«Дни в Олдпорте»

Прилив подносит лодку ближе к форту; всадники едут более заметно, с мечами и снаряжением, которые блестят на солнце, в то время как белые путовые суставы лошадей мерцают в унисон, когда они движутся. Один строевой конь без всадника разворачивается и скачет вместе с остальными, и, кажется, наслаждается свободным движением. Здесь также прилив достигает или кажется, что достигает самого края дерна; и когда легкая батарея скачет в эту сторону, это как если бы она атаковала мою плавучую крепость. На другой стороне — сцена мира; и рыбак поет в своей лодке, осматривая поплавки своей ставной сети, рука за рукой. Белая чайка зависает прямо над ним, а темная — над всадниками, подходящие эмблемы мира и войны. Самые легкие звуки, стук весла, удар копыта о камень, разносятся по воде на удивительное расстояние, как если бы спокойный залив, среди своей кажущейся тишины, был настороже к малейшему шуму. Но посмотрите! в одно мгновение поверхность покрывается рябью, небо затягивается облаками, быстрое изменение происходит в изменчивом настроении сезона; вода выглядит холоднее и глубже, зеленый дерн приобретает холодную темноту, кавалеристы ускакивают в свои конюшни, а рыбак гребет домой. То неопределимое выражение, которое отделяет осень от лета, почти в одно мгновение прокрадывается повсюду. Скоро, даже на этом Острове Мира, будет зима.

Каждый сезон, когда возвращается зима, я тщетно пытаюсь постичь эту удивительную смену выражения, которая затрагивает даже такую по существу неизменную вещь, как море. Как восхитительна для всех чувств летняя пена над вон той скалой; зимой пена та же, блеск такой же лучезарный, оттенок воды едва изменился; и все же эффект, по сравнению, холодный, тяжелый и свинцовый. Это похоже на ту таинственную вариацию, которая главным образом создает разницу между одним человеческим лицом и другим; мы называем ее расплывчатыми именами и не можем сказать, в чем она заключается; мы знаем только, что когда выражение меняется, все уходит. Никакая теплота цвета, никакое совершенство очертаний не могут заменить те тонкие влияния, которые делают одно лицо столь привлекательным, что вся человеческая привязанность тяготеет к его чарам, а другое — столь холодным или отталкивающим, что оно живет вечно в одиночестве, и ни одно страстное сердце не приближается. Я могу представить океан, бьющийся в смутном отчаянии о свои берега зимой и стонущий: «Я так же прекрасен, так же беспокоен, так же неукротим, как всегда: почему мои скалы оставлены в запустении? почему меня не любят так, как любили летом?»

ОЖИДАНИЯ МАДАМ ДЕЛИИ.

Мадам Делия сидела у входа в свою выставочную палатку, которая, как она обнаружила слишком поздно, была разбита не на той стороне Парада. В Олдпорте был «день выборов», и на общественной площади должно было быть около тысячи человек; на самом деле их было больше, чем четверо полицейских, находившихся на дежурстве, могли должным образом обслужить, так что у половины из них было свободное время, чтобы зайти в палатку мадам Делии и посмотреть на маленькую Герти и гремучих змей. Назначенный час прошел; но выставка еще никогда не открывалась менее чем для десяти зрителей, и даже добавление полицейских составило только восемь. Поэтому хозяйка шоу сидела в решительном ожидании, немного бросая вызов человеческому роду. Это был ее тринадцатый ежегодный тур, и она знала человечество.

Конечно, людей было достаточно; конечно, у них было достаточно денег; конечно, им было легко угодить. Они собирались толпами, чтобы послушать сумасшедшую миссис Грин, осуждающую городское правительство за то, что оно отправило ее в богадельню в повозке, а не в карете. Они толпились, чтобы осмотреть воз сена, который везли две лошади, чья упряжь была изрезана в куски, а затем починена эврика-цементом Денисона. Все они покупали кнуты с той неизменной готовностью, которая отличает сельскую толпу; они покупали упаковки свинцовых карандашей с долларом, настолько искусно распределенным по каждыми шести посылками, что старейший покупатель никогда не находил в своей более десяти центов. Они позволяли человеку, который лечил невралгию, втирать свое волшебное лекарство в их лбы, и позволяли человеку, который чистил цепочки для часов, окунать их в очищающий порошок. Они крутили волшебную стрелку, которая ни в коем случае не останавливалась в угловых отделениях, где были навалены золотые часы и тяжелые браслеты, а постоянно возвращалась к боковым станциям и указывала лишь на нищенский приз из резиновых запонок. Они покупали ювелирные изделия на десять центов, получая смешанное сокровище из двух брошей, простого золотого кольца, эмалированного кольца и «кусочка калифорнийского золота». Но все же никаких дополнительных призов в человеческой лотерее не выпало на долю выставочной палатки мадам Делии.

По мере того как время шло и день становился теплее, толпа становилась заметно менее предприимчивой, и бизнес затихал. Человек с подъемным механизмом сам тянул за ручки, бесплатное представление перед кругом мальчишек, теперь без гроша в кармане. Человек с металлической полировкой окунал и переокунал свою собственную цепочку для часов. Люди в киосках садились обедать наименее презентабельными из своих собственных пирогов. Владелец волшебной стрелки, у которого уже было две большие броши на грязной рубашке, выбрал со своего собственного прилавка еще одну, чтобы украсить воротник своего пальто, как если бы тем самым хотел призвать обратно угасающую удачу дня. Но мадам Делия все еще сидела на своем посту, невозмутимая. Она не сводила глаз с двух прогуливающихся ополченцев в форме, но они только прочитали ее вывеску и уселись на бордюр, чтобы покурить. Затем в поле зрения появился дородный черный солдат; но он повернулся и сел за стол, чтобы поесть устриц, поданных огромной и улыбающейся матроной его собственной расы. Но даже это, хотя, возможно, и самое веселое зрелище, которое давал день, не имело прелести для мадам Делии. Ее собственный обед был заказан в таверне после утреннего шоу; и где тот человек, который не возмущается зрелищем другого человека, обедающего раньше него?

