«Записная книжка английского едока опиума»

«Опыт о человеке» — тема более тернистая. Когда человек обнаруживает, что его атакуют и защищают со всех сторон и на основе самых разных принципов, он приходит в замешательство. Друзья так же опасны, как и враги. Он не должен бросать вызов ощетинившемуся врагу, если дорожит покоем; он не должен отрекаться от ревностного защитника, даже если тот делает уступки от его имени, которые ему самому не по душе; он не должен оправдывать неприятные фразы в одном направлении, иначе, возможно, он отрекается от самих слов своего «наставника, философа и друга», которого нельзя безопасно обвинить в том, что он первым ввел его в искушение; он не должен оправдывать их в другом направлении, иначе он натолкнется на гнев матери-Церкви, которая вскоре приведет его в чувство покаянием. Длинные посты, без миног, вскоре прижгли бы гордую плоть еретической этики. Поуп поступил мудро, находясь в благопристойной нации и будучи тесно связанным, на принципах верности в условиях политических страданий, с римскими католиками, сказав немногое в свою защиту. Эту защиту, как и любое последующее избиение, которое она могла повлечь за собой для предприимчивого Дон Кихота, он оставил — кротко, но и лукаво, смиренно, но хитро — тем, кого он, по его словам, считал большими философами, чем он сам. Все стороны нашли свою выгоду в этом деле. Поуп спал спокойно; несколько воинственных джентльменов по всей Европе извергали много огненного гнева, выбивая пыль из курток друг друга; а Уорбертон, адвокат, в конечном итоге заработал свое епископство, служа обелению писателя, который был в ужасе, обнаружив, что его сначала растоптали как деиста, а затем возвеличили как защитника веры. Между тем, мистер Шлоссер ошибается в отношении любезности Поупа, когда предполагает, что его признательность лорду Болингброку искренна во всей своей полноте.

О «Гомере» Поупа Шлоссер считает нужным сказать, среди прочих злых вещей, которых он действительно заслуживает (хотя едва ли в сравнении с немецким «Гомером» оглушительного Фосса), «что Поуп положил в карман подписку на «Одиссею», а работу оставил своим подручным». Не лгите, Шлоссер. Никогда больше этого не делайте. Правда, и достаточно позорно, что Поуп (подобно современным подрядчикам железных дорог или займов) отдал на субподряд несколько частей предприятия. Возможно, он был не скуп в условиях своих контрактов. По крайней мере, я знаю людей в наши дни (гораздо лучших художников), которые выполнили бы такие контракты и взяли бы на себя любые штрафы за соблюдение сроков на тридцать процентов дешевле. Но нави и биржевые маклеры, которых сейчас в избытке, тогда были редкостью. Тем не менее, это дело, хотя и не корыстное, было неблагородным в высшем смысле искусства; и никакой анекдот не показывает более остро чувство Поупа относительно механического способа, которым была выполнена его собственная предыдущая доля гомеровского труда. Это было достаточно позорно и не нуждается в преувеличении. Пусть же об этом сообщается правдиво: Поуп лично перевел одну половину «Одиссеи» — дюжину книг он выпек в собственной печи: и если добавить «Батрахомиомахию», его дюжина была чертовой дюжиной. Подмастерье сделал остальные двенадцать; они были регулярно оплачены; регулярно уволены, когда работа была закончена; и ни разу им не приходилось «бастовать за зарплату». Сколько пива было разрешено, сказать не могу. Такова правда этого дела. Так что больше никакого вранья, Шлоссер, если угодно.

Но за всеми этими трудами Поупа остается «Дунсиада», которая является, безусловно, его величайшим произведением. Я не буду в узких рамках, отведенных мне, входить в столь требовательную тему; ибо в данном случае мне пришлось бы сражаться не только против Шлоссера, но и против доктора Джонсона, который полностью исказил природу «Дунсиады» и, следовательно, не мог оценить ее достоинства. Ни он, ни Шлоссер, по сути, никогда не читали более чем несколько отрывков из этой замечательной поэмы. Но злодеяние слишком велико для краткого разоблачения. Отмечу лишь одно из искажений Шлоссера. Он утверждает (не когда прямо говорит о Поупе, а позже, под заголовком Вольтера), что тривиальный и случайный «Храм вкуса» французского автора «показывает, что превосходство в этом виде поэзии было в значительной степени на стороне француза». Давайте услышим причину, пусть даже шлоссеровскую причину, для этого мнения: знайте же, все люди, кого это касается, что «сатира англичанина задевала только таких людей, которые никогда не были бы известны без его упоминания о них, в то время как Вольтер выбирал тех, кто все еще назывался великими, и их соответствующие школы». Люди Поупа, кажется, никогда не были знамениты — люди Вольтера могли перестать быть таковыми, но пока они не перестали; пока они вызывали интерес. А теперь заметьте, как я всажу три пули в эту доску, продырявлю ее так, что течь не заткнуть всеми старыми шляпами в Гейдельберге, и Шлоссеру придется спасаться вплавь. Во-первых, он забывает, что, по его собственному предыдущему признанию, Вольтер, не меньше чем Поуп, «обессмертил множество незначительных лиц»; следовательно, если бы это было какой-то виной, каждый из них одинаково был пойман на этой вине; и какими бы незначительными ни были люди, если их можно «обессмертить», то мы имеем самого Шлоссера, признающего возможность того, что поэтический блеск может создать вторичный интерес там, где изначально его не было. Во-вторых, вопрос о заслугах возникает не из объекта лучника, а из стиля его стрельбы. Не выбор жертв, а выполненная работа — вот что считается. Даже для постоянных неудач это послужило бы преимуществом, тем более для постоянных и блестящих успехов, что Поуп стрелял в объект, не предлагающий достаточной широты мишени. В-третьих, величайшее заблуждение — говорить, что объекты сатиры Поупа были неясны по сравнению с объектами Вольтера. Правда, пример ученого у француза, а именно француз Салмазий, был весьма искусен. Но таким же был и ученый англичанина, а именно англичанин Бентли. Каждый из них был абсолютно без соперников в свое время. Но время Бентли было самым временем Поупа. Человек Поупа даже не поблек; тогда как время Салмазия, по отношению к Вольтеру, прошло более чем полвека назад. Что касается Дасье, «какой Дасье, Безониан?». Муж был сносным ученым, но мадам была жалким подхалимом, годящимся только в помощники учителя в пансионе. Все это, однако, доказывает двойное невежество Шлоссера — во-первых, английских авторов; во-вторых, «Дунсиады»; иначе он знал бы, что даже Деннис, безумный Джон Деннис, был гораздо более умным человеком, чем большинство тех, на кого ссылается Вольтер. Сиббер, хотя и был немного хлыщом, родился блестящим человеком. Аарон Хилл был настолько лучезарен, что даже яд Поупа спадал спонтанно, как дождь с оперения фазана, позволяя ему «подняться далеко вверх вместе с лебедями Темзы» — и, наконец, не будем забывать, что Сэмюэл Кларк Бернет из Чартерхауса и сэр Исаак Ньютон не полностью избежали вкуса кнута; если это скорее умаляет справедливость, а иногда и суждение Поупа, по крайней мере, это способствует показу беспочвенности возражения Шлоссера — что население «Дунсиады», персонажи, наполнявшие ее сцену, были незначительны.

ФОКС И БЕРК.

