«Наблюдения над безумием и меланхолией»

НАБЛЮДЕНИЯ

НАД

МАНИЕЙ

И

МЕЛАНХОЛИЕЙ:

ВКЛЮЧАЯ

ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ОБ ЭТИХ ЗАБОЛЕВАНИЯХ;

А ТАКЖЕ

СЛУЧАИ ИЗ ПРАКТИКИ;

И ОПИСАНИЕ

ПАТОЛОГИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ

ПРИ

ВСКРЫТИИ.

Джон Хаслам, бывший студент Пембрук-холла, Кембридж; член Королевской коллегии хирургов и аптекарь Бетлемской больницы.

Второе издание, значительно дополненное.

“Of the uncertainties of our present state, the most dreadful

and alarming is the uncertain continuance of reason.”

Dr. Johnson’s Rasselas.

Лондон: отпечатано для Дж. Кэллоу, медицинского книготорговца, Краун-корт, Принсес-стрит, Сохо; Дж. Хейденом, Бриджес-стрит, Ковент-Гарден. 1809.

В знак признательности за многие оказанные милости, как приношение существующей дружбе и дань уважения выдающемуся суждению, с которым он применяет врачебное искусство, проявляя мастерство и широту взглядов, настоящий том почтительно посвящается доктору Томасу Монро, члену Коллегии и врачу Бетлемской больницы.

Предисловие.

Тревожный рост числа случаев безумия, как и следовало ожидать, побудил многих лиц к исследованию этого заболевания — одних ради развития науки, других в надежде на выгоду.

Прошло более десяти лет с момента публикации «Наблюдений над безумием» — пустяковой работы, которую медицинское сообщество оценило выше, чем того заслуживали её внутренние достоинства; настоящий труд скромно представляется вниманию публики как исправленная копия предыдущего с существенными дополнениями, которые обширные возможности Бетлемской больницы предоставили бы более щедро более проницательному наблюдателю.

Провести всесторонний обзор человеческих способностей в их здоровом состоянии, показать их ослабленными естественным увяданием и трансформированными болезнью — это означало бы обладать способностями, на которые я не претендую; это потребовало бы многих томов для изложения и, возможно, большего терпения, чем любое рациональное исследование могло бы ожидать от читателя. Содержание следующих страниц следует поэтому рассматривать как сокращенное изложение и сжатый обзор многолетних наблюдений и практики в учреждении, предоставляющем постоянные возможности и богатый материал для подобных исследований.

Естественно предположить, что среди моих профессиональных знакомых тема безумия часто возникала в качестве предмета обсуждения, и я готов признать, что часто извлекал пользу из их замечаний и предложений; но я был бы неблагодарен, если бы не признал свои особые обязательства перед моим уважаемым другом Энтони Карлайлом, эсквайром, хирургом Вестминстерской больницы, за многие исправления и некоторые сообщения, которые я всегда буду ценить как суждения важные и здравые.

Бетлемская больница, 21 ноября 1808 г.

ОПЕЧАТКИ.

Page 3, line 7, for controverted, read converted. 5, 2, for phrenitic, read phrenetic. 90, 3, for hyatids, read hydatids. 254, in the Table, for manical, read maniacal.

НАБЛЮДЕНИЯ

НАД

МАНИЕЙ и т. д.

ГЛАВА I.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ.

В английском языке нет слова, которое заслуживало бы более точного определения, чем безумие: и если те, кто рассматривал эту тему, имели несчастье не согласиться друг с другом и, следовательно, оставили своих читателей примирять их противоречивые мнения, все же следует признать, что были приложены значительные усилия, чтобы дать ясное и точное объяснение этого термина. Хотя это расхождение во мнениях преобладало относительно точного значения слова «безумие», практикующие врачи достигли достаточного согласия относительно самого явления: так что, увидев безумного человека, как бы ни различались их определения, они легко сходились во мнении, что пациент безумен.

Из этого следует, что само явление, в общем говоря, достаточно ясно и понятно, но термин, который его обозначает, неясен. Возможно, нам помогло бы проследить происхождение этого слова, чтобы обнаружить его первоначальное значение и показать, исходя из его смысла, причину его появления.

Если читатель, как это принято сейчас, обратится к словарю Джонсона за значением и этимологией этого слова, он обнаружит, что доктор выводит его как из англосаксонского ʓemaaძ, так и из итальянского matto, но не дает никакого значения в качестве причины его использования. Слово изначально готское и означало гнев, ярость [mod]. Это правда, что мы теперь превратили o в a и пишем слово mad (безумный), но в древности использовалось mod.

«Yet sawe I MODNESSE laghyng in his rage.» Чосер. «Рыцарский рассказ», изд. 1561 г., стр. 6.

Существует столь большое сходство между гневом и неистовым безумием, что ничто не могло бы с большей вероятностью привести к принятию этого термина. Доктор Беддос, который, по-видимому, исследовал тему безумия глазами просвещенного философа, решительно придерживается этого мнения; он говорит («Гигиея», № 12, стр. 40): «Безумный (mad) — одно из тех слов, которые означают почти всё и ничего. Сначала оно, я полагаю, применялось к приступам ярости; и когда люди стали достаточно цивилизованными, чтобы быть способными к безумию, их безумие, я полагаю, должно было быть неистового рода, поскольку у необразованных людей интенсивные чувства, по-видимому, регулярно выражаются бурно».

Таким образом, «безумие» — это не сложная идея, как предполагалось, а сложный термин для всех форм и разновидностей этого заболевания. Наш язык обогатился другими терминами, выражающими это состояние, каждый из которых имеет точное значение. «Делирий» (delirium), который мы заимствовали из латыни, просто означает «выход из борозды» (de lira), так что человек в состоянии делирия — это тот, кто сходит с пути, по которому обычно следует, подобно тому как это происходит при отклонении в процессе пахоты. «Crazy» (помешанный) мы заимствовали из французского ecrasé — раздавленный, сломленный: мы до сих пор используем то же значение и говорим, что такой человек «треснул» (crack’d). «Insane» (душевнобольной), «deranged» (расстроенный) или «disarranged» (беспорядочный), «melancholic» (меланхоличный), «out of one’s wits» (лишившийся рассудка), «lunatic» (лунатик), «phrenetic» (френетик) или, как мы его исказили, «frantick» (неистовый), не требуют объяснения. «Beside one’s self» (вне себя), вероятнее всего, возникло из веры в одержимость дьяволом или злым духом.

Важность исследования первоначального значения слов должна быть очевидна, если учесть, что закон этой страны уполномочивает лиц медицинской профессии заключать и подвергать дисциплинарным мерам тех, к кому можно справедливо применить термин «безумный» или «лунатик». Вместо того чтобы пытаться найти безошибочное определение безумия, что, как я полагаю, невозможно, поскольку это попытка вместить в несколько слов широкий спектр и изменчивый характер этого расстройства-Протея, гораздо больше пользы было бы получено, если бы можно было точно определить обстоятельства, при которых оправдано лишение человека свободы.

Другое препятствие для точного определения безумия возникает из различных гипотез, которые выдвигались относительно сил и операций человеческого разума, а также из нечеткости и неустойчивого состояния терминов, которыми его следует определять.

Прежде чем рассматривать интеллект в расстроенном состоянии, возможно, будет ожидаться, что должна быть изложена некая система человеческого разума в его совершенном и здоровом состоянии. Будет считаться необходимым установить, в чем состоит здравомыслие интеллекта, и четко обозначить некую фиксированную точку, отклонения от которой должны составлять болезнь.

Обладать глубоким знанием природы, степени и правильности человеческих способностей — это особенно важно для того, кто берется писать о них в их болезненном состоянии; и с юридической точки зрения крайне важно, чтобы практикующий врач был способен установить состояние пациента как отклонение от того, что является разумом.

Трудность предложения удовлетворительной теории человеческого разума, должно быть, ощущалась каждым, кто касался этой тонкой струны со времен Аристотеля, и неудача должна ожидаться у того, кто пытается это сделать: тем не менее, попытка похвальна, и неудача не связана с позором. Любой вклад в иллюстрацию того, какими силами разума мы обладаем, как на нас воздействуют внешние обстоятельства при приобретении знаний и каким образом мы используем эти знания для целей жизни, должен быть встречен с непредвзятостью.

Исследования такого рода обычно проводились путем комментирования многочисленных и противоречивых авторитетов, которые рассматривали метафизические темы; эти лица, как бы они ни расходились во многих пунктах, по-видимому, довольно единодушно согласны в том, что человеческий разум обладает определенными способностями и силами: такими как воображение, суждение, разум и память. Они, по-видимому, рассматривают их как своего рода департаменты или канцелярии разума и поэтому классифицируют людей в соответствии с превосходством или преобладанием этих сил. Об одном человеке говорят, что он отличается блеском своего воображения; о другом — твердостью суждения; о третьем — остротой разума; а о четвертом — быстротой и точностью своей памяти.

Насколько я наблюдал относительно человеческого разума (и я говорю с большой нерешительностью и неуверенностью), он не обладает всеми теми силами и способностями, которыми гордыня человека сочла нужным его наделить. Благодаря нашим чувствам мы способны знакомиться с объектами и способны вспоминать их в большей или меньшей степени; остальное, по-видимому, является лишь уловкой языка.

Если бы разум был действительно способен на операции, приписываемые ему, и обладал этими силами, он неизбежно был бы способен создать язык, выражающий эти силы и операции. Но дело обстоит иначе. Язык, который характеризует разум и его операции, был заимствован из внешних объектов; ибо разум не имеет языка, свойственного только ему. Несколько примеров достаточно проиллюстрируют это положение. Совершив проступок, естественно сказать, что разум чувствует раскаяние и печаль.

«Contrition» (раскаяние) происходит от cum и tero — тереть вместе, что никак не может иметь отношения к операциям разума, который неспособен тереть свои идеи или понятия друг о друга. Раскаяние — это фигуральное выражение, и, возможно, может означать акт стирания пятна порока или стачивания трением выступов греха.

Если бы мы проанализировали слово «Sorrow» (печаль), которое считается ментальным чувством, мы обнаружили бы, что оно перенесено из телесного страдания: ибо разум неспособен создать термин, правильно выражающий его состояние, и поэтому возникла необходимость заимствовать его из «soreness» (болезненности) тела. — См. «Развлечения Перли» г-на Тука, том II, стр. 207, где «sore», «sorry» и «sorrow» ясно показаны как одно и то же слово.

Принято говорить о человеке с точным восприятием и о другом, у которого есть грандиозные и светлые концепции человеческой природы. «Perception» (восприятие) — от per и capio — брать, захватывать, схватывать через посредство органов чувств. Но брать, захватывать и схватывать — это операции руки, и только с большой натяжкой могут быть приписаны разуму.

Г-н Дугалд Стюарт, самый вдумчивый и интеллигентный из современных метафизиков, сказал: «Под концепцией я подразумеваю ту силу разума, которая позволяет ему сформировать понятие об отсутствующем объекте восприятия или о ощущении, которое он чувствовал ранее». — «Элементы философии человеческого разума», 8-й том, стр. 133.

Это определение означает просто память; и, внимательно прочитав всю главу, читатель в этом убедится. «Conception» (концепция), от cum и capio, была применена к разуму из физического смысла охвата, понимания или, вероятно, из понятия о том, что субъект был оплодотворен. Можно заметить, что эти три термина, которыми объяснялась концепция, все были применены к ментальной операции.

Слова «reason» (разум) и «reasoning» (рассуждение), я полагаю, в большинстве языков строго подразумевают нумерацию, расчет, пропорцию; латинские ratio, ratiocinor, ratiocinator являются достаточными примерами. Любопытное совпадение между латинским ratio и готским rathjo, вместе с некоторыми уместными и интересными наблюдениями, можно увидеть в «Glossarium Svio-gothicum» Ире, стр. 393, ст. Rækna. Поскольку мы теперь признаем науку о числах самой чистой системой рассуждения, системой, с которой согласны все люди, и столь непохожей на медицину, политику и богословие, относительно которых существует постоянное и враждебное разнообразие мнений, это придает некоторую силу аргументу. Действительно, г-н Локк, который почти олицетворяет разум, после того как мучительно просеял этот вопрос, по-видимому, придерживается того же образа мыслей: он говорит: «Разум, хотя он проникает в глубины моря и земли, возвышает наши мысли до звезд и ведет нас через огромные пространства и большие комнаты этого могучего строения, все же он далеко не достигает реальных пределов даже телесного бытия; и есть много случаев, когда он подводит нас: как,

«Во-первых: он совершенно подводит нас там, где подводят наши идеи: он не делает и не может распространяться дальше, чем они, и поэтому, где бы у нас не было идей, наше рассуждение останавливается, и мы находимся в конце нашего расчета: и если в любое время мы рассуждаем о словах, которые не означают никаких идей, это только о тех звуках, и ни о чем другом.

«Во-вторых: наш разум часто озадачен и находится в замешательстве из-за неясности, путаницы или несовершенства идей, над которыми он работает; и там мы вовлечены в трудности и противоречия. Таким образом, не имея никакого совершенного представления о наименьшем расширении материи, ни о бесконечности, мы находимся в замешательстве относительно делимости материи; но имея совершенные, ясные и отчетливые представления о числе, наш разум не встречает никаких таких неразрешимых трудностей в числах и не находит себя вовлеченным в какие-либо противоречия относительно них». — Works, 4-й том, том I, стр. 431.

Вряд ли может быть необходимо дольше утомлять терпение читателя, возвращаясь к этимологии тех терминов, которые считались значимыми для разума и его операций. Каждый сможет достаточно развить воображение, рефлексию, комбинацию [как применительно к идеям, означающую амальгаму двух в одну], абстракцию [см. г-на Тука, со стр. 15 по 426, том II] и множество других; и показать, что они возникли из физических объектов и обстоятельств, которые нас окружают, и независимы от любой операции, которую выработал разум.

Но поскольку безумие, некоторыми, исключительно считалось болезнью воображения, а другими — дефектом суждения; рассматривая их как отдельные и независимые силы или способности интеллекта; безусловно, стоит труда поинтересоваться, существовали ли когда-либо такие состояния разума как первоначальные и несвязанные расстройства. Что касается воображения, здесь может быть мало трудностей; однако это настолько вовлечет суждение и память, что будет нелегко установить различие. Если сапожник вообразит себя императором, это предположение можно назвать возвышенным полетом или обширным растяжением воображения, но это также большой дефект в его суждении — считать себя тем, чем он не является, и это, безусловно, равный провал его памяти — забыть, кто он есть на самом деле.

Попытавшись привести некоторые причины для несогласия с общепринятыми мнениями относительно различных сил разума, может быть уместно кратко заявить, что, исходя из того, как мы приобретаем знания, человеческий разум, по-видимому, состоит из суммы индивидуальных восприятий: что в той мере, в какой мы останавливаемся глазом, ухом или осязанием на любом объекте (что называется вниманием), мы с большей вероятностью познакомимся с ним и сможем запомнить его. По большей части мы помним эти восприятия в той последовательности, в которой они были представлены, хотя впоследствии они могут быть иначе отсортированы в зависимости от обстоятельств.

Разумы обычных людей вполне довольствуются тем, чтобы выдавать свои идеи в том порядке, в котором они были получены; и, не обнаружив необходимости применять их к общим темам, они обычно в мельчайших подробностях точны в изложении того, что наблюдали. Такие люди рассказывают историю со всеми связями времени и места; связанными с присутствовавшими лицами, их положением, состоянием здоровья и огромным разнообразием связанных деталей; и эти люди, какими бы утомительными они ни были, обычно дают наиболее правильный отчет. С другой стороны, те, кто является деловыми людьми и имеет много чего сообщить в заданном пространстве, вынуждены вычитать более существенные обстоятельства из общего повествования и представлять их как сумму. Именно таким образом слова, изначально значительной длины, были сокращены для удобства быстроты, и из этой необходимости использовалось стенографическое письмо.

Поскольку наука арифметики состоит в прибавлении к данному числу или вычитании из него, так и человеческий разум, по-видимому, способен исключительно добавлять к своему запасу идей или отделять от него, как может побуждать удовольствие или принуждать необходимость.

Язык, представитель мысли, несет ту же конструкцию; и любопытно заметить при исследовании его сокращений, что те слова, которые служат для соединения идей (союзы) и которые, как предполагалось, отмечают определенные операции интеллекта, позы разума и повороты мысли, имеют лишь силу и значение «добавить» или «вычесть».

Безумие теперь обычно делится на манию и меланхолию, но раньше его распределения были более многочисленными. Парацельс, говоря об этой болезни, говорит: «Vesaniæ hujus genera quatuor existunt: primi Lunatici vocantur: secundi Insani: tertii Vesani: quarti Melancholici, Lunatici sunt qui omnem suum morbum ex Luna accipiunt, et juxta eam sese gerunt ac moventur. Insani sunt, qui malum id ab utero materno hauserunt, veluti hæreditarium, uno subindè insaniam in alterum transferente. Vesani sunt, qui a cibis ac potibus ita inficiuntur ac taminantur, ut ratione sensuque priventur. Melancholici sunt, qui ex intimæ naturæ vitio a ratione deturbantur, et ad vesaniam precipitantur». Парацельс, однако, считает, что можно добавить пятый род. «Ad quatuor hac genera genus insuper aliud quodammodo annumerari potest, videlicet obsessi, qui a diabolo variis modis occupari solent». — Paracelsi Opera, folio, том I, фолио 572.

Идея быть осажденным, окруженным или одержимым дьяволом была раньше очень излюбленным понятием и дошла до нас через авторитет, который нас учат почитать: действительно, это до сих пор мнение многих безобидных и верующих людей, некоторые из которых приложили значительные усилия, чтобы убедить меня, что неистовые и озорные маньяки в Бедламе находились под властью этого вкрадчивого духа. Они использовали один аргумент, который, казалось бы, имеет значительный вес, а именно, что самые ужасные преступления, как указано в наших обвинительных актах (к чести человеческой природы), были совершены по наущению дьявола: и они также пытались объяснить, как один покойный и исключительно успешный практик, благодаря союзу святого сана с совершенным медицинским мастерством, был способен вылечить девять лунатиков из десяти, что, безусловно, до сих пор не было объяснено.

Парацельс, который рассматривал эту тему с необычайной серьезностью и заботой, придерживается мнения, что дьявол входит в нас примерно так же, как личинка попадает в фундук. — См. Fragmentum Libri Philosophiæ de Dæmoniacis et Obsessis, том II, стр. 460.

Чтобы завершить эту часть темы и показать состояние веры в тот период, я возьму на себя смелость извлечь часть из 11-й главы «Extravagantes» доктора Эндрю Бурда, которая «показывает демонического человека, который одержим дьяволом или дьяволами».

«Demoniacus или Demoniaci — это латинские слова. На греческом он называется Demonici. На английском он называется он или они, которые безумны и одержимы дьяволом или дьяволами, и их свойство — причинять вред и убивать себя, или же причинять вред и убивать любую другую вещь, поэтому пусть каждый человек остерегается их и держит их в надежном заключении».

Причина этого дела.

«Это дело превосходит все виды болезней и недугов, и это страшная и ужасная вещь — видеть, что дьявол или дьяволы должны иметь такую большую и такую великую власть над человеком, как это указано о таких людях много раз в Евангелии, особенно в IX главе от Марка. Христос, посылая своих учеников проповедовать слово Божье, давая им силу делать больных людей здоровыми, хромых — ходить, слепых — видеть и т. д. Некоторые из них подошли к человеку, который был одержим дьяволами, и они не могли сделать его здоровым. Короче говоря, Христос сделал его здоровым. Ученики Христа спросили его, почему они не могли сделать одержимого дьяволами человека здоровым. И Иисус Христос сказал им: этот род дьяволов не может быть изгнан иначе, как молитвой и постом. Здесь следует отметить, что в наши дни немногие или вообще никто не заботится о молитве или посте, не обращая внимания на слова Божьи; в этом деле я боюсь, что такие люди одержимы дьяволом, хотя они не являются совсем безумными, и чтобы показать далее о демонических людях, которые являются совсем безумными. В первый раз, когда я жил в Риме, была дворянка из Германии, которая была одержима дьяволами, и ее привезли в Рим, чтобы сделать здоровой. Ибо в пределах церкви Святого Петра, вне часовни Святого Петра, стоит колонна из белого мрамора, огороженная вокруг железом, к которой наш Господь Иисус Христос прислонился сам в зале Пилата, как говорят римляне, к которой привозят всех тех, кто одержим дьяволом, из разных стран и народов, и, как говорят в Риме, такие люди там становятся здоровыми. Среди всех прочих эта женщина из Германии, которая находится в 400 с лишним милях от Рима, была приведена к колонне (я тогда присутствовал), с большой силой и насильно с помощью 20 или более человек, эта женщина была помещена в эту колонну внутри железной решетки, и после нее вошел священник и стал допрашивать женщину таким образом на итальянском языке. Ты, дьявол или дьяволы, я заклинаю тебя потенциальной силой отца, и сына нашего Господа Иисуса Христа, и силой Святого Духа, чтобы ты показал мне, по какой причине ты одержим этой женщиной: какие слова были отвечены, я не буду писать, ибо люди не поверят этому, а скажут, что это грязная и большая ложь, но я слышал, что я побоялся оставаться дольше, чтобы дьяволы не вышли из нее и не вошли в меня; помня, что указано в VIII главе от Матфея, когда Иисус Христос сделал двух людей здоровыми, которые были одержимы легионом дьяволов. Легион — это 9999: сказанные дьяволы просили Иисуса, чтобы, когда они будут изгнаны из вышеупомянутых двух людей, они могли войти в стадо свиней, и так они сделали, и свиньи побежали в море и утонули. Я, обдумывая это, слабый в вере и испуганный, перекрестился и не осмелился слышать и видеть такие дела, ибо это было слишком изумительно и выше всякого разума, если бы я должен был написать это; и в этом деле я удивлялся другой вещи; если эффективность такого делания одного здоровым покоилась в силе, которая была в колонне, или же в словах, которые священник произносил. Я сужу, что это должно быть в святых словах, которые священник произносил, а не в колонне; ибо если бы это было в колонне, епископы и кардиналы, которые были много лет назад, и те, кто были в мое время, и те, кто были с тех пор, имели бы ее в большем почтении и не позволили бы дождю, граду, снегу и такой погоде падать на нее, ибо она не имеет покрытия, но наконец, когда я обдумал, что вернакул, лик Христа и едва ли таинство алтаря были в некотором роде открыты и вся церковь Святого Петра в руинах, и совершенно разрушена, и ничто не ценится, рассматривая в старых часовнях, нищие и сводники, шлюхи и воры лежали внутри них, ослы и мулы оскверняли внутри пределов церкви, и покупка и продажа там использовались внутри пределов сказанной церкви, что мое сердце и разум жалели приходить и видеть когда-либо еще сказанное место и церковь». — Эндрю Бурд, вторая книга «Brevyary of health», 1557, фолио 4.

Возвращаясь от этого отступления. Доктор Ферриар, которого упоминать иначе, чем как человека гениального, образованного и со вкусом, было бы несправедливо, принял общепринятое разделение безумия на манию и меланхолию. В мании он полагает «ложное восприятие и, следовательно, путаницу идей, ведущим обстоятельством». Последнее, он предполагает, состоит «в интенсивности идеи, что является противоположным состоянием ложному восприятию». Из наблюдений, которые я смог сделать относительно мании, я ни в коем случае не пришел к выводу, что ложное восприятие является ведущим обстоятельством в этом расстройстве, и еще меньше — что путаница идей должна быть необходимым следствием ложного восприятия.

Под восприятием я понимаю, вместе с г-ном Локком, постижение ощущений; и после очень тщательного опроса пациентов, которые выздоровели от болезни, и внимательного наблюдения за теми, кто страдает от нее, я не часто обнаруживал, что безумные люди ложно воспринимают объекты, которые были им представлены.

Мы находим безумцев одинаково расстроенными как относительно тех идей, которыми они давно владеют и на которых восприятие не было недавно упражнено, так и относительно тех, которые они недавно получили: и мы часто обнаруживаем, что те, кто внезапно становится безумным, говорят бессвязно на любую тему и, следовательно, на многие, на которых восприятие не упражнялось в течение значительного времени.

Хорошо известно, что маньяки часто предполагают, что они видели и слышали те вещи, которые на самом деле не существовали в то время; но даже это я не стал бы объяснять какой-либо неспособностью или ошибкой восприятия; поскольку ни в коем случае не является прерогативой восприятия представлять нереальные существования разуму. Поэтому это следует искать в другом месте; вероятнее всего, в чувствах.

Мы иногда (особенно на ранних стадиях неистового безумия) обнаруживаем, что пациенты из-за очень слабых сходств, а иногда, когда другие люди со здоровым рассудком не могут заметить никакого, путают одного человека с другим. Даже в этом случае не кажется необходимым прибегать к ложному восприятию для объяснения. Столь же вероятно, что органы зрения поражены вследствие болезни мозга и поэтому получают неверные ощущения: и еще более вероятно, из-за быстрой последовательности, в которой замечаются объекты, что очень слабая черта лица напомнила бы идею [или имя] какого-то конкретного человека.

Я знал много случаев пациентов, которые настаивали, что видели дьявола. Можно было бы утверждать, что в этих случаях восприятие было испорчено; но следует заметить, что не могло быть восприятия того, чего не было в наличии и что не существовало в то время. Попросив этих пациентов описать, что они видели, они все представили его как большого, черного человека с длинным хвостом и острыми когтями, каким его можно увидеть на картинках в книгах; доказательство того, что идея была возрождена в разуме из некоторых прежних впечатлений. Одна из этих пациенток, однако, зашла немного дальше, торжественно заявив, что слышала, как он разорвал железную цепь, которой Бог ограничил его, и видела, как он быстро прошел мимо ее окна с охапкой соломы на плече.

То, что «путаница идей» должна быть необходимым следствием ложного восприятия, очень трудно признать. Часто замечалось, что безумцы будут рассуждать правильно из ложных предпосылок, и это наблюдение, безусловно, верно: нам действительно приходится замечать то же самое у людей с самым здоровым рассудком. Вполне возможно, что восприятие может быть обмануто в случае возникновения вещи, которая, хотя на самом деле не произошла, все же была вероятна; и которая часто случалась раньше. — Принятие этого как истины, если человек был способен вывести из нее правильные выводы, не могло бы создать ни путаницы, ни беспорядочности идей.

Меланхолия, другая форма, в которой, как предполагается, существует эта болезнь, по мнению доктора Ферриара, состоит в «интенсивности идеи». Под интенсивностью идеи, я полагаю, подразумевается, что разум более сильно зафиксирован на определенном наборе идей или более часто возвращается к нему, чем когда он находится в здоровом состоянии. Но это определение в равной степени применимо к мании; ибо мы каждый день видим, как самые неистовые маньяки внезапно погружаются в глубокую меланхолию, а самые подавленные и несчастные объекты становятся неистовыми и бредящими. В Бетлемской больнице есть пациенты, чьи жизни разделены между неистовыми и меланхолическими пароксизмами и которые при обеих формах сохраняют один и тот же набор идей. Также должно было быть замечено теми, кто знаком с этим расстройством, что существует промежуточное состояние, которое нельзя назвать ни маниакальным, ни меланхолическим: состояние полного безумия, но не сопровождающееся неистовыми или подавляющими страстями.