Становилось теплее, так тепло, что холщовые стены палатки, казалось, захватывали определенный объем тепла и держали его неумолимо внутри; так тепло, что человек снаружи дремал, прислонившись к колышку палатки, и только приходил в себя при звуке пронзительного голоса мадам Делии, и снова начинал зазывать людей, хотя в пределах слышимости никого не было. Было так тепло, что мистер Де Марсан, урожденный Бэнгс, законный муж мадам Делии, дремал, расхаживая по тротуару, и у него едва хватало голоса, чтобы свидетельствовать, как незаинтересованный зритель, о ценности шоу. Только неутомимое рвение хозяйки шоу бросало вызов и термометру, и пренебрежению. Она не сводила глаз со всего — со Старого Билла, когда он кормил обезьян внутри, с месье Комстока, когда он вешал трапецию для выступления, с маленьких девочек, когда они пытались продавать свои песни, с сонного человека снаружи и с людей, которые не приближались. Если бы она могла, она бы сыграла все роли в своей собственной маленькой труппе и вложила бы неисчерпаемую нервную энергию своей собственной натуры Новой Англии (она родилась в Меддибемпсе, штат Мэн) во все. Помимо этого мощного стимула, ни одна душа в заведении, кроме маленькой Герти, не обладала никакой энергией вообще. Старый Билл, к сожалению, никогда не научился полному воздержанию от диких животных, среди которых провел свою жизнь; мозги месье Комстока в основном ушли в его руки и ноги; а мистер Де Марсан, номинальный глава заведения, был мирным пенсильванцем, который имел обыкновение двигаться так медленно, словно он был одной из тех процессий, которым требуется определенное количество часов, чтобы пройти мимо данной точки. Это мадам Делия понимала и ожидала; он был невинным существом, которое нужно было кормить, одевать и направлять; но его вялость не была оправданием для явной слабости человека снаружи. «Этот человек не умеет разговаривать, больше чем ничего вообще», — сказала мадам Делия с упреком большому полицейскому, который стоял рядом с ней. «Он никогда не говорит смело ни с кем. Почему он не говорит им, что внутри палатки? Я не хочу, чтобы он говорил больше, чем правду, но он мог бы сказать это. Расскажи им о Герти, ты, олух! Расскажи им о змеях. Расскажи им, кто такой Комсток. Это не настоящий оригинальный Комсток» (это полицейскому), «это только другой, который выступал с ним в Комсток Бразерс. Этот не может глотать, поэтому мы исключаем ножи».

«А где же другой?» — спросил многозначительный полицейский, чьи уши всегда были навострены на предмет подозрительных исчезновений.

«Разве вы не слышали? — воскликнула недоверчивая дама. — Разбежались! Ушли! Уехали однажды с ящиком змей и двумя обезьянами. Ну же, вы наверняка слышали. Мы столько намучились, оплачивая услуги детективов».

«А что это был за человек, на вид?» — спросил полицейский.

«Смуглый, — последовал ответ. — Черные усы. Он знал свое дело, скажу я вам. Глотал по пять-шесть ножей за раз и вполне удовлетворял любую публику. Именно он привез нам Герти и Энн — это другая маленькая девочка. Я не знала, были ли они его детьми, да и не знала, были ли они вообще, но однажды он сказал, что взял их у какой-то старухи в Нью-Йорке, и это все, что он знал».

«Они смышленые», — сказал мужчина, которого Герти только что уговорила заплатить три цента вместо двух за шестой номер «Журнала певца» — невзрачного листка с песней о толстом полицейском, на который она обратила его внимание.

«Можете не сомневаться, — гордо ответила мадам Делия. — По крайней мере, Герти — да, а Энн — нет. Я им говорю: Герти знает достаточно за двоих. Энн ничего не знает, а что знает — не знает наверняка. Все, что она может, — это просто держаться: она самая сильная, и она выполняет тяжелую работу на трапеции и параллельных брусьях».

«А Герти хороша в этом?» — спросил блюститель порядка.

«Я же говорю, — ответила хозяйка заведения. — Идите одеваться, дети! Пять минут!»

Все это время мадам Делия время от времени принимала плату от опаздывающих зрителей, давала сдачу, выявляла фальшивые деньги и с первого взгляда распознавала обман одного плутоватого мальчишки, который утверждал, что вышел по жетону и потерял его. Наконец Стивен Блейк и его младшая сестра вошли, и зал был признан полным. Эти двое гуляк испили до дна чашу праздничного возбуждения «Дня выборов». Они покрутили все стрелки, скупили все украшения, осмотрели все крашеные яйца, подули во все спирометры и попробовали весь яичный лимонад, который полагался в этот праздничный день. Исчерпав эти удовольствия, они стали искать, какие еще миры можно покорить, увидели мадам Делию у входа в ее шатер и были покорены ею.

Она действительно выглядела энергичной и привлекательной, сидя за кассой: ее гладкие черные волосы оттеняли золотые серьги, хлопчатобумажный бархатный жакет — белый воротничок, а темное платье из ситца — дешевая брошь и не слишком грязные полотняные манжеты. Черная кожаная сумка рядом с ней выглядела солидно, но все остальное в заведении казалось немного нищенским. Шатер был сделан из очень изношенного и грязного брезента и имел площадь около двадцати пяти футов. Сидений не было, и зрители сидели на траве. Была очень маленькая сцена, поднятая футов на шесть; она была покрыта полосками старого ковра и окружена несколькими старыми и рваными занавесками. Через дыры в них можно было легко разглядеть гибкие коричневые плечи маленьких девочек, когда они надевали свои рабочие костюмы; а с другой стороны месье Комсток, едва скрытый драпировкой, прислонился к перекладине и, положив подбородок на свои татуированные руки, пересчитывал зрителей. Среди них мистер Де Марсан, медленно прохаживаясь, раздавал копии этой программы:

ТРИНАДЦАТОЕ ЕЖЕГОДНОЕ ТУРНЕ. ---- МУЗЕЙ И ВАРЬЕТЕ МАДАМ ДЕЛИИ — ПРЕДСТАВЛЕНИЕ. ---- ОБРАЩЕНИЕ К ПУБЛИКЕ. — Владельцы сообщают, что отказались от старой и изжившей себя практики украшать внешние стены всех главных улиц кричащими плакатами и листовками, и приняли удобный и, как они надеются, успешный план рекламы с помощью программ, содержащих полное и точное описание организации, которые будут распространяться в отелях, салонах, на фабриках, в мастерских и во всех частных домах их специальными агентами за три дня до начала представления. ---- МАДАМ ДЕЛИЯ С ЕЕ РУЧНЫМИ ЗМЕЯМИ. МИСС ГЕРТИ, ДЕТСКОЕ ЧУДО, ТАНЦОВЩИЦА И АКРОБАТКА, выступит со своими удивительными номерами на каждом представлении. МОНС. КОМСТОК, ЧЕМПИОН ПО ГЛОТАНИЮ МЕЧЕЙ, также продемонстрирует свою удивительную способность глотать пять мечей длиной от 14 до 22 дюймов. Не столько красота этого номера делает его таким примечательным, сколько его кажущаяся невозможность. ---- МАСТЕР БОББИ, ИСПОЛНИТЕЛЬ НА БАНДЖО И ПАРОДИСТ. ---- КОМИЧЕСКИЙ АКРОБАТ, В ИСПОЛНЕНИИ МИСС ГЕРТИ И МОНС. КОМСТОКА. ---- МАДАМ ДЕЛИЯ, УДИВИТЕЛЬНАЯ И НЕПОВТОРИМАЯ УКРОТИТЕЛЬНИЦА ЗМЕЙ, со своими питомцами длиной 12 футов и весом 50 фунтов. Ручная гремучая змея, 15 лет, пойманная в прериях Иллинойса — старейшая на выставке. ---- В связи с этой выставкой представлены МУРАВЬЕДЫ, АФРИКАНСКИЕ ОБЕЗЬЯНЫ И Т. Д. Космораматические стереоскопические сцены Соединенных Штатов и других стран, включая вид похоронной процессии президента Тейлора, что само по себе стоит цены входного билета. ---- Представление каждые полчаса, днем и вечером. Занимайте места заранее! ---- ВХОД 20 ЦЕНТОВ. Будет проявлена особая забота, и ничто не оскорбит даже самых привередливых.