Было бы, или было бы, если бы мистер Шлоссер сам был более интересным, роскошно проследить его невежество в фактах и безумие его суждений относительно оценки умов на протяжении всего его сравнения Берка с Фоксом. Сила антитезы выявляет в слабую жизнь смысла то, что в своей изоляции смертельно увядало в бессмыслицу. Тьма его «Берка» становится видимой тьмой под мерцанием, которое проникает на нее от отчаянных общих мест этого «Фокса». Фокс изображен точно так же, как он был бы изображен пятьдесят лет назад любым любимым субалтерном клуба вигов, наслаждающимся свободным пастбищем в Девоншир-хаусе. Практикующий читатель хорошо знает, что грядет. Фокс «сформирован по модели древних» — Фокс «прост» — Фокс «естественен» — Фокс «целомудрен» — Фокс «силен»; ну да, в некотором смысле, Фокс даже «силен»: но чтобы почувствовать, что он был таковым, вы должны были слышать его; тогда как сорок лет он молчал. Мы, люди 1847 года, которые можем только читать его, слыша описание Фокса как сильного, склонны вспоминать мистера Фибла из Шекспира среди новобранцев Фальстафа, который также описан как сильный, а именно как «самый сильный Фибл». И, возможно, лучшего описания нельзя было бы придумать для самого Фокса — настолько он был слаб в сути, настолько силен в манере; настолько мощный для мгновенного эффекта, настолько бессильный для потомства. В пифийской ярости своих жестов — в своем визгливом голосе — в своей прямоте цели, Фокс сейчас напомнил бы вам какой-нибудь демонический паровоз на железной дороге, какого-нибудь Короля Огня или Салмонея, который подделал, потому что не мог украсть, молнии Юпитера; шипя, пузырясь, фыркая, дымясь; демонический газ, думаете вы — газ из Ахерона должен питать эту ужасную систему судорог. Но выкачайте воображаемый газ, и, смотрите! это сточная канава. Фокс, как правильно думает мистер Шлоссер, был весь из одного куска — прост в своих манерах, прост в своем стиле, прост в своих мыслях. Никакие воды в нем не мутны от новых кристаллизаций; везде глаз может видеть дно. Никакой музыки в нем, темной от кассандровских смыслов. Фокс, действительно, беспокоит приличных джентльменов «аллюзиями на все науки, от интегрального исчисления и метафизики до навигации!» Фокс скорее позволил бы вас повесить. Берк, с другой стороны, делал все это и другие злодейства, которые заполняют страницу in octavo у Шлоссера; и Шлоссер венчает его злодеяния, обвиняя его, упомянутого Берка (стр. 99), в «утомительной скучности». Среди моих знакомых есть несколько старух, которые думают по этому пункту точно так же, как думает Шлоссер; и они идут дальше, ибо они даже обвиняют Берка в «скучной утомительности». О, горестное горе, а также горестное горе, когда Эдмунд Берк восстает, как гепард или охотничий леопард, спаренный в тигриной охоте с немецким пуделем. Подумать, в милосердном духе, о джунглях — едва ли созерцать, в настроении человечности, непостижимые тростниковые заросли, темные и щетинистые, в которые этот кровавый гепард затащит этого безобидного пуделя!

Но, безусловно, даже наименее философский из читателей, который ненавидит философию «как жабу или аспида», должен осознавать, что там, где новые побеги не прорастают, нет никакой похвалы в том, чтобы быть свободным от мук роста. Там, где расширение безнадежно, мало славы в том, чтобы избежать искажения. И нет никакой вины в том, что богатое брожение винограда должно нарушать прозрачность его золотистых жидкостей. Фоксу нечего было сказать нам нового, и он не занимал положения среди людей, которое требовало бы или даже позволило бы ему сказать что-либо новое. Он был рулевым партии; что ему нужно было делать, хотя казалось, что он отдает приказы, было просто повторять их приказы — «Право руля», — говорила партия; «Есть право руля», — отвечал рулевой. — Но Берк не был рулевым; он был Орфеем, который плыл с аргонавтами; он был их провидцем, видящим в своих видениях больше, чем он сам всегда понимал; он был их стражем в ночные часы; он был их астрологическим толкователем. Кто жалуется на пророка за то, что он немного темнее в речи, чем почтовый справочник? или на того, кто читает звезды, за то, что он иногда озадачен?

Но даже в фактах Шлоссер всегда ошибается. Почтовые справочники не были бы ему полезны; ни мальчики с факелами; ни пылающие бочки со смолой. Он блуждает в тумане, подобном тому, что оседает на берегах Коцита. Он воображает, что Берк при жизни был популярен. Конечно, так естественно быть популярным посредством «утомительной скучности», что Шлоссер, прежде всего, должен верить такой сказке. Берк умер ровно пятьдесят лет назад, следующей осенью. Я помню это время по такому случаю — что мой ближайший родственник вошел в один из дней октября 1797 года в тот самый набор комнат в Бате (Норт-Парейд), из которого шестью часами ранее великого человека вынесли умирать в Биконсфилд. Это, следовательно, видите ли, пятьдесят лет. Теперь, с тех пор, его коллективные труды растут в объеме за счет включения юношеских эссе (таких как его «Европейские поселения», его «Опыт о возвышенном», о «Лорде Болингброке» и т. д.) или (как более недавно) за счет посмертной публикации его рукописей; [9] и все же, с тех пор, несмотря на растущий возраст и растущий объем, они пользуются большим спросом. В это время, полвека спустя после его последнего вздоха, Берк популярен; вещь, позвольте мне сказать вам, Шлоссер, которая никогда раньше не случалась с писателем, по уши погруженным в личную политику. Какую пашню интеллектуальной лавы должен был этот человек смешать с отбросами и шлаком такого тлеющего партийного мусора, чтобы вызвать новую зелень и смеющиеся урожаи, ежегодно увеличивающиеся для новых поколений! Популярен он сейчас, но популярен он не был в своем собственном поколении. И как у Шлоссера хватило наглости сказать, что был? Неужели он никогда не слышал печально известного анекдота, что в один период Берк получил прозвище «обеденный колокол»? И почему? Не как тот, кто приглашал людей на пир своим великолепным красноречием, а как тот, кто подавал сигнал косякам в Палате общин для поиска убежища в буквальном обеде от гнета его философии. Это было, возможно, отчасти насмешкой его противников. И все же должно было быть какое-то основание для насмешки, поскольку на более раннем этапе карьеры Берка Голдсмит независимо сказал, что этот великий оратор

————«продолжал уточнять, И думал убедить, пока они думали обедать».

Я не виню ни одну из сторон. Не следует ожидать от любого популярного органа, чтобы он был терпелив к абстракциям среди интенсивности партийной борьбы и непосредственных необходимостей голосования. Никакой совещательный орган не терпел бы меньше таких философских эксцессов от государственных дел, чем агора Афин или римский сенат. Настолько ошибка была в Берке, а не в Палате общин. И все же, с другой стороны, следует помнить, что интеллект такой объединяющей силы и огромного охвата, как у Берка, не мог, по необходимости природы, воздержаться от таких спекуляций. Чтобы человек достиг отдаленного потомства, иногда необходимо, чтобы он перебросил свой голос к ним огромной дугой — он должен описать параболу — которая, следовательно, поднимается высоко над головами тех, кто рядом с ним, и слышится прохожими лишь невнятно, как пчелы, роящиеся в верхнем воздухе, прежде чем они осядут на месте, пригодном для улья.

