаленных друг от друга, откуда мы получили сообщения по этому вопросу и где небо было в изобилии ясным и безоблачным на всем протяжении, не было замечено необычного появления метеоров, вероятность заключается в том, что мы в этот раз пропустили их в нашей стране либо потому, что они вошли в контакт с нашей атмосферой в дневное время, когда, конечно, они были бы невидимы, либо, что более вероятно, потому, что наш контакт в этом году с метеоритным кольцом был самым незначительным и пришелся на тот его сегмент, где метеорные тела наименее многочисленны, и таким образом мы должны терпеливо ждать, пока снова не промчимся сквозь него в самой плотной его части, прежде чем сможем надеяться на такой великолепный метеорный дождь, который изумил и восхитил нас всех в 1866 году. Только в Оксфорде, насколько это касается нашей страны, было что-то похожее на метеорный дождь в этот раз, и даже там зрелище, кажется, было слишком слабым и неинтересным, чтобы привлечь большое внимание. Однако из Нью-Йорка в нашу страну дошли сведения, что над этим городом и над Штатами в целом метеорное зрелище утром 14-го было действительно очень великолепным, хотя из-за того, что утро было уже в разгаре, прежде чем оно началось, его видели меньше людей в целом, чем в некоторые предыдущие разы. Погода у наших трансатлантических кузенов, кажется, была всем, что можно было пожелать, так как утверждается, что «астрономы и другие смогли провести очень полные наблюдения». Самое худшее в нашем островном положении в отношении астрономических дел — это крайняя неопределенность, с которой можно проводить что-то вроде непрерывного наблюдения. Шансы всегда двадцать к одному, что в Великобритании, в любой заданный час в любом заданном месте, погода будет такой, что сделает наблюдение небесного явления невозможным или, по крайней мере, частичным и неудовлетворительным. Одно, по крайней мере, теперь довольно верно — что ежегодно, и в дату, которая приходится где-то между закатом 13-го и рассветом 14 ноября, мы можем уверенно ожидать больших или меньших появлений этих метеорных тел, и единственное, что может помешать интересному пиротехническому представлению, — это неблагоприятное состояние погоды в момент, когда мы больше всего обеспокоены тем, чтобы небо было ясным и безоблачным.

Мистер Хаггинс, чьи исследования с помощью спектроскопа уже сделали его имя знаменитым, недавно представил Королевскому обществу очень интересный доклад, в котором приводится отчет о спектральном анализе одной из комет меньшего и более обычного класса, которая была видна в течение короткого времени в июне прошлого года. Избегая технических подробностей, которые могли бы быть неинтересны некоторым из наших читателей, мы можем просто упомянуть, что при исследовании ядра этой кометы с помощью спектроскопа мистер Хаггинс обнаружил, что оно разлагается на три широкие «полосы», точно такие же, как результаты, полученные при исследовании с помощью того же удивительного инструмента такого углерода, который образуется после пропускания электрических искр через олефиновый газ. Вывод, к которому пришел мистер Хаггинс, заключается в том, что ядро упомянутой кометы состояло исключительно из испаренного углерода. Этот доклад мистера Хаггинса в целом является весьма интересным, и, возможно, мы скажем о нем что-то еще в будущем.

Ниже приводится перевод — несколько вольно изложенный — старой ирландской или сент-килдской песни, с этого уединенного островного дома пары десятков выносливых жителей, и, по всем отзывам, счастливого и гостеприимного народа, которые с неугасимой любовью цепляются за свою одинокую скалу, как если бы она была совершенным раем, пусть даже окруженным океаном и избиваемым штормами —

«Расположенный далеко посреди меланхоличного моря».

За исключением другого образца, приведенного в небольшой коллекции гэльских песен, отредактированной покойным преподобным мистером Маккаллумом из Арисайга, оригинал следующей песни — единственная сент-килдская песня, которую мы встречали. Наша копия была получена таким образом: несколько лет назад мы обедали на борту таможенного крейсера Ее Величества «Харриет», капитан Макаллистер. Сойдя на берег в прекрасную лунную ночь, один из матросов, гребших нашу лодку, спел эту песню, которую мы без колебаний сразу объявили имеющей сент-килдское происхождение, что матрос признал, сказав, что он подхватил ее много лет назад от старухи, которая провела некоторое время на острове. О мелодии мы можем вспомнить только то, что это был дикий, неровный своего рода напев, сильно отличающийся от мягких низких мелодий, на которые по большей части поются наши материковые песни, с рефреном или бременем (представленным нашими александрийскими стихами в каждой строфе), исполняемым пронзительным фальцетом, который был несколько неприятен для слуха, хотя и вполне уместен, вероятно, в обстоятельствах, в которых песня была сочинена, и когда ее пели среди всех окружающих условий изображенной сцены.

Песня девушки с Сент-Килды.

Над скалами, ровно, ровно;

Вниз к расщелинам с криком и толчком, о;

Осторожно держи веревку, сдвигая ее ловко,

С нетерпением, активно, смотри сверху, о.

Храбрый, о храбрый, мой верный возлюбленный, он достоин любви девушки: