«По следам Одиссея: Археологические исследования на греческих островах»

То, что эта часть острова была почти или совсем не заселена, становится более чем вероятным из-за того, что здесь не упоминается ни город, ни народ; что единственные упомянутые черты — это дикость и леса, отданные под выпас свиней; и что Одиссей выбирает эту часть для своего укрытия. Путь, которым Одиссей, вероятно, следовал от порта Форкия до Скалы Ворона, слишком труден для дилетантского следования; он не только непроходим для вьючных животных, но, я бы сказал, труден для пешехода. Существует дорога, пригодная для повозок, на несколько миль от Вати вдоль хребта на юг, а затем сносная конная тропа к скале, которая, если бы мы знали о ней, привела бы нас куда-то недалеко от расположения свинарников Евмея; но проводник, которого мне рекомендовали друзья, по его личному заверению, не знал дороги, и мы бродили по полям и холмам, бросив наших четвероногих в тот момент, когда они были бы нашими лучшими проводниками; и, наконец, парню пришлось идти к пахарю, царапавшему землю кривой палкой за парой годовалых телок, и спрашивать дорогу. Я исчерпал свой современный греческий в раздраженном поношении его претенциозного невежества и взял руководство на себя, как мне обычно приходилось делать в подобных случаях.

На нашем пути была красивая маленькая долина, единственная пахотная или плодородная земля в этой части острова; все остальное было голым и мрачным. Несколько живучих кустарников, дрок и утесник, земляничное дерево и некоторые другие, которых я не знал, вырывают скудное пропитание из расщелин между скалами, и в массе почти ничем не смягченного известняка был прорезан овраг. Суровость Итаки была пословицей еще во времена Гомера, поскольку Афина, замаскированная под пастуха, отвечает Одиссею: «Если она [Итака] скалиста, если она не разводит лошадей на своем умеренном пространстве, она не совсем бесплодна» и т. д. Можно было бы выбрать эту сцену как место спокойной красоты, со слабыми проблесками мечтательного внутреннего моря над ее долинной далью и золотыми хлебными полями, какими я их видел, перемежающимися виноградниками и оливковыми садами.

СКАЛА ВОРОНА И ИСТОЧНИК АРЕТУСЫ.

Лощина Скалы Ворона превращается в дикое ущелье ниже источника Аретусы и круто спускается к морю. Выше полоса голой, бледно-серой скалы вдоль утеса показывает, что зимой это место водопада, хотя, когда я посетил это место, оно было сухо, как летняя пыль. Источник Аретусы расположен примерно на полпути от скалы к морю и несет на себе следы огромной древности. Остатки архитектурного окружения все еще можно увидеть, что вместе с некоторыми фундаментами стен римского периода, очевидно, храма нимфы или местной богини, и «Замком Одиссея» являются единственными следами руин, обнаруживаемыми в этой части острова. Ниша источника когда-то была намного больше, но медленный процесс отложения известковых наслоений, образующих его стены, продолжался так долго, что остался лишь небольшой глубокий бассейн, из которого люди черпают воду веревкой и ведром. Его ниша устлана мхом и папоротником адиантум, а мягкая пористая скала всегда влажная от просачивающейся сквозь нее воды. Деревянное корыто поставлено для водопоя овец и коз, которые заменили свиней Евмея, ибо это единственный круглогодичный источник воды в регионе.

Старая женщина, морщинистая и согбенная, похожая на одну из Парок, сидела возле источника, расчесывая шерсть, которую она выстирала в нем; а на противоположной стороне нимфа источника, в облике молодой матроны из какой-то соседней деревушки, стирала одежду. Когда мы подошли, стирка кипела над огнем из колючек и сорняков; но утварью, которая заменила бронзовый котел античной хозяйки, была американская банка из-под керосина с грубо приделанной проволочной дужкой, и на жести все еще было видно клеймо Нью-Йоркской нефтеперерабатывающей компании. Мы говорим о вездесущности золота, о всемогуществе хлопка; но в своих странствиях по земле я находил места, где люди не знали ценности золотой монеты и носили только домотканую шерсть своих стад и лен своих полей, в то время как я никогда не встречал ни одного, кто не знал бы керосина; и я узнал, что керосиновая банка — более универсальный спутник цивилизации, чем английские столовые приборы или американские ткани.

Свинарники Одиссея находились на вершине скалы, где равнина небольшого размера с неглубоким слоем почвы до сих пор поддерживает оливковую рощу, единственный представитель дубового леса, чьи желуди откармливали свиней для пиров женихов Пенелопы.

Здесь Одиссей находит Евмея, и здесь, в своем беспокойстве убедить его в истинности своего предсказания о возвращении странника, он говорит: «Если он не вернется, как я заявляю, пусть твои слуги схватят меня и бросят со скалы, чтобы бродяги в будущем научились воздерживаться от бесполезной лжи».

С ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОЙ ВАЗЫ. МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ ИТАКИ — ПОРТ ПОЛИС.

Чтобы вернуться в город Итака, Одиссей должен проследовать назад мимо порта Форкия и следовать по скалистому хребту, который соединяет части острова, мимо массива Нерита. Его место высадки было на восточной стороне острова, порт древнего города Итака — на западной; и сейчас на дороге между ними есть несколько деревень, представителей, возможно, древних городов, из которых Одиссей черпал свою квоту людей для троянского похода, «Крокилеи и скалистый Эгилип». Именно в одной из этих деревень Шлиман, посетив остров впервые, в своем гомеровском энтузиазме, когда жители, в своем обычном любопытстве увидеть чужестранца, вышли поглазеть и расспросить, приняв собрание за демонстрацию в свою честь и решив показать им, как высоко он ценит достоинство наследника одиссеевской славы, взобрался на стол и перевел с Гомера отрывки, которые записывают эмоции Лаэрта по возвращении его давно потерянного сына. «Они плакали от волнения», — говорит наивный доктор; и он вознаградил их еще сотней строк. Вспоминая этот инцидент, я навел справки об этом деле и обнаружил, что оно вызвало много веселья в культурных кругах Вати, и, как я и ожидал, другая сторона встречи сохранила совсем иное воспоминание о достижении доктора, и что слезы были скорее от веселья, чем от пафоса. Никто в собрании не мог понять ни слова из греческого языка в произношении доктора.

В номенклатуре двух главных верхних деревень северной части я нашел любопытный пережиток архаического языка, который, насколько я мог узнать, так же непонятен, как Гомер в оригинале, для жителей. Деревни — Аной и Эксой, которые явно происходят от архаических и (за исключением критских гор) вышедших из употребления слов «ано» и «эксо», используемых так же, как мы используем «тпру» и «но» при погоне волов, и, конечно, означающих изначально «вправо» и «влево», и они указывают на сохранившиеся места ранних городов или деревень. Но от Итаки, города, дома Одиссея, не осталось ни следа, кроме названия Полис (город, город по преимуществу), которое применяется к местности, где даже древняя стена не показывает претензии на это название. Фрагменты фундамента, показанные на холме выше и возле деревни Ставрос, несомненно, средневековые и принадлежат пиратскому городу, который был основан здесь и который был разрушен в конце XVI века. Я тщетно искал что-либо, что указывало бы на дату древнего города, но здесь, несомненно, был дом Одиссея. Его маленький порт соответствует требованиям древних мореплавателей — гладкий пляж в бухте, с островом Кефалония напротив и достаточно близко, чтобы перекрыть любую большую силу моря или ветра. Гомер рассказывает, что женихи, когда Телемах отправился в Пилос за новостями об отце, отправили корабль с некоторыми из своих, чтобы перехватить и убить его по возвращении, и что этот корабль лежал в засаде у острова напротив порта, откуда возвращение корабля Телемаха можно было увидеть издалека и предотвратить. Напротив порта Полис находится скала, вероятно, остаток того острова; ибо, поскольку материал его — конгломерат, легко поддающийся стихиям и быстро разлагающийся, он должен был быть когда-то значительным островом, и сейчас это единственный остаток скалы или острова, который занимает такое относительное положение.