Смотрите, следовательно, на неизмеримость заблуждения. Из всех общественных деятелей, которые признанно стоят в первом ряду по блеску интеллекта, Берк был наименее популярен в то время, когда наш слепой друг Шлоссер предполагает, что он убежал со львиной долей популярности. Фокс, с другой стороны, как лидер оппозиции, был в то время домашним термином любви или упрека, от одного конца острова до другого. Для самих детей, играющих на улицах, Питт и Фокс, на протяжении поколения Берка, были почти такими же широкими различиями и таким же боевым кличем, как англичане и французы, римляне и пунийцы. Теперь, однако, все это изменилось. Что касается отношений между двумя вигами, которых Шлоссер так стойко любит искажать,

«Теперь зима нашего недовольства Стала славным летом»

для того интеллектуального властителя, Эдмунда Берка, человека, чей истинный способ власти еще никогда не был по-настоящему исследован; в то время как Чарльз Фокс известен только так, как известно эхо, и для любого реального эффекта интеллекта на это поколение, для чего-либо, кроме «свиста имени», Фокс 1780-1807 годов спит там, где спят песни жаворонков, которые радовали весенние приливы тех лет — спит с розами, которые прославляли красоту их лет. [10]

ЮНИУС

Шлоссер говорит о Юниусе, который для него, как и для многих людей, больше чем полностью загадка загадки, Гермес Трисмегист или средневековый Пресвитер Иоанн. Не только большинство людей не в состоянии решить загадку, но они не имеют представления о том, что именно они должны решить. Я должен сообщить Шлоссеру, что существуют три отдельных вопроса о Юниусе, о которых он, очевидно, не имеет четкого представления и не может, следовательно, иметь много шансов на их решение. Три вопроса таковы: — А. Кем был Юниус? Б. Что вооружило Юниуса силой, столь необъяснимой в наши дни над общественным мнением? В. Почему, фактически использовав эту силу и получив под своей маской гораздо больше, чем он когда-либо надеялся получить, этот Юниус не выступил вперед в своем собственном лице, когда всякая юридическая опасность давно миновала, чтобы претендовать на отличие, которое для него (среди самых тщеславных людей) должно было быть дороже его сердечной крови? Два вопроса, Б и В, я исследовал в прошлые времена, и я не буду здесь повторять свои объяснения, кроме как сказать, в отношении последнего, что причина, по которой автор не заявил права на свою собственную собственность, была такова, потому что он не осмелился; потому что для него было бы позором признать себя Юниусом; потому что это раскрыло бы преступление и опубликовало бы преступление в его собственной более ранней жизни, за которое многих людей ссылают в наши дни, и за меньшее, чем которое многих людей в прошлые дни вешали, ломали на колесе, сжигали, сажали на виселицу или сажали на кол. Сказать, что он подглядывал и подслушивал у замочных скважин своего хозяина, — это ничто. Не только замочными скважинами он пользовался, но и ключами; он манипулировал печатями своего хозяина; он совершал кражи; не как храбрый человек, рискующий жизнью на большой дороге, а мелкие кражи — кражи в жилом доме — кражи при возможностях конфиденциальной ситуации — преступления, которые ранее, во времена Юниуса, наш кровавый кодекс никогда не прощал злодеям низкого происхождения. Юниус был в ситуации Лары лорда Байрона, или, потому что Лара — это плагиат, Крейтцера Гарриет Ли. Но этот человек, потому что у него были деньги, друзья и таланты, вместо того чтобы отправиться в тюрьму, отправился на прогулку на континент. С континента, в полной безопасности и во владении otium cum dignitate, он вел переговоры с правительством, которое он встревожил, опубликовав секреты, которые он украл. Он преуспел. Он продал себя с большой выгодой. Куплен и продан он был; и, конечно, понимается, что если вы покупаете мошенника, и прямо в счет его мошенничеств, вы тайно обязуетесь не вешать его. «Честь светла!» Лорд Баррингтон, конечно, мог бы обвинить Юниуса в Олд-Бейли и имел причину желать сделать это; но Георг III, который был участником переговоров, и все его министры сказали бы с приступами смеха: «О, ну же, мой лорд, вы не должны этого делать. Ибо, поскольку мы договорились о цене, чтобы отправить его в качестве члена совета в Бенгалию, вы ясно видите, что мы никак не могли повесить его до того, как выполнили нашу сделку. Тогда это правда, мы могли бы повесить его после того, как он вернется. Но, поскольку человек (будучи умным человеком) имеет справедливый шанс в промежутке дослужиться до генерал-губернатора, мы предлагаем вашему вниманию, лорд Баррингтон, было бы ли для государственной службы вешать его превосходительство?» Фактически, он, вероятно, мог бы быть генерал-губернатором, если бы его плохой характер не одолел его. Если бы он не поссорился так злобно с мистером Гастингсом, десять к одному, что он мог бы, хорошо разыграв свои карты, сменить его. Как было, после получения огромной зарплаты, он вернулся в Англию — не генерал-губернатором, конечно, но все же без страха быть повешенным. Вместо того чтобы повесить его, подумав, правительство дало ему красную ленту. Он представлял округ в парламенте. Он был авторитетом по индийским делам. Его ласкала партия вигов. Он сидел за столами хороших людей. Он произносил тосты — чувства Джозефа Сёрфейса на званых обедах — «Человек, который предает» [что-то или другое] — «человек, который прокрадывается в» [портфели других людей, возможно] — «есть» — ай, кто он? Почему он, возможно, рыцарь Бани, имеет роскошный особняк на площади Сент-Джеймс, умирает полный лет и чести, имеет помпезные похороны и боится только такой эпитафии, как эта — «Здесь лежит, в красной ленте, человек, который построил великое процветание на основе великого мошенничества». Я тяжело жалуюсь на мистера Тейлора, очень способного разоблачителя Юниуса, за то, что он моргает на все вопросы Б и В. Именно он решил вопрос А, так что он никогда не будет вновь открыт человеком здравого смысла. Человек, который сомневается, после реального чтения работы мистера Тейлора, не только болван, но и неисправимый болван. Это правда, что несколько человек, среди них лорд Брум, которого Шлоссер (хотя ненавидя его и пиная его) цитирует, все еще выражают скептицизм. Но причина очевидна: они не читали книгу, они только слышали о ней. Они не знакомы с самыми сильными аргументами и даже с природой доказательств. [11] Лорд Брум, действительно, обычно считается рецензентом книги мистера Тейлора. Это может быть: это вполне вероятно: что я отрицаю, это вовсе не то, что лорд Брум рецензировал мистера Тейлора, а то, что лорд Брум читал мистера Тейлора. И нет большого удивления в этом, когда мы видим профессиональных писателей по предмету — громоздких писателей — писателей Ответов и Опровержений, обходящихся без всей книги мистера Тейлора, отдельные абзацы которой заставили бы их отменить свои собственные. Возможность скептицизма, после реального чтения книги мистера Тейлора, была бы самым сильным примером в истории пословицы Санчо, что человек «хотел лучшего хлеба, чем сделанный из пшеницы» — была бы старым случаем, возобновленным от схоластических ворчунов, «что некоторые люди не знают, когда им ответили». Они получили свой quietus, и они все еще продолжают «бормотать» с возражениями, давно отброшенными. Фактически, не слишком сильно будет сказать — и главный судья Даллас сказал что-то подобное — что если мистер Тейлор не прав, если сэр Филип Фрэнсис не Юниус, то ни один человек еще не был повешен на достаточных доказательствах. Даже признание не является абсолютным доказательством. Даже признаваясь в преступлении, человек может быть сумасшедшим. Ну, но по крайней мере видеть — значит верить: если суд видит, что человек совершает нападение, разве этого не будет достаточно? Вовсе нет: глазные иллюзии в самом большом масштабе обычны. Что такое суд? У юристов нет лучших глаз, чем у других людей. Их физика часто не в порядке, и целые города, как известно, видели вещи, которые не могли иметь существования. Теперь, все другие доказательства считаются недостаточными по сравнению с этим пустым видением или пустым признанием. Но я вовсе не уверен в этом. Косвенные доказательства, которые бесконечно умножают свои точки internexus с известными признанными фактами, более впечатляющи, чем прямое свидетельство. Если вы обнаружите парня с большим листом свинца, который многими (а именно семьюдесятью) выступающими углами, который утомительными (а именно тридцатью) входящими углами, подходит к и признает свое сестринское родство со всем, что осталось от свинца на вашей крыше — эта плотная посадка будет весить больше для присяжных, чем даже если бы мой лорд главный судья прыгнул на свидетельскую трибуну, клянясь, что, судебными глазами, он видел бродягу, режущего свинец, пока он сам сидел за завтраком; или даже чем если бы бродяга протестовал перед этим достопочтенным судом, что он действительно резал свинец, чтобы он (упомянутый бродяга) мог иметь горячие булочки и кофе, как и мой лорд, свидетель. Если совокупность доказательств мистера Тейлора не держит воду, то нет никаких доказательств, существующих по любому вопросу, судебному или не судебному, которые будут.