Стивен и его младшая сестра тем временем бродили по шатру. Последние приготовления шли медленно. Немногие зрители дразнили муравьеда в одном углу или первую скрипку в другом. Один или двое молодых фермерских парней немного шумели от яичного лимонада и танцевали разбитные пляски в конце шатра. Затем прозвенел треснувший колокольчик, и занавес поднялся, открыв сцену не намного больше, чем было видно до этого.

Маленькая Герти, десяти лет, вышла первой, вся в помятой марле и потускневших блестках, чтобы спеть. Слабым голоском, более тонким и пронзительным, чем болтовня обезьян, она спела песню о «Греческом изгибе» и разыграла ее, кружась по сцене и вращая своими безвкусными нарядами. Затем Энн, двенадцати лет, вышла в мужском костюме и присоединилась к ней. У обеих девочек были довольно миловидные черты лица, голубые глаза и туго завитые волосы; у обеих были приятные лица; но Энн была солидной и флегматичной, тогда как Герти — острой и гибкой, как ласка, и почти такой же худой. Вскоре Энн ушла и появилась снова как «Мастер Бобби» с холмов, объясняясь в любви Герти в этом качестве через песню и танец. Затем Герти с помощью одного шарфа превратилась в «Горную девушку» и станцевала жигу; это было довольно грациозно, под музыку двух скрипок. Дети ушли, и вошли «Мадам Делия и ее питомцы».

Артистка отложила свой бархатный жакет и появилась с обнаженными шеей и руками. На ее плечах висела пятнадцатифутовая гремучая змея, а из каждой руки извивался экземпляр поменьше. Рептилии прижимали свои холодные треугольные морды к ее лицу, касались ее губ, извивались вокруг нее; она завязывала их хвосты эластичными узлами, которые вскоре развязывались; они поднимали головы над ее черными локонами, пока она не стала похожа на сценическую Медузу, затем любовно ложились ей на плечо и шипели на публику. Потом она легла на сцену и положила голову на извивающуюся массу. Она открыла свою черную сумку и достала крошечную коричневую змейку, которую безмятежно переложила себе на грудь; затем повернулась к бочке, в которую опустила руку и вытащила черный, шипящий клубок из переплетенных голов и хвостов. Ее острое, добродушное лицо весело смотрело на публику сквозь все это, снимая чувство отвращения и отчасти возбуждение страха.

Дама с питомцами удалилась, и настал час славы Герти. Она ненавидела пение и лишь наполовину наслаждалась характерными танцами, но в акробатике она была в своей стихии. Одетая в грязное трико, которое подчеркивало каждое движение ее маленького тела, она бросилась на сцену, сделав переворот, затем послала воздушный поцелуй публике и последовала за этим задним сальто. Затем она медленным усилием коснулась головой пяток; потом отвернулась, положила ладони на пол, постепенно подняла пятки в воздух и в этом перевернутом положении поцеловала сначала одну руку, потом другую, обращаясь к зрителям. Затем она пересекла сцену серией сальто, потом покатилась назад, как колесо; затем держала обруч в обеих руках и продела через него все свое стройное тело, конечность за конечностью. Затем появился месье Комсток. Он сделал переворот и подставил ей свои ноги, чтобы она встала на них; она схватилась за них руками и перевернулась, направив ноги в небо. Затем он принял обычную позу разумных существ, а она легла на спину поперек его поднятых ладоней, которые поддерживали ее шею и ноги; затем она изогнулась назад вокруг его талии, почти касаясь головой пяток. Действительно, что бы змеи ни делали с мадам Делией, Герти, казалось, была одержима желанием проделать то же самое с месье Комстоком, за исключением поцелуев. Затем этот выдающийся иностранец исчез, и запахи его трубки слабо просочились сквозь рваный занавес, в то время как Энн вошла, чтобы помочь Герти в более сложных номерах.

Двойная трапеция — просто две горизонтальные перекладины, подвешенные на разной высоте на веревках и ремнях, — была раскачана под крышей шатра. Герти поднялась на верхнюю перекладину, повисла на ней на руке, затем на коленях, затем на ступнях, потом села на нее, медленно отклонилась назад, внезапно упала, и, пока некоторые дети в зале вскрикивали от ужаса, она ухватилась ступнями за боковые веревки и поднялась, улыбаясь. Это была часть игры. Затем была подвешена другая трапеция, которую раскачали навстречу первой, и Герти с триумфом бросилась с разнообразными сальто с одной на другую, пока Энн внизу гремела на банджо и пела:

«Я лечу по воздуху с величайшей легкостью, Смелый молодой человек на летающей трапеции».

Затем ребенок остановился отдохнуть, в то время как все хлопали в ладоши, и только нерезонирующая дерновая почва не давала ногам вторить им. Люди стекались снаружи, и мадам Делия была занята у входа. Затем Герти спустилась на нижнюю перекладину, а Энн поднялась на верхнюю и крепко повисла на ней на коленях. Так подвешенная, она протянула руки к Герти, которая вложила в них свои ступни и повисла головой вниз. Наступила пугающая пауза, пока двое детей так головокружительно висели, но публика видела достаточно опасностей, чтобы потерять всякий страх.

«Эти ремни надежны?» — спросил Стивен у мистера Де Марсана.

«Бог благослови вас, да, — ответил этот приятный чиновник. — Комсток на них висел».

Как раз когда он говорил, один из ремней немного подался вниз, а затем замер; это было не больше полудюйма, но это потрясло исполнителей.

«Герти, я соскальзываю, — закричала Энн. — Мы упадем!»

«Нет, не упадем, глупая, — быстро сказала другая. — Держись. Комсток, брось мне веревку».

Стивен Блейк вскочил на сцену и бросил ей веревку, по которой они забирались на верхнюю перекладину. Она не долетела, и Герти промахнулась. Энн закричала и заметно соскользнула.

«Ты не удержишь, — сказала Герти. — Отпусти мои ноги. Дай мне упасть».

«Ты убьешься», — крикнула Энн, соскальзывая еще больше.

«Брось меня, я сказала!» — крикнула решительная Герти, в то время как вся публика вскочила в возбуждении. Мгновенно руки старшей девочки разжались, и Герти упала вниз головой с высоты двенадцати футов, тяжело ударившись о плечо, в то время как Энн, освободившись от веса, легко восстановила свое положение и соскользнула в объятия Стивена. Она бросилась рядом с маленькой подругой, чье присутствие духа спасло по крайней мере одну из них.

«О Герти, ты убилась?» — сказала она.

«Я хочу Делию», — выдохнул ребенок.

Мадам Делия уже была рядом, прибежав от двери, куда уже бесплатно ворвалась толпа мальчишек. Герти корчилась от боли. Стивен прощупал ее ключицу и обнаружил, что она согнута, как подкова; и она потеряла сознание, прежде чем ее успели унести со сцены.

Когда она пришла в себя, она была совершенно истощена и лежала несколько дней, совершенно притихшая и кроткая, большую часть времени спала. В эти дни у нее было много посетителей, и у мистера Де Марсана была масса возможностей для простых радостей его жизни — табака и разговоров. Стивен Блейк и его сестра приходили часто, и пока она приносила свои маленькие сокровища, чтобы развлечь Герти, он свободно вытягивал информацию из владельца. Мадам Делия, как оказалось, занималась змеиным бизнесом с ранней юности, тринадцать лет назад. Она была на службе у Де Марсана восемь лет до замужества и его равным и законным партнером пять лет после. Сначала они путешествовали как второстепенное шоу при цирке, но это было не так хорошо.