В поисках следов древности в окрестностях ко мне обратился крестьянин, который сказал мне, что был найден камень с какими-то буквами на нем, и я поспешил его разыскать. Они (ибо было два фрагмента) лежали на дне груды камней, которые были выкопаны из-под оползня и которые были, очевидно, частью очень древнего здания. Я нанял людей, которые собрались вокруг, чтобы убрать груду, и сфотографировал камни, которые были изначально одним целым. Надпись выполнена в раннем стиле греческой эпиграфики, бустрофедон, т. е. идущая попеременно слева направо и справа налево, как идут волы при пахоте. Это старейшая известная надпись на итакском алфавите.

Я поместил копию фотографии в руки профессора Компаретти из Флоренции, среди прочих, и получил от него следующее, зачитанное на заседании Академии деи Линчеи:—

НАДПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В ПОЛИСЕ.

«Поскольку я до сих пор говорил о надписях очень старых или архаических, как мы говорим, мне будет позволено закрыть это сообщение, представив Академии любопытную надпись такого рода, недавно обнаруженную на Итаке и сообщенную мне прилежным и культурным посетителем греческих земель, американцем г-ном Стиллманом, который сделал на Итаке фотографию надписи и, безуспешно попросив интерпретации у нескольких ученых, обратился ко мне. Он позволил мне сделать сообщение этой Академии, предоставив в мое распоряжение также негатив своей фотографии, с которого напечатаны копии, которые я представляю. Надпись довольно грубо вырезана на хрупком камне, разбитом на две части, изношенном временем и водой. Фотография, которая никогда не является лучшим средством представления памятников такого рода даже в опытных руках, представляет некоторую путаницу и неясность в частях; но это единственная трудность в эпиграфе... Я сразу увидел, что это надпись, о которой уже было некоторое упоминание в книге, опубликованной Фениксом открывателей древностей, Шлиманом, в 1868 году, «Итака, Пелопоннес и Троя». Богатый фантазией, Шлиман готов поверить в любую историю и сразу убедил себя, что обнаружил надпись очень старого саркофага, и нашел честного рабочего, который помог ему завершить идею, показав ему найденные в нем кости. И в своей книге, вместе с этой и другими новостями, он сообщил надпись в том виде, как он ее прочитал. Из двух фрагментов, однако, он видел только тот, что справа, и его он прочитал очень плохо, видя буквы там, где их нет, и воображая невероятные формы букв. Кирхгоф в своих «Studien zur Geschichte des Griechischen Alphabets» пытался применить этот памятник к своим целям, но ничего не смог из него извлечь, и получить что-либо из него было бы невозможно. Теперь, благодаря разумной заботе г-на Стиллмана, перед нами памятник в том виде, в каком он есть; он ничего не знал о Шлимане; когда он увидел надпись, он увидел, что она неполная, и, ища среди камней, нашел другую часть и, справедливо угадав ее отношение, соединил их и сделал фотографию, которая теперь позволяет нам использовать то, что мы можем назвать его открытием.

«Эпиграф, безусловно, очень старый, помимо того, что он бустрофедон. Это видно особенно по формам сигмы и йоты. Он был вырезан грубо и руками, мало привычными к такой работе, без какой-либо заботы о симметрии в расположении букв или строк, ни о единообразии букв. Некоторые буквы потеряны при изломе, другие — из-за износа камня, и вся надпись изуродована в нижней части.

«Чтение, с восполнением, следующее:—

τᾶς [Ἀ]θάνας τᾶς (Ρ)[έ](ας) χα[ὶ τ](ᾶ)ς Ἡρ ας τα (ἔ) [ν]τεα τῶ[ἱ]ερῶ οἱ ἱε[ρ]εε[ς] (Κες- π

«Перевод: «Афины — Реи — и Геры — священные сосуды храма — жрецы, Кес — поместили».