Но я тяжело виню мистера Тейлора за то, что он отбросил весь аргумент, применимый к Б и В; не как какой-то долг, который лежал особенно на нем перед общественным правосудием; но как долг перед целостностью его собственной книги. Эта книга теперь фрагмент; восхитительная в отношении А; но (путем пропуска Б и В) не охватывающая всю область проблемы. Остается, следовательно, неудовлетворенность, которая всегда может возникнуть — не от малейшего allegatio falsi, а от большого suppressio veri. Б, который, при любом другом решении, кроме того, что я предложил, совершенно непонятен, теперь становится достаточно ясным. Воображать тяжелое, грубое, трудолюбивое правительство, серьезно затронутое такой безделушкой, как они посчитали бы выступления на канате стиля, — это просто безумие середины лета. «Держи свой нелепый язык», — сказал бы любой из министров другу, рассуждающему о Юниусе как о мощном художнике стиля — «ты мечтаешь, старик, что эта детская погремушка — это то, что не дает нам спать? Наши глаза устремлены на что-то другое: этот парень, кто бы он ни был, знает то, что он не должен знать; он засунул руку в некоторые из наших карманов: он хороший слесарь, этот Юниус; и прежде чем он достигнет Тайберна, кто знает, какой объем вреда он может причинить себе и партнерам?» Слух о том, что министры сами были встревожены (что было голой правдой), распространился вниз; но почему не распространилось; и бесчисленные болваны низших кругов, не понимая истинной причины страха, искали ложную в предполагаемых молниях риторики. Молнии оперного театра они были: и странно, что серьезные люди должны воображать газеты, кишащие (как они всегда делали) Публиколами, Катонами, Алджернонами Сиднеями, способными такими тривиальными мелкими выстрелами получить момент внимания от властителей Даунинг-стрит. Те, у кого есть депеши для написания, советы для посещения и голоса Общин для управления, мало думают о Юниусе Бруте. Юниус Брут, который не осмеливается подписаться своим честным именем, предположительно скрывается от своих кредиторов. Тимолеон, который намекает на убийство в газете, можно принять как должное, является производителем писем с просьбой о милостыне. И это мыслимый случай, что банкнота в двадцать фунтов, вложенная на адрес Тимолеона, через газетный офис, могла бы пойти далеко, чтобы успокоить чувства того великого патриота и даже отвести его мстительный кинжал. Эти сорта людей были не тем сортом, чтобы напугать британское министерство. Смеешься над вероятным разговором между старым охотничьим сквайром, приходящим утешить Первого лорда Казначейства, по слуху, что он был охвачен паникой. «Что, конечно, мой дорогой старый друг, ты не боишься Тимолеона?» Первый лорд. — «Да, боюсь». С. Джент. — «Что, боишься анонимного парня в газетах?» П. Л. — «Да, ужасно». С. Джент. — «Почему, я всегда понимал, что эти люди были своего рода обманщиками — живущими на Граб-стрит — или где это было, что Поуп привык говорить нам, что они жили? Конечно, ты не боишься Тимолеона, потому что некоторые люди думают, что он патриот?» П. Л. — «Нет, вовсе нет; но я боюсь, потому что некоторые люди думают, что он взломщик!» В этом качестве только Тимолеон мог стать грозным для кабинетного министра; и в каком-то таком качестве наш друг, Юниус Брут, должен был сделать себя тревожным для правительства. С момента, когда Б должным образом объяснен, он проливает свет на В. Правительство было встревожено — не таким лунным светом, как патриотизм, или мыльным пузырем риторики — но потому что предательство скрывалось среди их собственных домохозяйств: и, если бы дело продолжалось, последствия могли бы быть ужасающими. Но это домашнее предательство, которое объясняет Б, объясняет в то же время В. То самое предательство, которое пугало свои объекты в то время последствиями, которые оно могло породить, пугало бы его автора впоследствии от претензий на его литературные почести воспоминаниями, которые оно могло пробудить. Таинственные раскрытия официальных секретов, которые когда-то вызвали столько констернации в ограниченном кругу и (как французское дело об ожерелье) погрузились в пренебрежение только тогда, когда все ключи казались потерянными для идеального распутывания, возродились бы во всем своем интересе, когда открытие предстало перед публикой, а именно претензия со стороны Фрэнсиса на то, что он написал знаменитые письма, которые должны были в то же время направить сильный свет на истинное происхождение предательских раскрытий. Некоторое удивление всегда существовало относительно Фрэнсиса — как он поднялся так внезапно в ранг и положение: некоторое удивление всегда существовало относительно Юниуса, как он мог так внезапно заснуть как писатель в журналах. Совпадение этого внезапного и необъяснимого молчания с внезапным и необъяснимым индийским назначением Фрэнсиса; необычайная фамильярность Юниуса, которая не совсем избежала внимания, с секретами одного конкретного офиса, а именно Военного офиса; внезапное воспоминание, уверенное вспыхнуть на всех, кто помнил Фрэнсиса, если бы он снова возродился в подозрение, что он занимал ситуацию доверия в том конкретном Военном офисе; все эти маленькие воспоминания начали бы занимать свои места в связанной истории: это и то, сложенные вместе, стали бы ясными как дневной свет; и для острых глаз все еще выживающих врагов — Хорна Тука, «маленького Шамиера», Эллиса, домов Фицроя, Рассела и Мюррея — весь прогресс и катастрофа негодяйства, вероломства и прибылей от вероломства, вскоре стали бы такими же понятными, как любая сказка о полуночном взломе извне, в согласии с злым дворецким внутри, которая когда-либо была просеяна судьей и присяжными в Олд-Бейли, или критически рассмотрена мистером Джоном Кетчем в Тайберне.

Фрэнсис был этим человеком. Фрэнсис был злым дворецким внутри, которого фараон должен был повесить, но которого он одел в королевское одеяние и посадил на лошадь, которая несла его к курульному креслу чести. Настолько его взлом преуспел. Но, как обычно случается в таких случаях, это процветающее преступление впоследствии отомстило само за себя. Справедливым возмездием успех Юниуса, в двух смыслах так чудовищно преувеличенный — преувеличенный романтической переоценкой его интеллектуальной силы через ошибку публики, не допущенной к секрету — и одинаково преувеличенный относительно его политической силы правительством в деньгах за молчание для его будущего подавления, стал тяжелейшим проклятием успешного преступника. Этот преступник жаждал литературного отличия превыше всех других отличий, с детской жадностью, как по чаше бессмертия. И, смотрите! там блестящая безделушка лежала, сверкая в песках одиночества, невостребованная никем; оспариваемая у него (если он решил претендовать на нее) никем; и все же ради своей жизни он не смел коснуться ее. Он стоял — он знал, что он стоял — в ситуации убийцы, который уронил бесценную драгоценность на убитое тело в смертельной схватке со своей жертвой. Драгоценность его! Никто не будет отрицать это. Он может иметь ее за просьбу. Но просить — это его смертный приговор. «О да!» — был бы ответ, — «вот ваша драгоценность, завернутая безопасно в папиросную бумагу. Но вот еще один лот, который идет вместе с ней — никакой покупатель не может разделить их — а именно петля, также завернутая в папиросную бумагу». Фрэнсис, в отношении Юниуса, был в той точной ситуации. «Вы Юниус? Вы тот знаменитый человек, который пропал с 1772 года? И вы можете доказать это? Боже благослови меня! сэр; как долго вы спали: все легли спать. Ну, тогда, вы чрезвычайно умный парень, которому повезло, что его считают в десять раз умнее, чем вы были на самом деле. И также, вы величайший негодяй, который в этот час покоится в Европе неповешенным!» — Фрэнсис умер и не сделал знака. Душевный покой он променял на перо павлина, которое перо, живой или умирая, он не смел водрузить в оперение своей шапки.