«Видите ли, — сказал мистер Де Марсан, — способ в том, чтобы взять такое место, как Провиденс, это хороший город для шоу, и просто разбить там шатер и жить. Тишина платит, говорят. Вам придется арендовать участок земли где угодно за пять или шесть долларов в день, а по неделям это стоит не намного больше. Вы можете питаться за четыре или пять долларов в неделю, но если питаться по дням, то это полтора доллара». Эти слова практической мудрости Стивен выслушал с приятным интересом. Прошло не так много лет с тех пор, как он был достаточно молод, чтобы мечтать сбежать с цирком; и, поощряя эти простые откровения, он перевел разговор на детей.

Но здесь он столкнулся с полным отсутствием какой-либо информации об их прошлом. Оригинальный и лживый Комсток привез их и оставил два года назад. Мадам Делия получала лестные предложения взять своих змей и Герти в цирки и крупные музеи, но отказывалась ради блага самого ребенка. Нравилось ли это Герти? Да, она хотела бы заниматься акробатикой весь день; она могла сделать все, что видела; ей «никогда не нужно было ничему учиться», как утверждал мистер Де Марсан с энергичным нагромождением отрицаний. Он думал, что ее отец или мать, должно быть, были в этом бизнесе, так легко она к этому привыкла; но она была такой же смышленой в школе зимой и во всем остальном. Была ли эта жизнь хороша для нее? Да, почему нет? Грубая компания и плохой язык? Они могли слышать разговоры и похуже каждый день на улице. «Иногда заходил парень, принявший лишнего, — признавался шоумен, — и начинал нести чепуху; но Комсток не просил ничего лучшего, чем вышвырнуть такого парня, особенно если он начинал задирать маленьких девочек. Они были хорошими маленькими девочками, и Делия дорожила ими».

Когда Стивен и его сестра вернулись в ту ночь к своим добрым хозяйкам, мисс Марте и мисс Эми, мягкие сердца этих дорогих старых дам мгновенно растаяли от истории о мужестве и самопожертвовании Герти. Они всю жизнь мирно прожили в том материнском старом доме у залива, где до них жили поколения. Расписные изразцы вокруг открытого огня выглядели так, будто их щеголи и светские дамы сошли со страниц «Спектейтора» и «Татлера»; большие кресла из красного дерева выглядели такими же гостеприимными, как и тогда, когда французские офицеры были расквартированы в доме во время Революции, а его владелец-квакер, двоюродный дед мисс Марты, вынес сиденье, чтобы уставший часовой мог присесть. Происходя из одной из тех семей красавиц-квакеров, которых воспевал Де Лозен, они хранили память об этих романтических жизнях как нечто очень священное в сердцах, которые, возможно, хранили и свои собственные подлинные романы. Милое лицо мисс Марты было смягчено прогрессирующей глухотой и тем нежным, умоляющим взглядом, который появляется, когда ум и память становятся немного тусклее, хотя любящая натура не знает перемен. «Сестра Эми говорит, — кротко призналась она, — что я теряю память. Но я не очень-то беспокоюсь. Есть так мало вещей, которые стоит помнить!»

Они вели хозяйство вместе в сладком согласии и были настолько тщательно обучены аккуратным квакерским обычаям, что всегда работали по одним и тем же методам. В мнениях и эмоциях они были почти дубликатами. И все же мир не содержит абсолютного и идеального соответствия, и бесполезно пытаться скрыть — что было очевидно любому близкому гостю, — что существовал один домашний вопрос, по которому не было полного согласия. В течение всей своей жизни они никогда не могли прийти к точно такому же взгляду на лучший способ помола кукурузной муки. Мисс Марта предпочитала получать ее с ветряной мельницы; в то время как мисс Эми была слишком добросовестна, чтобы отрицать, что считает ее лучше, когда она приготовлена на водяной мельнице. Она твердо, хотя и мягко, говорила, что ей она кажется «менее зернистой».

Прожив всю жизнь в этой почти нерушимой гармонии у края залива, они давно построили вместе один воздушный замок. Они говорили о нем много часов у своего вечернего огня и смотрели из окон своей спальни на Красный огонек на острове Роуз, чтобы увидеть, не сбывается ли он. Это видение заключалось в том, что они должны были проснуться однажды утром после осеннего шторма и обнаружить неизвестное судно, выброшенное на берег за домом, без названия, экипажа или пассажиров; только там должен был быть один спящий ребенок с аристократическими чертами лица и несколькими ярдами изысканной вышивки. Прошли годы, и их жизни угасали без проблеска этого драгоценного подкидыша благородной крови. Однажды октябрьской ночью мисс Марту разбудил грохот, и, выглянув наружу, она увидела, что их причал был снесен, а темное судно лежало на мели с бушпритом в кухонном окне. Но дневной свет показал шхуну «Полли Лоутон» с грузом угля, и мечта осталась неисполненной. Они никогда не открывали ее никому, кроме друг друга.

Движимая естественным сочувствием, мисс Марта пошла со Стивеном навестить пострадавшего ребенка. Герти лежала, уснув на довольно грязном маленьком матрасе, с пальто мистера Комстока, свернутым под головой. День болезни обычно делает даже самого грубого ребенка утонченным и интересным; а физическая организация Герти была совсем не грубой. Ее красивые волосы мягко вились вокруг головы; ее тонкий профиль выделялся на фоне грубой темной подушки; и кончики ее маленьких розовых ушей не могли бы быть улучшены искусством, хотя могли бы быть — мылом и водой. Теплые слезы выступили на глазах мисс Марты, за которыми вскоре последовали слезы из соответствующих источников у мадам Делии.

«Твой собственный ребенок?» — сказала или, скорее, просигнализировала мисс Марта, мягко формируя буквы губами. У Стивена были свои причины позволить ей задать этот вопрос в полном неведении.

«Нет, мэм, — сказала шоу-вумен. — Не совсем. Приемная».

«Знаешь ли ты ее родителей?» Это было просигнализировано так же.

«Нет», — сказала мадам Делия довольно холодно.

«Предполагаешь ли ты, что они были...»

И здесь мисс Марта остановилась, и краска так же внезапно и тепло прилила к ее щекам, как если бы месье Комсток предложил ей выйти за него замуж и передать ей змей в исключительную собственность. Мадам Делия угадала вопрос; она так часто ловила себя на попытках угадать социальное положение родителей Герти.

«Я не знаю, знаю ли я, — сказала она медленно, — должна ли ты что-то об этом знать. Но я скажу тебе то, что знаю. Родня этого ребенка, — добавила она таинственно, — жила на Холме Знати».

«Жила где?» — спросила мисс Марта, затаив дыхание.

«Верхушка, — сказала другая, определяя свой символ еще дальше. — Никакой середины. Благородные, как кто угодно. Просто посмотри сюда!»

Мадам Делия расстегнула свою кожаную сумку, достала из нее массу чеков и билетов, немного корма для птиц, маленький кнут, собачий ошейник и невзрачную сафьяновую коробочку. В ней лежал кусочек старомодного эмалированного кольца и фрагмент вышитого муслина с пометкой «А».

«Она жила со мной шесть месяцев, прежде чем принесла их», — прошептала шоу-вумен.