Говоря о двух формах этой болезни, мании и меланхолии, есть обстоятельство достаточно очевидное, которое до сих пор, по-видимому, не было замечено: я имею в виду быструю или медленную последовательность идей пациента. Вероятно, здоровый и энергичный разум состоит в такой же степени в умеренной последовательности наших идей, как и в любом другом обстоятельстве. Можно спросить, как мы должны установить эту увеличенную, пропорциональную и недостаточную активность разума? Из языка, среды, посредством которой передается мысль. Связь между мыслью и речью настолько сильно скреплена привычкой, что последняя становится представителем первой.

Физиология разума, я смиренно полагаю, в настоящее время находится в зачаточном состоянии, но, по-видимому, есть веские основания полагать, что неистовое безумие подразумевает быструю последовательность идей; и обстоятельство ярости, из которой было выведено его происхождение, указывает на поспешную последовательность. В этом состоянии разума речь следует

«внезапно, как искра от удара стали; от селитряного зерна — пламя».

и часто случается, после того как шум утих, человек помнит лишь немногое из того, что вырвалось у него.

«Я тогда, весь израненный, будучи холодным (чтобы так докучать попугаем), из своего горя и своего нетерпения ответил (пренебрежительно): я не знаю что — он должен или не должен: ибо он сделал меня безумным».

Из этой связи между мыслью и речью мы обнаруживаем, что многие люди (особенно те, кто безумен) разговаривают сами с собой; особенно когда их умы напряженно заняты; и, беря обратное, мы часто наблюдаем тех, кто желает выучить какой-либо предмет наизусть, повторяя его вслух.

По той же причине у нас часто есть повод заметить ту сильную и, возможно, непроизвольную склонность повторять эмфатические слова в предложении, которые обычно являются последними, прежде чем мы попытаемся ответить на них или опровергнуть их.

«Король. Нет: на бесплодной горе пусть он умрет: ибо я никогда не буду считать другом того человека, чей язык попросит у меня хоть пенни на выкуп мятежного Мортимера. Хотспур. Мятежного Мортимера? Он никогда не отпадал, мой суверенный государь, но по воле случая войны»:

Поскольку термины «мания» и «меланхолия» находятся в общем употреблении и служат для различения форм, в которых проявляется безумие, не может быть возражений против их сохранения; но я решительно возражал бы против того, чтобы их считали противоположными болезнями. В обоих случаях существует одинаковое расстройство. При вскрытии состояние мозга не показывает никаких признаков, свойственных меланхолии; и лечение, которое я наблюдал как наиболее успешное, не отличается от того, которое применяется при мании.

Поскольку собственный разум практикующего врача должен быть критерием, по которому он делает вывод о безумии любого другого человека; и когда мы рассматриваем различные и часто противоположные мнения этих интеллектуальных арбитров, читатель поймет, что я не воздерживался от дачи определения безумия без причины. Существует действительно двойная трудность: определение должно охватывать отклонения лунатика и устанавливать стандарт для практикующего врача.

Но можно предположить, что здоровый разум и безумие находятся в одном и том же положении и противопоставлены друг другу таким же образом, как право — неправо, и как истина — лжи. В общем виде никакой ошибки возникнуть не может, и там, где конкретные случаи создают затруднения, те, кто наиболее знаком с такими людьми, будут лучше всего способны определить.

Термины «здоровый разум» и «безумие» достаточно ясны. Если бы обычный наблюдатель увидел, что человек говорит бессвязно, он счел бы его безумным; если бы его поведение было правильным, а замечания уместными, он объявил бы его в здравом уме: два противоположных состояния, хорошо выраженные, хорошо понятны; но есть много разных оттенков, которые не так легко поражают обычного исследователя.

ГЛ. II.

СИМПТОМЫ БОЛЕЗНИ.

В этой части темы авторы обычно опускались до мелких подробностей и изучали различия. Различия создавались скорее из-за своеобразного поворота склонностей и дискурса пациента, чем из-за какой-либо заметной разницы в разновидностях и видах расстройства. Каждый человек со здоровым рассудком обладает чем-то особенным, что отличает его от других и составляет его идиосинкразию тела и индивидуальность характера: таким же образом каждый лунатик обнаруживает что-то единственное в своих отклонениях от здравомыслия интеллекта. Не в моих намерениях записывать эти раздробленные подразделения, но показать выдающиеся черты, по которым можно обнаружить безумие, насколько такие проявления кажутся достойными замечания и были предметом моего собственного наблюдения.

В большинстве государственных больниц первый приступ болезней редко наблюдается; и можно было бы естественно предположить, что в Бетлеме существовали подобные препятствия для точного знания начинающегося безумия. Это правда, что все, кто принят в него, были в большей или меньшей степени поражены расстройством; однако из-за случайных рецидивов, которым подвержены безумные люди, у нас есть частые и достаточные возможности наблюдать начало и прослеживать прогресс этой болезни.

Среди неизлечимых есть некоторые, у которых бывают интервалы полного здравомыслия, но которые подвержены рецидивам, что сделало бы неуместным и даже опасным доверять им свободу в обществе: и у тех, кто находится на излечимом попечении, очень часто происходит рецидив болезни. По этим случаям есть широкое поле для наблюдения первого приступа болезни.

При приближении мании они сначала становятся беспокойными, неспособны сосредоточить свое внимание и пренебрегают любой работой, к которой привыкли; они мало спят, они разговорчивы и склонны к разглагольствованиям, и решают быстро и положительно по любому вопросу, который может быть поднят. Вскоре после этого они лишаются всякого сдержанности в объявлении своих мнений о тех, с кем они знакомы. Их дружба выражается с пылкостью и экстравагантностью; их вражда — с нетерпимостью и отвращением. Теперь они становятся нетерпеливыми к противоречиям и презирают упреки. Из-за предполагаемых обид они склонны ссориться и драться с окружающими. У них есть весь вид людей в состоянии опьянения, и те, кто не знаком с симптомами приближающейся мании, обычно предполагают, что они находятся в состоянии интоксикации. Наконец, подозрение прокрадывается в разум, они осведомлены о заговорах, которые никогда не были задуманы, и обнаруживают мотивы, которые никогда не рассматривались. Наконец, последовательность идей слишком быстра, чтобы ее можно было изучить; разум становится переполненным мыслями, и наступает путаница.

Те, кто находится под влиянием подавляющих страстей, будут демонстрировать другой ряд симптомов. Лицо носит тревожный и мрачный вид, и они мало склонны говорить. Они удаляются от компании тех, с кем раньше общались, уединяются в темных местах или лежат в постели большую часть своего времени. Часто они будут держать глаза, устремленные на какой-то объект часами, или продолжать их равное время «устремленными в пустоту». Затем они становятся пугливыми и задумывают тысячу фантазий: часто возвращаются к какому-то аморальному поступку, который они совершили, или воображают себя виновными в преступлениях, которых они никогда не совершали: верят, что Бог оставил их, и с трепетом ожидают его наказания. Часто они становятся отчаянными и пытаются собственными руками прекратить существование, которое кажется мучительным и ненавистным бременем.