СНОСКИ

[1] Даже Поуп, со всем своим естественным и разумным интересом к аристократическому обществу, не мог закрыть глаза на тот факт, что шутка в его устах становилась дважды шуткой в устах лорда. Но все же он не смог осознать то, за что я здесь борюсь, что если шутка случалась промахнуться, из-за несчастья разрыва своего ствола, последствия были бы гораздо хуже для лорда, чем для простолюдина. Существует, видите ли, слепой род компенсации.

[2] Мистер Шлоссер, который говорит по-английски, который прочитал довольно много английского для любой пользы, которую он извлек из него, и который должен иметь острый глаз для английской версии своей собственной книги, после стольких чтений и изучения ее, однако, упустил из виду несколько явных ошибок. Я не имею в виду обвинять мистера Дэвисона в общей неточности. Напротив, он кажется осторожным и в большинстве случаев успешным как дилер с особенностями немецкого языка. Но несколько случаев ошибки я обнаруживаю без необходимости оригинала: они рассказывают свою собственную историю. И одну из них я здесь отмечаю, не только ради ее собственной важности, но из любви к Шлоссеру и путем прибивания его гарантии к прилавку — не совсем как плохой шиллинг, но как легкий. На стр. 5 тома 2, в сноске, которая говорит о Канте, мы читаем о его попытке ввести понятие отрицательного величия в философию. Отрицательное величие! Что за странная птица может быть это? Это ornithorynchus paradoxus? Мистер Шлоссер не был широко пробужден там. Ссылка очевидно на эссе Канта о преимуществах введения в философию алгебраической идеи отрицательных величин. Это один из величайших проблесков Канта в скрытую истину. Если бы только ради достоинств этого мастерского эссе в восстановлении алгебраического значения отрицательной величины [так широко неправильно понятого как отрицание величины, и которое даже сэр Исаак Ньютон истолковал неправильно в отношении ее метафизики], великой была бы услуга, оказанная логике Кантом. Но есть большая. Из этой маленькой брошюры я удовлетворен, была получена изначально немецкая регенерация Динамической философии, ее расширение через идею полярности, безразличия и т. д. О, мистер Шлоссер, вы не gepruft стр. 5 тома 2. Вы пропустили примечания.

[3] «Маленькая няня»: — слово Glumdalclitch, на бробдингнегском, абсолютно означает маленькая няня, и ничего больше. Может показаться странным, что капитан должен называть любую няню Бробдингнега, как бы добра она ни была к нему, таким эпитетом как маленькая; и читатель может вообразить, что Шервудский лес вложил это ему в голову, где Робин Гуд всегда называл свою правую руку «Маленький Джон», не хотя, а прямо потому что Джон стоял семь футов высотой в своих чулках. Но правда в том — что Glumdalclitch была маленькой; и буквально так; ей было только девять лет, и (говорит капитан) «маленькая для своего возраста», будучи едва сорок футов высотой. У нее было время вырасти конечно, но так как у нее было так много сделать, прежде чем она могла догнать других женщин, вероятно, что она оказалась бы тем, что в Уэстморленде называют маленьким жестким — очень маленьким, если вообще, выше, чем обычная английская церковная колокольня.

[4.] «Активность», — Это некоторый знак этого, так же как и более тщательно английского вкуса в литературе, который отличал Стила, что едва ли дважды на протяжении «Спектатора» Шекспир цитируется или упоминается Аддисоном. Даже эти цитаты он имел из театра или дыхания популярного разговора. Обычно, если вы видите строку из Шекспира, безопасно ставить много, что статья Стила; иногда, действительно, случайных авторов; но, почти наверняка, не статья Аддисона. Другой знак превосходства Стила в силе интеллекта — это то, что гораздо чаще в нем, чем в других авторах, сильные мысли выходили вперед; резкие и несоразмерные, возможно, случаю, и никогда гармонично развитые с гениальной грацией Аддисона, но оригинальные и беременные обещанием и предложением.

[5] «Письма Джозефа Мида», опубликованные более двадцати лет назад сэром Генри Эллисом.

[6] Существует мнение, разделяемое многими и ошибочно поддержанное Вордсвортом, будто лорд Сомерс оказал мощную поддержку «Потерянному раю». Он был подписчиком на шестое издание — первое, в котором появились иллюстрации; однако это было за несколько лет до Революции 1688 года, когда он был просто мистером Сомерсом, барристером, не обладавшим никакой реальной властью или возможностями покровительства.

[7] «Мильтон, мистер Джон»: доктор Джонсон в забавной манере выразил свой гнев по поводу некоего книготоргового поденщика, который, получив задание составить указатель, вставил имя Мильтона среди имен на букву «М» под вежливым титулом: «Мильтон, мистер Джон».

[8] «Луи Бабун»: поскольку в наши дни люди не читают ничего, что было написано более сорока восьми часов назад, мне ежедневно приходится напоминать, что самые очевидные аллюзии на события, отстоящие от нашего времени, нуждаются в пояснении. Луи Бабун — это шутливое прозвище, данное Свифтом Людовику Бурбону, то есть Людовику XIV.

[9] «О его рукописях»: и если все, что я слышал, — правда, то кто-то должен ответить за то, что так мало было до сих пор опубликовано. Двумя душеприказчиками Берка были доктор Лоуренс из Докторс-Коммонс, известный в забытые времена член парламента, и Уиндхэм — человек, слишком похожий на Берка гибкостью ума, чтобы о нем можно было говорить в связи с забытыми вещами. Кто из них был виноват, я не знаю. Но мистер Р. Шарп, член парламента, двадцать пять лет назад известный как «Река» Шарп из-за [греч.: aperantologia] своей манеры беседовать, говаривал, что один из душеприказчиков или оба они предлагали ему (реке) огромный дорожный сундук, возможно, «империал» или «солсберийский сапог» (размером с гардероб целой семьи), наполненный рукописями Берка, на простом условии — издать их с надлежащими комментариями. Оксфордский выпускник, а также знаменитый мистер Кристиан Кервен, тогдашний член парламента от Камберленда, в моем присутствии сообщали то же самое. Оксфордский выпускник, в частности, на вопрос о примерном объеме рукописей показал, что не может под присягой судить об их кубическом содержании, но может сказать следующее: засучив рукав, он попытался с помощью тех скудных инструментов, которыми наделила его природа, промерить глубину сундука, но дна, по-видимому, не было; средним пальцем он не смог нащупать дна, ибо натыкался на плотный слой рукописей, под которым, как вы понимаете, могли лежать другие слои ad infinitum. Насколько можно судить, сундук мог быть бездонным.