Кусочка носового платка было достаточно. Сон ли это? — подумала дорогая старая леди. То, от чего отказался океан, — должен ли этот эльф, живший между землей и воздухом, исполнить это? Мисс Марта мягко наклонилась над кроватью, положив свою чистую перчатку на единственный грязный матрас, которого она когда-либо касалась, и тихо поцеловала ребенка. Затем она подняла взгляд с сияющим лицом полной решимости.

«Миссис Де Марсан, — сказала она с достоинством, которое было почти торжественностью, — я хочу удочерить этого ребенка. Никто не может сомневаться в твоей доброте, но ты должна видеть, что ты не в состоянии обеспечить ей надлежащий уход и христианское воспитание».

«Это факт», — вставила мадам Делия с болью.

«Тогда ты отдашь ее мне?» — твердо спросила мисс Марта.

Мадам Делия набросила фартук на лицо и несколько минут давилась и всхлипывала под ним. Затем, появившись снова: «Это то, чего я всегда ожидала, — сказала она. Затем, с оттенком подозрения: — Вы бы взяли ее без кольца и платка?»

«Возможно, я бы взяла, — мягко сказала другая. — Но это кажется более ясным призывом».

«Справедливо, — сказала мадам Делия, подчиняясь. — Я не отрицаю этого». Затем она задумалась и начала снова: «Никогда не было такого смышленого ребенка-артиста, как она, с тех пор как мир начался. Она может сделать просто что угодно, и так легко! Раз за разом я могла бы нанять ее в цирк, и она была бы рада такому шансу, заметьте; но нет, я хотела сохранить ее в безопасности дома. Затем, когда она показала мне кольцо и другие вещи, все мои ожидания изменились очень внезапно; я знала, что мы не сможем удержать ее, и начала подозревать, что она как-нибудь найдет свою родню. Думаю, мое желание было в том, чтобы она нашла, учитывая все обстоятельства; но я хотела бы, чтобы это была Энн, потому что в ней нет ничего лучше, чем просто жить благородно».

«Но Энн тоже кажется милым ребенком», — утешительно сказала мисс Марта.

«Ну, это как раз то, что она есть, — ответила мадам Делия с некоторым презрением. — Но что она за акробатка? Спросите Комстока, что у нее внутри! И как вести шоу без Герти, вот что меня мучает. Почему, люди уже начинают жаловаться, что мы рекламируем глотание, а не глотаем. Но не берите в голову, мэм, вы получите Герти. Вы получите ее, — добавила она с глотком, — если мне придется все распродать! Вперед!» И снова фартук накрыл ее лицо.

В этот момент Герти проснулась с легким бормотанием, посмотрела на доброе лицо мисс Марты и улыбнулась сладкой, детской улыбкой. Все еще наполовину спящая, она протянула одну тонкую, мускулистую маленькую ручку и уснула, когда старая леди взяла ее в свою. Поцелуй разбудил ее.

«Что тебе снилось, моя маленькая девочка?» — сказала мисс Марта.

«Ангелы и всякое такое, наверное», — сказала девочка, немного придя в себя.

«Поедешь ли ты со мной домой и будешь жить?» — сказала леди.

«Да, мэм», — ответила Герти и снова уснула.

Два дня спустя она была достаточно здорова, чтобы поехать к мисс Марте в карете, в сопровождении мадам Делии и Энн, «того скучного, неинтересного ребенка», как неохотно описала ее мисс Эми, «такого отличного от этой грациозной Аделаиды». Это романтическое имя было быстрым допущением мягкосердечной мисс Эми, но, однажды предложенное, оно закрепилось так прочно, как если бы дюжина крестильных купелей написала его на воде.

Мадам Делия поддерживалась до самого ухода Герти чувством самопожертвования. Но эта эмоция, как и другие сильные стимуляторы, имеет свои реакции. То раскаяние за преступление, совершенное напрасно, которое доктор Джонсон считал острейшей из человеческих эмоций, едва ли более угнетающе, чем обнаружение того, что мы зашли за пределы своих сил в добродетели и находимся в воде, где мы действительно не можем совсем плавать, — и это было положение этой доброй женщины. В течение всей своей бродячей, хотя и безупречной жизни — в девичьи дни, когда она очаровывала змей в Меддибемпсе, или в течение своего короткого времени службы простой Кар'лайн Праути на мельницах Биддефорда, или когда она сбежала от мачехи и нашла убежище среди индейцев в Ороно, или позже, с тех пор как она соединила свою судьбу с Де Марсаном, — она никогда не была так сурово испытана.

«Этот ребенок был таким смышленым, — сказала она под вечерним брезентом своему сочувствующему супругу. — Я всегда ожидала, что когда мы состаримся, мы как-нибудь удалимся на ферму или что-то в этом роде и позволим ей и ее мужу — скажем, Комстоку, если он был достаточно молод — вести бизнес. И даже после того, как она показала нам кольцо и вещи, я думала, что она, вероятно, просто вступит в свои права где-нибудь и позаботится о нас. Я не знаю, думала ли я когда-нибудь, что она оставит нас, в любом случае, и вот она ушла».

«Она не забудет нас», — сказал мирный владелец.

«Нет, — сказала жена, — но это одиноко. Если бы это была только Энн! Я буду скучать по Герти больше всего на свете. И это убьет шоу!»

И по правде говоря, шоу зачахло. Ничто, кроме счастливого приобретения китайского гиганта почти восьми футов ростом, с раскосыми глазами и длинной косой — человека, который совершал покаяние своим ростом за чрезмерную краткость своей малорослой нации, — не спасло бы «музей».

Тем временем аккуратные приличия упорядоченной жизни нашли лишь плохого ученика в лице Герти. Ее теплое сердце открылось добрым старым леди; но она не нашла ничего знакомого в этом призраке самой себя, этой хорошо одетой маленькой девочке, которая после быстрого выздоровления была представлена в школе и на «собрании» под именем Аделаида. Школьные занятия не пугали ее, но она играла на варгане на перемене и танцевала чечетку в резиновых ботах, к ужасу маленьких мисс Гранди, ее компаньонок. На гимнастических упражнениях она бросала мешочки с бобами с такой необузданной энергией, что вскоре разорвала швы мешочков и посеяла эти овощи в каждой щели пола классной комнаты. В саду была лестница, и было некоторым утешением подниматься по ней рука за рукой с нижней стороны или висеть на пальцах ног с верхней перекладины, к ужасу ее школьных товарищей.

Но она стала стыдиться жесткости своих ладоней и в целом устала от своей жизни. Одежда жала ей, так же как и новые ботинки; мадам Делия уехала в Провиденс с шоу, и Герти даже не видела нового китайского гиганта.

Из всех дней воскресенье было самым нежелательным, когда ей приходилось сидеть неподвижно на собрании Друзей и думать, как приятно было бы повиснуть на коленях, головой вниз, с парапета галереи. Ей больше нравился Дом моряков неподалеку, где был аромат дегтя и брезента, который напоминал запахи шоу-шатра, и где, когда методистский проповедник объявлял гимн «Войте, войте, ветры ночи», хор исполнял его с такой энергией, что это было похоже на пребывание в море во время норд-оста. Но каждая неделя делала ее новую жизнь все труднее, пока, проплакав до сна в субботу вечером, она не встала рано на следующее утро для своих молитв, которые, я с сожалением должен сказать, были следующими:

«Я должна выбраться отсюда, — сказала Герти, — я должна сбежать. Я все исправлю для старых леди, потому что я пришлю им Энн. Ей здесь понравится в самый раз».