Безумцы не всегда остаются в одних и тех же неистовых или подавленных состояниях: маниакальный пароксизм ослабевает в своей силе, и некоторые лучи надежды время от времени подбадривают уныние меланхоличных пациентов. У нас в больнице есть некоторые несчастные люди, которых приходится удерживать большую часть времени, но которые время от времени становятся спокойными и до определенной степени рациональными: по таким случаям им разрешается больший диапазон, и им разрешается общаться с другими. В некоторых случаях степень рациональности более значительна; они ведут себя с приличием и в коротком разговоре будут казаться разумными и связными. Такое ослабление обычно называлось «светлым промежутком».

Когда медицинских лиц призывают присутствовать на комиссии по делам лунатиков, их всегда спрашивают, был ли у пациента «светлый промежуток»? Термин такой широты, как «интервал», требует объяснения самым ясным и точным образом. [Обстоятельства, которые, вероятно, вызвали использование этого термина, указаны в главе, которая перечисляет причины безумия.] В обычном языке он заставляет означать как момент, так и количество лет, следовательно, он не включает в себя никакого установленного времени. Термин «светлый промежуток» поэтому относителен. Поскольку закон требует точного развития мнения, я определил бы «светлый промежуток» как полное восстановление интеллекта пациента, установленное повторными обследованиями его разговора и постоянным наблюдением за его поведением в течение времени, достаточного для того, чтобы суперинтендант мог сформировать правильное суждение. Недумающие люди часто приходят к выводу, что если во время короткого разговора человек в заключении не обнаружит ничего абсурдного или неправильного, он здоров, и часто протестуют против несправедливости изоляции его от мира. Даже в обычном обществе есть много людей, которых мы никогда не подозреваем, из нескольких пустяковых тем дискурса, в том, что они поверхностны; но если мы начнем тему и захотим обсудить ее во всех ее разветвлениях и зависимостях, мы обнаружим, что они неспособны следовать связанной цепи рассуждений. Таким же образом безумные люди часто в течение короткого времени ведут себя, как в разговоре, так и в поведении, с такой приличностью, что кажется, будто они имеют правильное упражнение и направление своих способностей: но пусть экзаменатор затянет дискурс до тех пор, пока любимая тема не всплывет в мозгу безумца, и он будет убежден в поспешности своего решения. Для тех, кто не привык к безумным людям, несколько связных предложений или рациональных ответов указывали бы на «светлый промежуток», потому что они не обнаружили безумия; но тот, кто владеет своеобразным поворотом мыслей пациента, мог бы подвести его к тому, чтобы раскрыть их, или при продолжении разговора они спонтанно вырвались бы наружу. Прекрасная иллюстрация этого содержится в «Расселасе» доктора Джонсона, где астрономом восхищаются как человеком здравого интеллекта и больших достижений Имлак, который сам является философом и человеком мира. Его общение с астрономом часто; и он всегда находит в его обществе информацию и восторг. Наконец, он принимает Имлака в самое безграничное доверие и сообщает ему важный секрет. «Слушай, Имлак, чему ты не поверишь без труда. Я обладал в течение пяти лет регулированием погоды и распределением сезонов. Солнце слушало мои диктаты и проходило от тропика к тропику по моему указанию. Облака по моему зову изливали свои воды, и Нил переполнялся по моей команде. Я сдерживал ярость Пса и смягчал пыл Рака. Ветры одни, из всех стихийных сил, до сих пор отказывались от моей власти; и множество погибло от равноденственных бурь, которые я не мог запретить или сдержать. Я управлял этой великой должностью с точной справедливостью и сделал для разных народов земли беспристрастный дивиденд дождя и солнечного света. Каким должно было быть несчастье половины земного шара, если бы я ограничил облака определенными регионами или ограничил Солнце любой стороной Экватора?»

Несколько лет назад под моим наблюдением находился реальный случай, который в равной степени относится к данной теме. Молодой человек стал безумным вследствие привычного пьянства и во время приступа болезни пытался покончить с собой. Под влиянием ложного убеждения в наличии у него противоестественных наклонностей он ампутировал себе половой член, стремясь предотвратить любые будущие инсинуации подобного рода. В течение многих месяцев после поступления в больницу он оставался в состоянии, требовавшем строгого надзора, поскольку постоянно помышлял о самоубийстве. Внезапно он, по-видимому, выздоровел, стал прекрасно осознавать бред, от которого страдал, и беседовал, как любой другой человек, на обычные темы. Однако в его сдержанной манере держаться и своеобразии взгляда было нечто такое, что убеждало меня в том, что он не здоров, хотя в его разговоре нельзя было обнаружить никакой бессвязности. Я наблюдал за ним несколько дней и заметил, что он слегка прихрамывает, а пару раз видел, как он сидит без обуви и растирает ступни. На вопрос о причинах этого он ответил, что на ступнях появились волдыри, и выразил пожелание, чтобы было применено какое-нибудь средство для их удаления. Когда я попросил показать ступни, он отказался и стал увиливать, говоря, что они просто чувствительны и доставляют неудобство. Через несколько дней он заверил меня, что они совершенно здоровы. На следующий вечер я незаметно наблюдал, как он продолжает растирать ступни, и тогда настоятельно потребовал их осмотреть. Они были совершенно здоровы. Теперь он с некоторым смущением сказал мне, что очень нуждается в доверенном друге, которому мог бы поведать важную тайну; после того как я заверил его, что он может мне доверять, он сказал, что доски, по которым он ходит (на втором этаже), нагреваются подземными огнями под руководством невидимых и злонамеренных агентов, чьи намерения, как он был твердо убежден, состояли в том, чтобы постепенно извести его.

Исходя из этих соображений, я склонен полагать, что светлый промежуток включает в себя все обстоятельства, которые я перечислил в своем определении. Если человек, которому предстоит исследовать состояние ума пациента, не знаком с его специфическими убеждениями, он может быть легко обманут, поскольку, не имея этой информации, у него не будет ключа к своим расспросам, а безумцы не всегда и не сразу навязывают свои бессвязные представления: иногда они обладают такой высокой степенью контроля над своим разумом, что, когда им нужно достичь какой-либо конкретной цели, они притворяются, что отказываются от тех мнений, которые были сочтены несовместимыми; и хорошо известно, что они часто скрывали свое негодование до тех пор, пока не представлялась благоприятная возможность отомстить.

О такой сдержанности, которую безумцы иногда способны налагать на свои суждения, замечание делалось столь часто, что те, кто находится в непосредственной близости от них, на своем грубом языке называли это «подавлением болезни».

Среди многочисленных примеров этой хитрости и притворства, которые я наблюдал у душевнобольных, изложения одного случая будет достаточно, чтобы проиллюстрировать предмет.

Фермер из Эссекса, человек средних лет, однажды настолько полно замаскировал свое расстройство, что я был склонен считать его здоровым, когда он был совсем иным. Не прошло и нескольких часов после его возвращения домой, как его расстройство стало заметно всем, кто приходил поздравить его с восстановлением рассудка. Его порывистость и вредный нрав ежедневно усиливались, и его отправили в частный сумасшедший дом, так как в то время в больнице не было свободных мест. Почти с момента своего заточения он стал спокойным и послушным, но протестовал против несправедливости своего заключения.