[10] Человек в положении Фокса, пока он жив, непременно будет привлекать к себе толпы льстецов; и это злая необходимость даже самых независимых газет — раздувать эту толпу. Публика вынуждает их преувеличивать истинные масштабы таких людей, каких мы видим каждый час в наши дни. Те, кто в данный момент меняет или может изменить положение дел в стране, становятся нелепыми идолами в глазах разинувшей рот публики, но с печальной необходимостью быть окончательно растоптанными после того, как их спишут со счетов, если только они не останутся в памяти людей чем-то большим, чем парламентские речи. Постигнутый обычной участью, Фокс при жизни был удостоен комплиментов за свое знание гомеровского греческого, что было шуткой: он знал о Гомере ни больше, ни меньше, чем, к счастью, большинство английских джентльменов его ранга; вполне достаточно, чтобы читать «Илиаду» с неподдельным удовольствием, но слишком мало, чтобы исправить текст хотя бы в трех строках, не выставив себя на посмешище. Чрезвычайная скудость его общих познаний в литературе, английской и французской, видна из писем, опубликованных его секретарем Троттером. Но его фрагмент «Истории», опубликованный лордом Холландом за две гинеи и ныне продаваемый за два шиллинга (не за два пенса, иначе меня обсчитали на 1 шиллинг 10 пенсов), более всего провозглашает скудость его знаний. Он смотрит на Малкольма Лэнга как на великого оракула и, прочитав даже меньше, чем Юм, что не так уж легко, с великой наивностью не может догадаться, откуда Юм черпал свои факты.

[11] Даже в переводе избранных речей Демосфена, выполненном доктором Фрэнсисом, которым лорд Брум, естественно, немного пользовался в своих собственных трудах на эту тему, можно проследить несколько особенностей дикции, которые поражают нас в «Юниусе». Сэр Ф. унаследовал их от отца. И лорду Бруму не следовало упускать их из виду. То же самое можно увидеть в примечаниях к переводу Горация доктора Фрэнсиса. Эти моменты, хотя и не имеющие большого значения сами по себе, становятся гораздо более важными в сочетании с другими. Ответ, который однажды дал мне по этому вопросу один весьма известный издатель, лучше всего подходил для того, чтобы принизить значимость исследования мистера Тейлора в глазах человека, незнакомого с долгой историей этого спора. «Я чувствую, — сказал он, — неопровержимость доводов, приведенных мистером Тейлором. Но беда в том, что я видел так много предыдущих неопровержимых доводов, приведенных в пользу других претендентов». Да, это было бы прискорбно. Но беда для этой остроты заключалась в том, что я, для кого она предназначалась, не будучи в положении человека, незнакомого со спором, и видя каждую страницу этих доводов, знал, что все они (кроме доводов мистера Тейлора) ложны в своих утверждениях; после чего их аргументы не значили ничего.

«АНТИГОНА» СОФОКЛА В ПОСТАНОВКЕ НА ЭДИНБУРГСКОЙ СЦЕНЕ.

Все в наши дни ново. Дороги, например, которые прежде были «от земли земными» и потому тленными, теперь железные и почти бессмертны; трагедии, которые настолько совершенно новы, что ни мы, ни наши отцы за тысячу восемьсот с лишним лет, прошедших с тех пор, как Цезарь оказал нашему маленькому острову честь, высадившись на его берегах, никогда не видели ничего подобного этой «Антигоне»; и, наконец, еще более новы читатели, которые, будучи некогда послушным родом людей, весьма смиренными и почтительными в присутствии греческого ученого, теперь стали неисправимо мятежными; не снимают шляп, пока он к ним обращается; и слушают его или нет, в зависимости от того, кажется ли им, что он говорит разумные вещи или чепуху. Есть, однако, и такие, кто смотрит на все эти новые вещи как на глубоко старые. Но ведь железные дороги — это ново? Нет, вовсе нет. Талос, железный человек у Спенсера, который постоянно бегал вокруг острова Крит, давая мягкие предупреждения и наставления правонарушителям, сбивая их с ног железным цепом, был весьма древним персонажем греческих басен; и общепринятое мнение гласит, что он, должно быть, был критской железной дорогой, называвшейся «Великая кольцевая береговая линия», которая возила судей по их округам для проведения судебных заседаний. «Антигона» же, которая носит свежесть утренней росы и так свежа и росиста в прекрасном облике мисс Фосет, на самом деле начала выглядеть увядающей на афинской сцене и даже «определенного возраста» ко времени смерти Перикла, чей зенит пришелся на 444 год до нашей эры. Наконец, эти современные читатели, столь упорно бунтующие против некогда папской власти греческого языка, они — нет, при рассмотрении, они действительно новы. Древность породила много чудовищ, но ни одного, подобного им.

Правда в том, что это огромное умножение читателей за последние двадцать пять лет изменило преобладающий характер читателей. Меньшинство стало подавляющим большинством: количество нарушило качество. Раньше из каждых пяти читателей по крайней мере четверо были в некоторой степени классически образованными людьми: или, если это слишком громко сказано, если двое из четырех знали «немного латыни и еще меньше греческого», они, как правило, были связаны с теми, кто знал больше, или, в худшем случае, с теми, кто питал большое почтение к латыни и еще большее — к греческому. Если они не все участвовали в службах храма, то все, по крайней мере, разделяли суеверие. Но в наши дни читатели приходят главным образом из класса занятых людей, которых мало заботят предрассудки предков. О латыни они слышали, и некоторые из них знают ее как своего рода полезный трудолюбивый язык, который даже в современные времена породил много полезных книг — астрономических, медицинских, философских и (как замечает миссис Малапроп) дьявольских; но что касается греческого, они думают о нем как о древней мумии: вы тратите бесконечное время на то, чтобы размотать ее старые пыльные пелены, и, когда доходите до конца, что вы находите за свои труды? Женское лицо или младенческое, которое, конечно, не становится лучше от того, что ему три тысячи лет; и, возможно, несколько колосьев пшеницы, украденных из житницы фараона; эта пшеница, когда ее сеют [1] в Норфолке или Мидлотиане, жнут, молотят, мелют, пекут и подвергают всяческим пыткам, дает булочку к завтраку, которая (как заметил мне один шотландский пекарь) «не так уж плоха». Конечно, нет: не совсем «так уж плоха»; не хуже, чем худшие из наших собственных; но все же гораздо больше подходит для стола фараона, чем для нашего.