Она выискала такие остатки своего первоначального гардероба, которые сочли нужным постирать и сохранить, и, надев их вместе со шляпой, чьи украшения были яростно сожжены мисс Мартой, она отправилась искать свое счастье. Из всех своих новых владений она взяла только пару ботинок, и их она несла в руке, тихо спускаясь по лестнице.

«Спаси нас!» — воскликнула Бидди, которая была на миссионерской мессе невероятной продолжительности и уже подметала порог. «Рождество!» — добавила она в качестве еще более благочестивого восклицания, когда ребенок сказал: «Прощай, Бидди, я ухожу».

«Куда же, тогда?» — воскликнула Бидди.

«В Провиденс, — сказала Герти. — Но ты не говори».

«Но ты не можешь ехать утром, — сказала Бидди. — Сегодня воскресенье, и нет машин».

«Есть ноги», — кратко ответила девочка, закрывая дверь.

«Это много, как всегда», — сказала коренастая ирландка про себя, наблюдая за мерцающим отступлением этих стройных, но энергичных маленьких конечностей.

Они слишком долго были опорой Герти, в теле и в делах, чтобы она могла усомниться в том, чтобы доверить им прогулку в дюжину или два десятка миль. Но передвижение лошади Стивена было быстрее, и она не успела серьезно устать, прежде чем ее догнали и — не без труда и горячих слез — уговорили вернуться. К счастью, мадам Делия приехала из Провиденса в тот вечер с очень неожиданным визитом, и в конфиденциальный час перед сном сердце ребенка открылось и сделало откровение.

«Ты не будешь злиться, если я скажу тебе кое-что?» — сказала она мадам Делии внезапно.

«Нет», — сказала шоу-вумен с удивлением.

«Ты не позволишь Комстоку дать мне по ушам?»

«Я дам его, если он это сделает», — был возмущенный ответ. Самый серьезный спор, который когда-либо возникал в музее, был тогда, когда месье Комсток, доведенный до крайности, таким образом взял закон в свои руки.

«Ну, — сказала Герти после паузы, — я не великая леди, не больше, чем ничего. Те вещи, которые я принесла тебе, были Энн».

«Вещи Энн?» — ахнула мадам Делия. — «Кольцо и кусочек платка».

«Да, мэм, — сказала Герти, — а у меня остальное». И, исследуя свой маленький сундучок, она достала из прорези в подкладке другую половину кольца с именем «Энн Диринг».

«Ты непослушная, непослушная девочка! — сказала мадам Делия. — Как ты забрала их у Энн?»

«Уговорила ее», — сказала девочка.

«Ну, как ты заставила ее молчать об этом?»

«Сказала ей, что убью ее, если она скажет хоть слово, — сказала Герти бесстрашно. — Я показала ей старый кинжал папаши Де Марсана и сказала, что воткну его в нее, если она не замолчит. Она была такой трусихой, что поверила мне. Она могла бы знать, что я ничего такого не имела в виду. Теперь она может их получить и быть леди. Она всегда говорила о том, чтобы быть леди, и это пришло мне в голову».

«Зачем она хотела быть леди?» — спросила мадам Делия возмущенно.

«Сказала, что хочет иметь гостиную и одеваться в обтяжку. Я не хочу быть одной из ее старых леди. Я хочу остаться с тобой, Делия, и учиться чечетке». И она обвила руками шею шоу-вумен и проплакала до сна.

Никогда энергичная владелица музея и варьете не чувствовала большего ликования, чем мадам Делия в ту ночь. Проступок ребенка был забыт в восторге от открытия, к которому он привел. Если и были ожидания социальных слав, которые должны были прийти к дому Де Марсана через социальное продвижение Герти, они растаяли; и более существенный восторг от того, что все еще есть кого любить и кем гордиться — какой-то объект нежности, более теплый, чем змеи, и более близкий, чем китайский гигант, — пришел на смену. Шоу тоже в некотором роде встало на ноги. Де Марсан сказал, что предпочел бы иметь Герти, чем стодолларовую купюру. Мадам Делия смотрела вперед и видела, как она погружается в долину лет без вздоха — достигая периода, когда пятнадцатифутовая змея перестанет очаровывать, или она сама очаровывать ее, — и все еще имея источник гордости и процветания в этой триумфальной девочке.

Шатер был в своей славе в день возвращения Герти; конечно, ничего особенного не было вымыто, кроме лица Старого Билла, но одно это было чудом, по сравнению с которым весь «День выборов» был слабым, а если добавить бумажный воротничок, слова больше ничего не могут сказать. Месье Комсток также имел тот «десять раз выбритый» вид, который Шекспир приписывает Марку Антонию и который принадлежит преемникам этого героя в актерской профессии с тех пор. Его подбородок был неестественно гладким, его усы навязчиво надушены, и ничто, кроме неизменной грязи его рук, не связывало его, как Антея, с землей. Де Марсан намеревался сделать некоторую личную подготовку, но был, как обычно, не в спешке, и назначенный момент застал его, как обычно, в рубашке. Мадам Делия, однако, надела новую брошь и дала Герти другую. И великое новое развлечение, китайский гигант, надел черный сюртук на свои костлявые плечи в ее честь и сделал энергичное усилие сесть прямо и выглядеть непринужденно, когда не на службе. Он обычно сильно сутулился в частной жизни, как будто не было смысла быть восьми футов ростом, кроме как перед зрителями.

Энн, невозмутимая и спокойная, была повышена, чтобы занять место, которое Герти отвергла, в нежном доме добрых сестер. Секрет ее рождения, каким бы он ни был, никогда не вышел наружу, но она с готовностью, как предсказывала мадам Делия, принялась за «благородную жизнь» и выросла в благовоспитанную посредственность, не жалея о шоу-шатре. И все же, вероятно, никто, воспитанный в запахе опилок, никогда не перерастал вкус к «профессии», и Энн, даже будучи повышенной до хорошего общества, никогда не пропускала представления, когда ее бродячие друзья приходили мимо. Если бы я сказал вам, под каким именем Герти стала звездой в жанре низкой комедии после своего замужества, вы бы все узнали его; и если бы вы видели ее в «Королеве Пиппин» или пантомиме «Падающая звезда», вы бы захотели увидеть ее снова. Ее первый ребенок был назван в честь мадам Делии и оказался спокойным маленьким существом, достаточно скромным, чтобы родиться в семье квакеров, и не проявляющим никаких искажений или гимнастики, кроме тех, что свойственны его годам. И вы можете быть уверены, что вышедшая на пенсию шоу-вумен нашла в обязанностях бревет-бабушки славу, которая превзошла ее ожидания.

СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ И ПЕТРАРКА.