«Вероятно, следовали имена трех жрецов, первое начиналось с букв Кес — возможно, Кесифрон — и должно следовать τάδ’ ἒνεθεν или τάδε χάτεθεν, или подобное выражение. Надпись, следовательно, не имеет ничего общего с саркофагом или с мертвыми. Она повествует, напротив, о спрятанном сокровище, то есть о священных сосудах храма, в котором поклонялись трем божествам, Афине, Рее и Гере, каждое из которых имело своего особого жреца. Хорошо известно, что нет ничего нового в этом случае трех божеств, которым поклоняются в одном храме. Мы знаем, что Афину особенно почитали на Итаке, и не удивляемся, обнаружив ее первой в списке. Затем, чтобы объяснить эту надпись, можно предположить, что в какое-то опасное время войны, революции или другой опасности эти жрецы решили обезопасить сокровища храма и спрятали их в безопасном и тайном месте, оставив там эту надпись, чтобы в любом случае природа и происхождение объектов могли быть известны. Вероятно, они сами вырезали надпись, чтобы никто другой не был посвящен в тайну, и это объяснило бы признаки спешки и неопытности в резке, в то время как, с другой стороны, язык, как и орфография, правилен».

Атрибуцию саркофагу Шлиманом трудно объяснить как ошибку. Если бы это было, как он говорит, на саркофаге, на котором он нашел правую половину надписи, он должен был найти целое; но факт в том, что во всей груде камней не было ни одного фрагмента чего-либо похожего на саркофаг, объект, неизвестный в Греции до столетий спустя. Надпись, очевидно, была стенной табличкой и имела глубину около восемнадцати дюймов и форму и размер, которые делали невозможным принять ее за фрагмент саркофага; и под массой обломков, из которых она была извлечена, рабочие нашли яму, которая была раскопана, сказали они мне, ничего не найдя; также, сказали они, ни один предмет древности не был найден с камнями, в то время как Шлиман гравирует наконечник копья и монету около 300 г. до н. э., которые, по его словам, были найдены в саркофаге. Это ничего не доказывает, ибо когда что-то находится, абсурдная строгость греческих законов делает сокрытие этого первой целью нашедшего. Если бы эта яма, когда ее обнаружили, все еще содержала священные предметы, какая находка, если бы археология могла извлечь из нее пользу! Но поскольку греческий закон в случае сокрытия наказал бы раскопщика конфискацией, или в лучшем случае взятием половины найденных предметов, первой предосторожностью, принятой нашедшим, было бы вывезти, если возможно, на чужой берег, а если нет, то переплавить, если из драгоценного металла, найденные предметы. Пока греческое законодательство по археологическим исследованиям не станет более разумным, оно будет серьезно ограничено. Большая часть ценности объекта часто заключается в том, чтобы знать, откуда он пришел, а этого мы никогда не знаем об объектах, найденных в Греции случайно или при частных раскопках. Несколько лет назад было сообщение, которое, безусловно, имело значительное подтверждение, об обнаружении великого сокровища в этой самой части Итаки; возможно, это могло быть оно. Если бы мы могли найти сосуды храма, они дали бы нам искусство потомков дорийцев на Итаке по крайней мере за шестьсот лет до н. э.; ибо эта надпись дорийская и датируется примерно тем временем.

В любом случае, мы можем быть уверены, что наша надпись отмечает место как находившееся вблизи города гомеровской эпохи или чуть позже, так как, предполагая, что «Одиссея» была составлена в 850 г. до н. э., только около двухсот пятидесяти лет могли пройти между ее созданием и помещением этой надписи; и мы не знаем ни о какой этнической революции, которая уничтожила бы гомеровский город между дорийским вторжением и войнами Коринфа.

ШКОЛА ГОМЕРА.