Я, со своей стороны, стою на перешейке, соединяющем меня на одном конце с бунтарями против греческого языка, а на другом — с теми, против кого они бунтуют. С одной стороны, мне, пропитанному до мозга костей античными предрассудками, кажется шокирующим, что греческий язык в неограниченных количествах не должен обеспечивать ограниченную привилегию говорить чепуху. Неужели угасло всякое почтение к старым, увитым плющом и изъеденным червями вещам? Конечно, если ваша собственная бабушка читает лекции по морали, что, возможно, она время от времени и делает, она добьется от вас почтения благодаря своему бабушкиному статусу, чего благодаря своей этике, возможно, и не добилась бы. Быть хорошим эллинистом — значит теперь быть увядающим властителем; своего рода призрачным Великим Моголом, сидящим в Дели, с английским сипаем, сидящим у него на плечах. В сравнении с «мастером всех наук» в наши дни самый искусный эллинист становится тем, чем давно стал «мастер сентенций» в соревновании с политическим экономистом. И все же, будьте уверены, читатель, что все «логии», до сих пор крещенные — оология, ихтиология, орнитология, конхология, палеодонтология и т. д., — не предоставляют таких рудников труда, как греческий язык, если его тщательно исследовать. «Митридат» Аделунга, дополненный комментариями Фатера и последующих авторов, насчитывает около четырех тысяч языков и жаргонов на нашей многоязычной земле; не включая кудахтанье домашней птицы, кошачьи концерты, лай, вой, мычание, рев или другие почтенные и древние диалекты, которые, возможно, имеют свои элегантные и вульгарные разновидности, так же как и более гордые формы общения. Но мое впечатление таково, что греческий язык, взятый сам по себе, этот один изысканный язык, рассматриваемый как карьер интеллектуального труда, содержит в себе больше работы, является более истинным piece de resistance, чем все остальные три тысячи девятьсот девяносто девять, вместе с кошачьими концертами в придачу. В этом я на стороне эллиниста и считаю, что его следует почтить небольшим поклоном. И все же, с другой стороны, самый прекрасный звук на этой земле, который поднимается, как оркестр, над всем шумом земли и Вавилонами земных языков, — это истина, абсолютная истина; а самый ненавистный — сознательная ложь. Но ведь существует ложь, более того (что кажется странным), даже лесть в старом неразборчивом поклонении всему, что называется классическим. Но почему люди должны быть льстецами в случаях, где они должны быть бескорыстны? Лесть вырастает из страха или из корыстного интереса. Но что может существовать из того и другого, указывая на старого греческого поэта? Разве не может человек высказать свое свободное мнение о Гомере, не боясь, что его подстережет его призрак? Но не это заставляет его воздерживаться от публикации тайного сомнения, которое подсказывает ему сердце при слышании ложных похвал греческому поэту или похвал, которые, если не ложны, то экстравагантны. Чего он боится, так это презрения своих современников. Пусть только сформируется партия, достаточно значительная, чтобы защитить человека от обвинения в самонадеянности при сбрасывании ига рабской преданности всему, что называется классическим, — пусть это будет партия, сколь угодно малая численно, и бунтарей скоро станет много. Чего боится человек, так это того, чтобы в одиночку противостоять всей буре негодования, реального и притворного. «Гот!», «Вандал!» — слышит он со всех сторон. Разбейте эту бурю, разделив ее, и он встретит ее гнев. «Пусть я буду готом, — бормочет он про себя, — но пусть я не обесчещу себя, притворяясь энтузиазмом, который отвергает мое сердце!»

С самого восстановления наук существовала клика, академический интерес, фракционная лига между университетами, учеными обществами и отдельными учеными, направленная на возвеличивание памятников греческой литературы как чего-то сверхъестественного и совершенно недосягаемого для современников. Франция во времена Людовика XIV, Англия в последней части того времени — фактически каждая страна по мере того, как она становилась утонченной ценой некоторой потери силы, доводила это помешательство до опасного излишества, опасного, как опасны все ложные вещи, и подавляющего устремления гения. Буало, например, и Аддисон, хотя ни один [2] из них не был искусным ученым и ни один из них не был широко начитан ни в одной области классической литературы, повсюду говорят о классиках как о тех, кто общеизвестно и по общему признанию утонченных наций довел функции поэзии и красноречия до того рода безупречной красоты, которая, вероятно, действительно существует в греческой скульптуре. Мало что совершенно в этом мире бренности. Даже молния иногда дает осечку: у Ниагары есть ужасные изъяны, а Монблан можно было бы улучшить веком работы резца рассудительных художников. Таковы работы слепых стихий, которые (бедняжки!) не могут совершенствоваться с опытом. Что касается человека, который может, то скульптура греков в их мраморе, а иногда и в их драгоценных камнях, кажется единственным актом его мастерства, который попал в яблочко цели, к которой мы все стремимся. Не так, с позволения господ Буало и Аддисона, обстоит дело с греческой литературой. Изъяны в ней часто заметны; и вряд ли они будут скрыты в грядущем столетии, как они были скрыты в течение трех последних. Идолопоклонство будет поколеблено: как идолам, некоторым классическим образцам суждено пошатнуться: и я предвижу, без дара пророчества, что скоро на этом поле будет много тружеников — много идолоборцев, которые разоблачат признаки болезни, которые фанатики интерпретировали как силу; и слабости, которая не менее реальна от того, что ученые воображали ее здоровьем, и не менее вредна для общего эффекта от того, что она была неизбежна при случайностях греческого положения.

Между тем, повторяю, что принижать что-либо или обращать взор на пятна не входит в мои нынешние намерения. Да и не могло бы: поскольку единственный раздел греческой литературы, в отношении которого я объявляю себя энтузиастом, — это трагическая драма; и здесь только я сам могу быть вызван как идолопоклонник. Что касается «Антигоны» в частности, то я настолько глубоко чувствую страстную красоту ее положения в связи с ее характером, что давным-давно, в моей собственной работе (еще не опубликованной), имея случай (в качестве увертюры, предваряющей один из разделов) процитировать перед взором читателя главные пышности греческого театра, после призыва к «великолепной ведьме» Медее, я вызываю Антигону на эту призрачную сцену апострофой: «Святая язычница, дочь Бога, прежде чем Бог был познан [3], цветок из Рая после того, как Рай был закрыт; ты, что, оставив все, по чему томится плоть, безопасность и честь, дворец и дом, сделала себя бездомной парией, чтобы бедный король-пария, твой изгнанный отец, не остался без руки, ведущей его во тьме, или голоса, шепчущего утешение в его страдании; ангел, что заставила навсегда уйти славу твоего собственного дня свадьбы, чтобы тот, кто делил с тобой детскую в младенчестве, не остался без почестей похорон; идолопоклонница, но христианская Леди, что в духе мученичества ступала одна по зияющим волнам могилы, убегая от земных надежд, чтобы вечное отчаяние не осело на могиле твоего брата» и т. д. Фактически, хотя все группировки и то, что я назвал бы постоянными позами греческой сцены, величественны, нет ни одной, которая, на мой взгляд, возвышалась бы до такой волнующей грандиозности, как это окончательное откровение через саму Антигону и через ее собственную ужасную смерть той колоссальной беды, которую судьба подвесила над ее домом. Если бы, следовательно, мое дело было главным образом с индивидуальной драмой, я бы нашел мало места для какого-либо чувства, кроме чувства глубокого восхищения. Но мое нынешнее дело иное: оно касается греческой драмы в целом и попытки ее возродить; и его цель — разъяснить, а не хвалить или порицать. Чтобы объяснить это лучше, я опишу две вещи: 1-е, сорт аудитории, к которой я предполагаю обращаться, и 2-е, как вытекающее из этого, особое качество объяснений, которые я желаю сделать.