Рядом с моим летним домом есть маленькая бухта или пристань у залива, где ничего больше лодки никогда не может встать на якорь. Я сижу над ней сейчас, на крутом берегу, по колено в лютиках, среди травы такой сочной и зеленой, что она кажется рябью и потоком, а не колышется. Внизу лежит крошечный пляж, усеянный несколькими кусочками плавника и пурпурными ракушками, и так укрытый выступающими стенами, что его волны плещут лишь слегка. Чуть дальше море разбивается более грубо о подводные скалы, и волны поднимаются перед тем, как разбиться, невыразимым образом, как будто каждая дает проблеск через полупрозрачное окно, за которым можно было бы ясно увидеть все глубины океана, если бы можно было поймать правильный угол зрения. С правой стороны моего убежища высокая стена ограничивает вид, в то время как близко слева рушащийся парапет Форт-Грин выступает на передний план, его зеленый откос так выделяется на фоне синей воды, что каждая входящая шхуна кажется плывущей в пещеру из травы. На среднем расстоянии находится белый маяк, а за ним лежат круглая башня старого Форт-Луи и мягкие низкие холмы Конаникута.

Позади меня иволга щебечет в триумфе среди берез, которые колышутся вокруг дома с призрачным окном; передо мной зимородок делает паузу и ждет, а порхающий черный дрозд показывает алый цвет на своих крыльях. Шлюпки и шхуны постоянно приходят и уходят, кренясь на ветру, их белые паруса принимают, если достаточно далеко, смутную синюю мантию от нежного воздуха. Парусные лодки скользят вдалеке — каждая лишь белое крыло паруса — или, приближаясь и внезапно заглядывая в бухту, так же внезапно ставятся на другой галс и почти в мгновение ока кажутся далеко. Сегодня на воде такой живой блеск, такая светящаяся свежесть на траве, что кажется, как это часто бывает в начале июня, будто вся история — это сон, а вся земля — лишь создание летнего дня.

Если Петрарка все еще знает и чувствует совершенную красоту этих земных вещей, это может показаться ему некоторой компенсацией за печали всей жизни, что один читатель, после всего этого течения лет, должен выбрать его сонеты, чтобы соответствовать этой траве, этим цветам и мягкому течению этих синих волн. И все же любая более длинная или непрерывная поэма была бы неуместна сегодня. Я полагаю, что эта узкая бухта предписывает правильные пределы сонета; и когда я считаю линии ряби внутри вон той выступающей стены, оказывается, что есть место ровно для четырнадцати. Природа встречает наши прихоти такими маленькими соответствиями. Слова, которые строят эти деликатные структуры Петрарки, такие же мягкие, тонкие и плотно текстурированные, как пески на этом крошечном пляже, и их монотонность, если таковая есть, — это монотонность соседнего океана. Разве невозможно, принеся такую книгу на открытый воздух, отделить ее от мрачности комментаторов и вернуть ее к жизни, свету и Италии?

Прекрасная земля такая же, как когда эта поэзия и страсть были новыми; тот же солнечный свет, та же синяя вода и зеленая трава; вон та прогулочная лодка могла бы нести, насколько мы знаем, друзей и любовников пятивековой давности; Петрарка и Лаура могли бы быть там, с Боккаччо и Фьямметтой в качестве товарищей, и с Чосером в качестве их гостя-чужестранца. Она несет, во всяком случае, если я знаю ее путешественников, глаза такие же блестящие, голоса такие же сладкие. С миром таким молодым, красотой вечной, фантазией свободной, почему эти восхитительные итальянские страницы должны существовать только для того, чтобы быть замученными в грамматические примеры? Есть ли награда, которую можно вообразить для восхитительной книги, которая может сравниться с фантастическим погребением утомительной книги у Браунинга? Когда она достаточно погрелась на солнце и была охлаждена в чистом соленом воздухе, когда она искупалась в грудах клевера и была надушена, страница за страницей, донником, не может ли ее красота снова расцвести, а ее похороненные любви возродиться?

Ободренный такими влияниями, позвольте мне, по крайней мере, перевести сонет и посмотреть, останется ли что-нибудь после того, как сладкие итальянские слоги исчезнут. До того, как этот континент был открыт, до того, как существовала английская литература, когда Чосер был ребенком, эти слова были написаны. И все же они сегодня такие же свежие и совершенные, как эти цветы золотого дождя, которые свисают над моей головой. И как переменчивый и неопределенный воздух приходит, нагруженный ароматом клевера с вон того поля, так плывет через эти долгие века дыхание аромата, память о Лауре.

СОНЕТ 129.

«Lieti fiori e felici». О радостные, цветущие, вечно благословенные цветы! Среди которых моя королева делает свой грациозный шаг; О равнина, которая хранишь ее слова как амулеты И держишь ее память в своих лиственных беседках! О деревья, с самой ранней зеленью весенних часов, И весенними бледными и нежными фиалками! О роща, такая темная, что гордое солнце лишь позволяет Своим веселым лучам позолотить окраины твоих башен! О приятная сельская местность! О чистейший поток, Который отражаешь ее сладкое лицо, ее глаза такие ясные, И от их живого света можешь поймать луч! Я завидую тебе ее местам, таким близким и дорогим. Нет скалы такой бессмысленной, чтобы я не считал, Что она горит страстью, которая близка к моей.

Гете сравнивал переводчиков с носильщиками, которые доставляют хорошее вино на рынок, хотя оно непостижимым образом разбавляется по пути. Чем больше хвалишь поэму, тем более абсурдным становится положение, возможно, в попытке перевести ее. Если она так восхитительна — таков естественный вопрос, — почему бы не оставить ее в покое? Это сомнительное благо для человеческого рода, что инстинкт перевода все еще преобладает, сильнее разума; и после того, как однажды поддался ему, тогда каждый непереведенный фаворит подобен деревьям вокруг расчистки лесоруба, каждое из которых стоит, молчаливый вызов, пока он не срубит его. Давайте попробуем топор снова. Это Лауре поющей.

СОНЕТ 134.

«Quando Amor i begli occhi a terra inchina». Когда Любовь склоняет те сладкие глаза к земле, И вплетает те блуждающие ноты в вздох, Мягкий, как его прикосновение, и ведет менестрельство, Яснозвучное и чистое, ангельское и божественное, Он творит сладкий хаос в этом сердце моем, И моим мыслям приносит высокое преображение, Так что я говорю: «Мое время пришло умереть, Если судьба предназначила мне столь благословенную смерть». Но моей душе, так погруженной в радость, звук Приносит такое желание сохранить то настоящее небо, Оно удерживает мой дух назад к земле тоже. И так я живу: и так развязывается и наматывается Нить жизни, которая была дана мне Этой единственной Сиреной, которая живет с нами.

Когда я смотрю через залив, видно, как над всеми холмами и даже на каждом далеком парусе покоится заколдованная вуаль бледнейшего синего цвета, которая кажется сотканной из самих душ счастливых дней — свадебная вуаль, с которой солнечный свет сочетается с этим мягким пейзажем летом. Такая и столь невыразимая атмосферная пленка висит над этими стихами Петрарки; есть деликатная дымка вокруг слов, которая исчезает, когда вы касаетесь их, и появляется снова, когда вы отступаете. Как она цепляется, например, вокруг этого сонета!

СОНЕТ 191.