Но если нет следов гомеровского города и нет следов более раннего строительства в непосредственной близости от места, то во внутренней части острова и в северной части, которая, как мы видим, вероятно, была особым владением Итаки Одиссея, есть интереснейшая древность, которая сейчас известна как «школа Гомера». Это, по всей вероятности, священное место пеласгической эпохи, так как на скале над ним находится часовня, фундаменты которой явно пеласгические и, скорее всего, остатки пеласгического храма, что одно уже объясняло бы его сохранение, и, вероятно, также является причиной его превращения в христианскую церковь. Она в масштабе, соответствующем всем остаткам, которые у нас есть от героической эпохи, около двенадцати на двадцать футов, и хотя сильно отремонтирована в современной адаптации, все еще показывает свои древние размеры и стиль строительства в нижних рядах, слишком прочных, чтобы их можно было переделать, хотя некоторые из верхних камней, очевидно, были заменены в более поздние времена. Она стоит на краю низкого утеса, ниже деревни Эксой и недалеко от «поля Лаэрта», на которое указывает традиция в маленькой деревушке внизу. Следы других стен простираются до края обрыва, который нависает над «школой», и вокруг стороны есть античная лестница, большей частью сохранившаяся и высеченная в твердой скале, которая служила проходом между храмом и «школой», которая могла быть местом жертвоприношения или, возможно, площадью для проведения совета. Она в основном высечена в скале у подножия обрыва, на котором был построен храм, с двойным лестничным маршем, также высеченным в скале, спускающимся к земле внизу. Она не более пятнадцати футов в поперечнике в самом широком месте, и разложение твердой скалы временем и погодой оставляет только общую форму и характер, с некоторыми ступенями выше и ниже нее, все еще довольно совершенными. Это было прекрасное место, и если тень, которую сейчас отбрасывают оливковые деревья, окружающие его, в древности давали платаны, оно было бы еще более поразительным. Вы смотрите на море и далекий остров Левкада с горами Акарнании, и сквозь промежутки оливковых деревьев вы ловите проблески возделанной долины внизу, где, если где-либо в этом конце острова, у старого Лаэрта должно было быть свое поле, так как здесь только возможна обработка земли. На севере — море, на юге — огромная стена Нерита, на востоке — суровая гора, которая смотрит на внутреннее море, и на западе — та, на которой Эксой возвышается к облакам и с которой смотришь вниз на Кефалонский пролив у ее подножия. Как равнина или долина между Скалой Ворона и Вати для южной части, это единственная долина для северной. «Школа» таким образом расположена на полпути между долиной и горной вершиной; и была ли она, как утверждают островитяне, местом, где Гомер читал свои поэмы, местом совета древних героев и царей, или иероном пеласгических жрецов, откуда дым жертвоприношения поднимался к великому Зевсу, выбор местности был таким, который подходил как нельзя лучше для ее использования. Молодая пшеница колосилась во всех промежутках между близко стоящими оливковыми деревьями, а скалы выше были увиты диким шалфеем и усыпаны полевыми цветами. Мальчик, который нас сопровождал, заверил нас, что есть секретный проход к вершине скалы, теперь засыпанный; и крестьянин, проходивший мимо, остановился посмотреть, что мы могли говорить или делать, и, обнаружив, что наш интерес сосредоточен на palaia pragmata, предложил проводить нас к древнему высеченному в скале колодцу в долине внизу. Мы нашли дверь, которая открывается в проход, ведущий вниз по высеченной в камне лестнице к колодцу, глубоко в земле; но поскольку колодец принадлежал священнику, у которого ключ был в кармане, и никто не знал где, нам пришлось довольствоваться дверью, которая была достаточно современной, хотя и подходила к отверстию, высеченному в скале, очень явно древнему.

В этой близости, по силе природы, должно было находиться место жительства всей сельскохозяйственной части населения древней Итаки. Поэма гласит:—

«Одиссей и его спутники удалились из города и вскоре прибыли к великолепному саду Лаэрта, который герой ранее приобрел на свое богатство после многих бед, которые он перенес. Там стоит его жилище, окруженное со всех сторон портиком, где спят и едят рабы, возделывающие его поместье. В сторожке привратника находится старый сицилиец, который в этом уединенном месте, вдали от города, заботится о благородном старике... При этих словах он отдает свое оружие пастухам, которые входят в дом своего господина, в то время как Одиссей, чтобы найти Лаэрта, входит в сад. Герой спускается в большой виноградник и не находит ни Долия, ни его сыновей, ни других рабов. Долий увел их далеко, чтобы собирать терновник для устройства изгородей вокруг участка. Одиссей находит своего отца, копающего вокруг корня дерева в саду. Лаэрт одет в грязную заплатанную тунику; вокруг ног он обвязал, чтобы сохранить их, поножи из сшитой кожи; перчатки защищают его руки, а голову покрывает шапка из козьей шкуры, что завершает его печальный вид...»