1-е, что касается аудитории: чтобы извинить тон (который иногда я могу быть вынужден принять) человека, говорящего с позиции знания к другим, не имеющим знания, я прошу понять, что я занимаю эту позицию сознательно, не из тщеславия превосходства над моими читателями, а как компаньон, адаптирующий свои услуги к нуждам тех, кто в них нуждается. Я обращаюсь не к тем, кто уже знаком с греческой драмой, а к тем, кто откровенно признается и (согласно их предположительной оценке) сожалеет о своем незнакомстве с этой драмой. Издателям хорошо известно по замечательным результатам, и это сейчас проявляется во все расширяющемся масштабе, что возникла новая литературная публика, очень отличающаяся от той, что существовала в начале этого века. Аристократия страны всегда была в умеренной степени литературной; меньше, однако, в связи с текущей литературой, чем с литературой вообще — как прошлой, так и настоящей. И это тенденция, естественно поощряемая и укрепляемая в них прекрасными коллекциями книг, накопленными через сменяющиеся поколения, которые так часто встречаются как своего рода наследственный фундамент в загородных особняках нашей знати. Но класс читателей, несравненно более обширный, сформировался внутри торговых сословий наших великих городов и промышленных районов. Эти сословия варьируются в широком масштабе. Высшие классы среди них всегда были литературными. Но интерес к литературе теперь пронесся вниз через огромный диапазон спусков: и этот большой корпус, хотя и самый занятый в нации, тем не менее, имея под своим беспрепятственным командованием такое свободное время, какое они вообще имеют под своим командованием, в конечном итоге способны читать больше, чем даже те, кто, кажется, не имеет ничего, кроме досуга. В справедливости, однако, к знати нашей страны, следует помнить, что их положение в обществе и их богатство, их территориальные обязанности и их различные общественные обязанности в Лондоне, как при дворе, на публичных собраниях, в парламенте и т. д., приносят переполненные требования к их времени; в то время как даже жертвы времени изящным любезностям жизни являются в отношении их положений своего рода вторичными обязанностями. С учетом этих допущений остается верным, что более занятые классы являются основными читающими классами; в то время как из-за их огромного числа они становятся фактически тем органом, который будет все больше и больше навязывать движущейся литературе ее главный импульс и направление. Есть еще одна черта различия среди этого торгового класса читателей: среди аристократии все тщательно образованы, за исключением тех, кто в раннем возрасте идет в армию; из торгового сословия никто не получает тщательного и того, что подразумевается под либеральным образованием, за исключением тех, кто стоит по своим связям в богатейших классах. Так случается, что среди тех, кто не унаследовал, а достиг своих положений, многие люди с тонким и мощным пониманием, искусные в манерах и удивительно информированные, не имея преимуществ в молодости регулярного классического образования, находят (при любом случае, поднимающем такие темы) дефицит, который они не находят по другим темам. Они слишком благородны, чтобы недооценивать преимущества, которые они чувствуют значительными, просто потому, что они были отказаны им самим. Они сожалеют о своей потере. И все же кажется едва ли стоящим, при простой перспективе непредвиденных обстоятельств, которые могут никогда не реализоваться, предпринимать совершенно новый курс обучения для исправления этой потери. Но они были бы рады воспользоваться любой полезной информацией, не требующей изучения. Это те лица, это тот класс, к которому я адресую свои замечания об «Антигоне»; и из их особого положения, предлагающего по всем возвышенным темам соответствующий тон либерального любопытства, возникнет особый характер и направление этих замечаний.

Соответственно, я предполагаю, во-вторых, что это любопытство пойдет по следующему пути: эти лица, естественно, захотят знать, с самого начала, что есть дифференциально интересного в греческой трагедии, в отличие от трагедии Шекспира или Шиллера: в каком отношении и какими средствами греческая трагедия воздействует на нас или призвана воздействовать на нас иначе, чем они; и насколько «Антигона» Софокла была разумно выбрана в качестве особого средства для передачи британским умам первого впечатления и репрезентативного впечатления о греческой трагедии. Настолько в отношении предложенных целей и выбранных средств. Наконец, этим лицам будет любопытно узнать исход такого эксперимента. Пусть цели и средства были плохими или хорошими, каков был фактический успех? И не просто успех в смысле мгновенного принятия полудюжиной аудиторий, которых одни приличия справедливости должны были заставить признать хлопоты и расходы менеджера от их имени; но какова была степень удовлетворения, испытанная студентами афинской [4] трагедии, в отношении их долго лелеемого идеала? Удалось ли представлению реализовать на мгновение ужасающее зрелище афинской сцены? Удалась ли Трагедия, по бессмертному выражению Мильтона,

———пройти величаво В скипетре и мантии?

Или все это, хотя и успешное в отношении того, что было предпринято, было провалом в отношении того, что должно было быть предпринято? Таковы вопросы, на которые нужно ответить.

* * * * *

Первую элементарную идею греческой трагедии следует искать в серьезной итальянской опере. Греческий диалог представлен речитативом, а бурные лирические части, отведенные главным образом, хотя и не исключительно, хору на греческой сцене, представлены страстными ариями, дуэтами, трио, хорами и т. д. на итальянской. И там, с самого начала, возникает вопрос, который лежит на пороге Изящного Искусства — то есть любого Изящного Искусства: ибо если бы взгляды Аддисона на итальянскую оперу имели хоть малейшее основание в истине, не было бы места или возможности для какого-либо способа имитации, кроме того, который принадлежит механическому искусству.

Причина связи Аддисона с этим случаем заключается в том, что он главным образом был тем человеком, который занимался нападками на итальянскую оперу; и эта враждебность возникла, вероятно, из-за его отсутствия чувствительности к хорошей (то есть итальянской) музыке. Но каким бы ни был его мотив для враждебности, единственный аргумент, которым он ее поддерживал, был таков: герой не должен петь на сцене, потому что ни один герой, известный истории, никогда не вызывал гарнизон песней и не менял батарею в полухоре. В этом аргументе кроется незнание самого первого принципа, касающегося любого Изящного Искусства. Во всех них, более или менее прямо, цель состоит в том, чтобы воспроизвести в уме некоторый великий эффект через посредство idem in alio. Idem, то же самое впечатление, должно быть восстановлено; но in alio, в другом материале — посредством какого-то другого инструмента. Например, на римской сцене существовало искусство, ныне полностью утраченное, повествования и, отчасти, драматического представления страстной истории посредством танца, музыкального сопровождения в оркестре и сложной пантомимы исполнителя. Saltavit Hypermnestram, он танцевал (то есть представлял танцем и пантомимой историю) Гипермнестры. Теперь, предположим, человек возразит, что молодые леди, спасая своих юных мужей в полночь от убийства, не могли быть способны на вальс или кадриль, как же это далеко от всей проблемы! Это все еще поиск механической имитации, некоторой имитации, основанной на самом факте; тогда как цель состоит в том, чтобы искать имитацию в тождестве впечатления, извлеченного из другого или даже из невозможного факта. Если человек, взяв намек из римской «Saltatio» (saltavit Andromachen), скажет, что он «просвистит Ватерлоо», то есть свистом, соединенным с пантомимой, выразит страсть и изменения Ватерлоо, было бы чудовищно отказать ему в его постулате на том основании, что «люди не свистели при Ватерлоо». Точно так же: ни большинство людей не сделаны из мрамора, а из материала, настолько отличного, насколько можно себе представить, а именно из эластичной плоти, с теплой кровью, бегущей по ее трубкам; и все же, несмотря на это, скульптор вызовет у вас слезы, выставив в чистом статуарном мраморе на надгробном памятнике двух маленьких детей с их маленькими головками на подушке, спящих в объятиях друг друга; тогда как, если бы он представил их в восковых фигурах, которые все же гораздо больше похожи на плоть, вы бы почувствовали в сцене немного больше пафоса, чем если бы они были показаны испеченными в золоченом прянике. Он выразил idem, идентичную вещь, выраженную в реальных детях; сон, который маскирует смерть, отдых, мир, чистоту, невинность; но in alio, в субстанции, наиболее отличной; жесткой, неэластичной и настолько непохожей на плоть, если судить на ощупь, или глазом, или опытом жизни, насколько можно себе представить. Так и со свистом. Это самое худшее возражение в мире — сказать, что борьба при Ватерлоо не раскрывалась через свист: несомненно, она не раскрывалась; но это и есть само основание искусства человека. Он воспроизведет ярость и движение в том единственном пункте, который вас касается, а именно в эффекте на ваши собственные симпатии через язык, который кажется не имеющим к нему никакого отношения: он поставит перед вами то, что было при Ватерлоо, через то, чего не было при Ватерлоо. Тогда как любая прямая фактическая имитация, основанная на раскрашенных фигурах, одетых в полковые мундиры и работающих от часового механизма через все движения битвы, не была бы никаким искусством в смысле Изящного Искусства, а низким механическим подражанием.