Однажды обманув меня, он очень хотел, чтобы мое мнение было принято относительно состояния его интеллекта, и заверил своих друзей, что подчинится моему решению. Я позаботился о том, чтобы быть хорошо подготовленным к этой встрече, получив точный отчет о том, как он вел себя. На этом обследовании он держался с удивительным искусством. Он говорил о лечении, которое получал от лиц, под чьим присмотром тогда находился, как о самом добром и отеческом: он также выразил мнение, что ему особенно повезло находиться под моим присмотром, расточал множество любезных комплиментов моему мастерству в лечении этого расстройства и распространялся о моей проницательности в обнаружении малейших признаков безумия. Когда я попросил его объяснить определенные стороны его поведения и, в частности, некоторые экстравагантные мнения относительно определенных лиц и обстоятельств, он открестился от всякого знания о таковых и почувствовал себя оскорбленным тем, что мой разум был отравлен столь сильно в ущерб ему. Он проявил такую же тонкость еще в трех случаях, когда я навещал его; хотя, затягивая разговор, он проговорился достаточно, чтобы убедить меня в том, что он безумен. Вскоре его перевели в больницу, где он выразил большое удовлетворение тем, что находится под моим наблюдением. Частный сумасшедший дом, который он ранее так сильно хвалил, теперь стал предметом суровой критики; он говорил, что там с ним обращались крайне жестоко; что его почти морили голодом и заедали паразиты различных видов. Расспросив некоторых выздоравливающих пациентов, я обнаружил (как и подозревал), что в его отсутствие я был таким же объектом оскорблений, как и любой из его предполагаемых врагов, хотя в лицо мне он вел себя вежливо и почтительно. Прошло более месяца с момента его поступления в больницу, прежде чем он стал настаивать на моем мнении; вероятно, полагаясь на свое умение держаться и надеясь обмануть меня. Наконец он обратился к моему решению и привел правильность своего поведения во время заключения как аргумент в пользу своего освобождения. Но когда я сообщил ему об обстоятельствах, о которых он считал меня неосведомленным, и заверил его, что он является подходящим пациентом для лечебницы, в которой тогда находился, он внезапно разразился потоком брани; заговорил самым бессвязным образом; настаивал на истинности того, что ранее отрицал; дышал местью против своей семьи и друзей и стал настолько неистовым, что потребовалось приказать строго изолировать его. Он оставался в состоянии непрекращающейся ярости более пятнадцати месяцев.

Поскольку память, по-видимому, особенно дефектна в случаях безумия, весьма желательно, чтобы мы обладали точной историей и физиологическим описанием этой удивительной способности. К сожалению, это знание не следует искать с большой надеждой на успех в книгах, трактующих о человеческом разуме и его философии; не является и настоящий труд хранилищем такой информации. Внимательное отношение к точному порядку, в котором мы приобретаем знания по любому предмету; рассмотрение эффектов его повторения; исследование результата (сравнивая его с цепью), всякий раз, когда звенья разделены, вместе со знанием устройства сокращенных знаков, возможно, сделали бы этот вопрос достаточно понятным. Но было бы необходимо досконально понимать природу той вещи, знак которой был сокращен: особенно потому, что обычный способ образования довольствуется владением удобством сокращения, без какого-либо исследования природы вещи и причины сокращения ее знака. Этот порочный способ обучения снабдил нас множеством имен и оставил нас в неведении относительно вещей, которые они представляют.

Бен Джонсон предоставил нам кратчайшее и, вероятно, лучшее описание памяти.

«Память из всех сил разума — самая тонкая и хрупкая: это первая из наших способностей, на которую посягает старость. Сенека-отец, ритор, признавался о себе, что обладал чудесной памятью, не только чтобы воспринимать, но и чтобы удерживать. Я сам в юности мог повторить все, что когда-либо создал, и так продолжал, пока мне не перевалило за сорок: с тех пор она во мне сильно ослабла. И все же я могу повторять целые книги, которые читал, и стихи некоторых избранных друзей, которые мне нравилось нагружать свою память. Она бывала верна мне, но теперь, потрясенная старостью и ленью (которая ослабляет самые сильные способности), она может совершить кое-что, но не может обещать многого. Упражнениями ее можно сделать лучше и полезнее. Все, что я доверял ей, пока был молод и ребенком, она предлагает мне охотно и без запинок: но то, что я доверяю ей сейчас или делал в последние годы, она откладывает более небрежно и иногда теряет; так что я получаю свое (хотя и часто запрашиваемое) как будто оно новое и заимствованное. И не всегда я нахожу сразу у нее то, что ищу; но пока я делаю другое дело, то, над чем трудился, придет: и то, что я искал с трудом, предложит себя, когда я буду спокоен. Теперь в некоторых людях я находил ее такой же счастливой, как природа, которые, что бы ни читали или писали, могут сказать наизусть сразу; как будто они тогда писали в своем уме. И это большее чудо в тех, у кого быстрый слог, ибо их память обычно самая медленная; те, кто мучает свои сочинения и советуется по поводу каждого слова, должны неизбежно что-то зафиксировать и сделать это своим в конце концов, хотя бы через собственное мучение». — Discoveries, том VI, стр. 240, 1716.

Если в цепи идей разорвано множество звеньев, или, отбросив метафору, если существует неспособность вспомнить обстоятельства в том порядке, в котором они произошли, разум не может обладать никакой точной информацией. Когда пациентам такого описания задают вопрос, они выглядят так, будто пробудились от глубокого сна: они ищут, сами не зная где, подходящие материалы для ответа и в мучительных и бесплодных усилиях припоминания обычно упускают из виду сам вопрос. Шекспир, высший авторитет во всем, что касается человеческого разума и его аффектов, по-видимому, убежден, что некоторый дефект памяти необходим для того, чтобы составить безумие.

«Не безумие / Я изрек: подвергни меня испытанию, / И я повторю слово в слово то, от чего безумие / Уклонилось бы». — Гамлет, Акт III, Сцена 4.

У людей со здравым умом, так же как и у маньяков, память — это первая способность, которая угасает; и есть нечто примечательное в манере ее упадка. События последней части жизни вспоминаются слабо, в то время как сцены юности и зрелости остаются более сильно запечатленными. Когда я слушал разговоры старых неизлечимых пациентов, тема обычно сводилась к событиям ранних дней; и об обстоятельствах того периода жизни они часто говорили с терпимой точностью. Во многих случаях, когда разум был поврежден невоздержанностью, можно наблюдать такое же увядание воспоминаний. Возможно, это происходит потому, что разум в ранний период жизни наиболее восприимчив и удерживает впечатления, а также из-за большей склонности радоваться объектам, которые представлены: тогда как холодная осторожность и привередливость, с которыми возраст озирает перспективы жизни, в сочетании с тупостью чувств и слабым любопытством, которое преобладает, в некоторой степени объяснят трудность припоминания истории более поздних событий.