«Aura che quelle chiome». Сладкий воздух, что кружишь вокруг тех сияющих локонов, И плывешь, смешанный с ними, складка за складкой, Восхитительно, и рассеиваешь то тонкое золото, Затем сплетаешь его снова, дорогие путы моего сердца, Ты задерживаешься на тех глазах, чья красота давит Жалящие боли в моем сердце, которые истощают всю его жизнь, Пока я не брожу вокруг своей потерянной сокровищницы, Как какое-то испуганное существо, которое мучает ночь. Я, кажется, нахожу ее сейчас, и теперь осознаю, Как далеко она; теперь поднимаюсь, теперь падаю; Теперь верю в то, что желаю, теперь в то, что истинно. О счастливый воздух! поскольку радости обогащают тебя всего, Отдохни; и ты, о поток, слишком яркий, чтобы горевать! Почему я не могу плыть с тобой по твоему зову?

Насколько мне известно, самая воздушная и мимолетная из любовных поэм Петрарки — в которой меньше всего того налета искренности, который он умудрялся придавать почти всем своим произведениям, — это данная маленькая ода или мадригал. Интересно видеть, что он мог быть почти условным и придворным в те моменты, когда держал Лауру на самом дальнем расстоянии; и если сравнить это с глубиной торжественного чувства в его поздних сонетах, то оно кажется мягким мерцанием молодых березовых листьев на фоне сосен.

КАНЦОНА XXIII.

"Nova angeletta sovra l' ale accorta." Новорожденный ангел с распростертыми крыльями Спустился с небес на этот прекрасный берег, Где я, ведомый судьбой, бродил со своими печалями. Она увидела меня там, одинокого и лишенного поддержки, Она сплела шелковую сеть и набросила ее на Дерн, чья зелень заимствована у всей тропы, Тогда я был пленен; и страхи не могли возникнуть, Столь сладкое обольщение мерцало в ее глазах.

Обратимся от этих легких комплиментов к чистой и благоговейной нежности такого сонета:

СОНЕТ 223.

"Qual donna attende a gloriosa fama." Ищет ли какая дева славной известности Целомудрия, силы, учтивости? Взгляни в глаза того сладкого врага, Которого весь мир называет моей дамой! Как растет честь и пламя чистой преданности, Как истина соединяется с изящным достоинством, Там ты можешь узнать, и каким может быть путь К тому высокому небу, которое призывает ее дух; Там научись мягкой речи, превосходящей мастерство любого поэта, И более мягкому молчанию, и тем святым путям, Невыразимым, несказанным человеческим сердцем. Но бесконечную красоту, что наполняет все взоры, Этого никто не может скопировать! Ибо ее прекрасные лучи Дарованы чистой Божьей милостью, а не искусством.

Следующий, напротив, кажется мне одним из шекспировских сонетов; последовательные фразы отправляются в путь, одна за другой, как эскадра яхт; каждая расправляет свои изящные крылья и скользит прочь. Трудно обращаться с этим белым холстом, не запачкав его. Макгрегор, в единственном переводе этого сонета, который я видел, отказывается от всяких попыток рифмовать; но следовать строгому порядку оригинала в этом отношении — часть приятной задачи, от которой невозможно отказаться. И кажется, есть некое божество, которое председательствует над этим союзом языков и которое иногда молча расставляет слова по порядку, после того как все собственные жалкие попытки потерпели неудачу.

СОНЕТ 128.

"O passi sparsi; o pensier vaghi e pronti" О блуждающие шаги! О смутные и суетные мечты! О неизменная память! О яростное желание! О сильная страсть! Сердце, слабое от собственного огня; О глаза мои! Не глаза, а живые потоки; О лавровые ветви! Чья прекрасная гирлянда кажется Единственной наградой, которой требуют деяния славы; О преследуемая жизнь! Заблуждение сладкое и зловещее, Что все мои дни избавляет от ленивого покоя; О прекрасное лицо! Где Любовь бережно хранит Свой кнут и шпоры, чтобы двигать ленивое сердце По своей малейшей воле; и оно не может найти облегчения. О души любви и страсти! Если вы обитаете Еще на этой земле, и вы, великие Тени Любви! Задержитесь и узрите мою страсть и мою скорбь.

Вон летит зимородок и замирает, порхая в воздухе, словно бабочка, затем ныряет за рыбой и, промахнувшись, садится на выступающую стену. Голуби с соседних голубятен опускаются на парапет форта, не боясь спокойного скота, который находит там продуваемое ветром пастбище. Эти голуби, взлетая, не поднимаются с земли сразу, а, подойдя ближе к краю с осторожностью, почти нелепой для таких воздушных существ, доверяются ветру робким маленьким прыжком и в следующее мгновение уже уверенно парят.

Как обильный солнечный свет заливает все вокруг! Большие куртины травы и клевера погружены в него до самых корней; он течет среди их стеблей, словно вода; кусты сирени жадно нежатся в нем; верхушки березовых листьев отполированы до блеска. Мимо проплывает судно с плеском и рокотом, и все белые брызги вдоль его борта сверкают на солнце. И все же в мире есть печаль, и она достигла Петрарки еще до того, как умерла Лаура, — когда она достигла ее. Этот изысканный сонет показывает это:

СОНЕТ 123.

"I' vidi in terra angelici costumi." Я однажды созерцал на земле небесные грации И неземные красоты, едва известные смертным, Чья память не приносит ни радости, ни одной лишь скорби, Но все остальное приводит в замешательство и стирает. Я видел, как слезы оставили свои усталые следы В тех глазах, что некогда сияли, как солнечные лучи, Я слышал, как те губы издавали тихий и жалобный стон, Чьи чары могли некогда научить холмы их местам. Любовь, мудрость, мужество, нежность и истина Сделали их скорбные напевы более высокими и дорогими, Чем когда-либо сплетали сладкие звуки для смертного слуха; И небо, казалось, слушало в такой печальной жалости, Чтобы успокоить даже листья на ветвях, Столь страстная сладость наполняла атмосферу.

Эти сонеты написаны в ранней манере Петрарки; но смерть Лауры принесла перемены. Посмотрите на вон ту шхуну, идущую вниз по заливу прямо к нам; она идет круто к ветру, ее кливер бел в солнечном свете, ее большие паруса тронуты тем же снежным блеском, и весь раздувающийся холст округлен в такие линии красоты, какие едва ли что-то еще в мире — даже совершенные очертания человеческой формы — может дать. Теперь она идет на ветер и поворачивает с сильным хлопаньем парусов, ударяющим по ушам на расстоянии полумили; затем она скользит на другом галсе, показывая теневую сторону своих парусов, пока не достигает далекой зоны дымки. Так меняются сонеты после смерти Лауры, становясь призрачными по мере того, как они удаляются, пока самый последний не кажется сливающимся с синей далью.

СОНЕТ 251.

"Gli occhi di ch' io parlai." Те глаза, под которыми рос мой страстный восторг, Руки, кисти, ноги, красота, что прежде Могла мою собственную душу отвлечь от самой себя И заключить в отдельный мир грез, Светлые пряди волос, полные золотого сияния, И мягкая молния ангельской улыбки, Что превратила эту землю в некий небесный остров, Теперь лишь пыль, бедная пыль, которая ничего не знает. И все же я живу! Я скорблю и презираю себя, Оставшись во тьме без света, который любил напрасно, Дрейфуя в бурю на заброшенной ладье; Мертв источник всех моих любовных напевов, Сух канал моих изношенных мыслей, И моя печальная арфа может издавать лишь ноты боли.