Безумные люди, которые были хорошими учеными, после долгого заключения теряют в удивительной степени правильность орфографии: когда они пишут, более половины слов часто пишутся с ошибками, они пишутся в соответствии с произношением. Это показывает, насколько предательна память без подкрепления. Та же необходимость постоянного пополнения и частого пересмотра наших идей удовлетворительно объясняет, почему многие пациенты впадают почти в состояние идиотизма. Они в течение нескольких лет были молчаливыми и мрачными обитателями больницы, которые избегали разговоров и искали уединения; следовательно, не приобрели никаких новых идей, а время стерло отпечаток тех, что были ранее запечатлены в уме. Г-н Локк хорошо замечает, хотя и говорит фигурально: «что, по-видимому, происходит постоянный распад всех наших идей, даже тех, которые запечатлены глубже всего, и в умах наиболее удерживающих; так что, если они не обновляются иногда повторным упражнением чувств или размышлением о тех видах объектов, которые сначала вызвали их, отпечаток стирается, и в конце концов не остается ничего, что можно было бы увидеть».

В связи с потерей памяти существует форма безумия, которая встречается у молодых людей; и, насколько эти случаи были предметом моего наблюдения, они чаще отмечались у женщин. Те, кого я видел, отличались быстрой способностью и живым нравом: и в целом становились любимцами родителей и наставников благодаря своей легкости в приобретении знаний и преждевременности достижений. Это расстройство начинается около или вскоре после периода менструации и во многих случаях не было связано с наследственным отягощением, насколько это можно было установить путем тщательного расспроса. Приступ почти незаметен; обычно проходит несколько месяцев, прежде чем он становится предметом особого внимания; и любящие родственники часто обманываются надеждой, что это лишь ослабление чрезмерной живости, ведущее к благоразумной сдержанности и твердости характера. Предшествует некоторая степень кажущейся задумчивости и бездеятельности, вместе с уменьшением обычного любопытства относительно того, что происходит перед ними; и поэтому они пренебрегают теми объектами и занятиями, которые ранее служили источниками радости и обучения. Чувствительность, по-видимому, значительно притуплена; они не питают той же привязанности к своим родителям и родственникам; они становятся бесчувственными к доброте и равнодушными к упрекам. К своим товарищам они проявляют холодную вежливость, но не проявляют никакого интереса к их делам. Если они читают книгу, они не способны дать никакого отчета о ее содержании: иногда с неподвижными глазами они будут час смотреть на одну страницу, а затем перевернут несколько за несколько минут. Очень трудно убедить их писать, что наиболее легко раскрывает состояние их ума: много времени тратится, а мало производится. Предмет неоднократно начинается, но они редко продвигаются дальше предложения или двух: орфография становится озадачивающей, и при попытке приспособить написание предмет исчезает. По мере того как их апатия увеличивается, они небрежны в одежде и невнимательны к личной чистоте. Часто они, по-видимому, испытывают преходящие импульсы страсти, но они не имеют источника в чувстве; слезы, которые текут в одно время, так же бессмысленны, как громкий смех, который следует за ними; и часто случается, что мгновенный порыв гнева с сопутствующими инвективами прекращается, прежде чем угроза может быть завершена. По мере того как расстройство увеличивается, моча и кал отходят без сдерживания, и из-за лени, которая сопровождает его, они обычно становятся тучными. Таким образом, в интервале между половым созреванием и зрелостью я болезненно наблюдал это безнадежное и деградирующее изменение, которое за короткое время превратило самый многообещающий и энергичный интеллект в пускающего слюни и отекшего идиота.

Из органов чувств, которые поражаются у тех, кто страдает безумием, ухо страдает более всего. Я едва ли припомню случай, чтобы сумасшедший ослеп, но многие глухи. Также несомненно, что у этих лиц больше бреда передается через ухо, чем через глаз или любое другое чувство. Те, кто не является фактически глухим, страдают от трудности слышания и шума в ушах. Таким образом, безумный человек может предполагать, что получил поручение от Божества; что Он приказал ему возвестить Его слово или совершить какой-либо акт как проявление Его воли и силы. Однако весьма прискорбно, что эти божественные поручения обычно заканчиваются человеческим озорством и бедствием, и нередки случаи, когда эти святые вдохновения побуждали несчастного верующего задушить свою жену и попытаться совершить резню своих детей. Из этого источника можно объяснить многочисленные заблуждения современных пророчеств, которые обстоятельно рассказывают сплетни ангелов и записывают галлюцинации лихорадочного покоя.

Вследствие некоторого поражения уха сумасшедшие иногда настаивают, что злонамеренные агенты ухитряются вдувать потоки зараженного воздуха в этот орган: другие полагали, посредством того, что они называют подслушивающими проводами и свистящими трубками, что различные непристойности и богохульства насильственно внедряются в их умы; и нередко те, кто находится в унылом состоянии, утверждают, что отчетливо слышат дьявола, искушающего их к самоуничтожению.

Значительная часть времени многих сумасшедших проходит в ответах на что-то, что, как предполагается, было произнесено. Поскольку это привычка, которая усиливается, ее можно считать неблагоприятным симптомом, и в конце концов пациент становится настолько абстрагированным от окружающих объектов, что большая часть дня тратится на ответы на эти предполагаемые сообщения. Иногда случается, что переданная информация носит характер, провоцирующий сумасшедшего, и в этих случаях он обычно упражняет свой гнев на ближайшем прохожем, которого он предполагает, в спешке своего гнева, быть оскорбляющей стороной.

В самом здравом состоянии наших способностей мы более склонны быть обманутыми ухом, чем через посредство других чувств: частичная закупорка серой заставит человека, так пораженного, слышать бульканье воды, звон колоколов или звуки музыкальных инструментов; и в некоторых случаях, хотя рассказ кажется окрашенным суеверием, люди неизменной правдивости и высочайших достижений утверждали, что слышали, как их зовут. «Он [д-р Джонсон] упомянул вещь как не редкую, о которой я [г-н Босуэлл] никогда не слышал раньше — быть позванным, то есть слышать, как твое имя произносится голосом известного человека на большом расстоянии, далеко за пределами возможности быть достигнутым любым звуком, произнесенным человеческими органами. Знакомый, на правдивость которого я могу положиться, сказал мне, что, идя домой однажды вечером в Килмарнок, он услышал, как его зовут из леса голосом брата, который уехал в Америку; и следующий пакет принес известие о смерти того брата. Макбин утверждал, что этот необъяснимый зов — вещь очень хорошо известная. Д-р Джонсон сказал, что однажды в Оксфорде, когда он поворачивал ключ в своей комнате, он услышал, как его мать отчетливо позвала Сэма. Она была тогда в Личфилде; но ничего не последовало. Этот феномен, я думаю, так же удивителен, как любой другой таинственный факт, в который многие люди очень медленно верят или, скорее, действительно отвергают с упрямым презрением». — Boswell’s Life of Dr. Johnson, 4-то, том II, стр. 384.