«— Ах, — ответил Лаэрт, — если ты Одиссей, если ты мой сын, вернувшийся на этот остров, опиши мне верный знак, в котором я не могу ошибиться».

«— Смотри сначала, — отвечает Одиссей, — на эту рану, которую давно на Парнасе дикий кабан нанес мне своим клыком, когда я отправился к Автолику, чтобы принести подарки, которые он здесь обещал мне. Затем слушай, я опишу тебе деревья твоего прекрасного сада, которые ты дал мне, и я просил у тебя в детстве, когда бежал за тобой. Мы прошли через твое ограждение; ты назвал мне имя каждого дерева, и ты дал мне тринадцать груш, десять яблонь, сорок фиговых деревьев, а затем ты обещал дать мне пятьдесят рядов виноградных лоз в полном плодоношении».

Легенды современного населения Итаки не должны смешиваться с реальной местной традицией, передаваемой с древних времен. Они, несомненно, являются отражением литературного утверждения, повторяющимися выводами студентов, более или менее хорошо осведомленных об истинных археологических основах мнения. Атрибуция конкретного места, которое мы посетили, как сада Лаэрта, несомненно, связана с чтением «Одиссеи» и, подобно расположению «Замка Одиссея» на Аэтосе, возникла из популярной интерпретации истории, переданной литературой и превращенной в легенду, которая располагается там, где считает лучшим грубое антикварство народа. Примером реальной традиции, которая имеет отчетливую ценность в археологических исследованиях, является сохранение названия Полис для заброшенного места, где, несомненно, стоял гомеровский город; и это простое указание достаточно, чтобы доказать, что Итака никогда не была полностью обезлюдена и заселена славянами, потому что в этом случае преемственность традиции была бы потеряна, и нет руин, чтобы восстановить ее в наше время, даже если бы она была способна пережить прерывание. Если бы она была просто передана славянской колонией, это был бы «Арад» вместо «Полис», в то время как, если бы обезлюдение было когда-то полным, названия, которые сейчас не понятны нынешним жителям, не могли бы возникнуть у них. Если бы название возникло из присутствия руин, место на Аэтосе получило бы его вместо своего нынешнего легендарного названия, так что мы никак не можем объяснить выживание названия Полис для этого места, или названия Аной и Эксой, кроме как предположив, что они цеплялись за места со времен Гомера через непрерывное население эллинского происхождения, как бы оно ни было истончено. Другой любопытный инцидент иллюстрирует цепкость этого рода выживания. Когда мы проходили через одну из деревень, я слышал, как один ребенок звал других бежать посмотреть на варваров, οἱ βάρβαροι (várvari), точно так же, как греческие дети древних времен назвали бы нас — т. е. иностранцев, людей, которые говорили на странном языке, лепете, нечленораздельных звуках, подобных звукам детей. Я слышал это дважды и не мог ошибиться, хотя греческий друг, которому я это рассказал, настаивал, что они сказали βαυάροι (баварцы), поскольку в континентальной Греции «баварец» (немец) был термином презрения со времен короля Оттона. Но я уверен в слове; и, кроме того, дети Итаки никогда не имели ничего общего с баварцами, так как они находились под Ионическим правительством до падения Оттона и отъезда баварцев.

В целом, я полагаю, что существуют веские основания для следующих выводов: независимо от того, какова была связь реального Одиссея с Итакой, герой, каким он задуман и представлен в «Одиссее», — гомеровский Одиссей, — если он был реальным лицом, жил в месте, известном как Полис; и что это место, как и все прочие, упомянутые в поэме, были известны её автору по личному осмотру. Надпись, найденная в Полисе, сделана на дорическом диалекте греческого языка, что дает нам право заключить, что город продолжал населяться смешанным населением, ставшим результатом дорийского переселения; в то же время полное отсутствие следов на пеласгическом участке на Аэтосе указывает на полный разрыв связей между народами и огромный промежуток времени, который должен был пройти между его постройкой и переносом центра власти в Полис, поскольку, если бы он был еще пригоден для жилья, когда новая раса овладела островом, он, подобно Нерику, Саме и Кранам, которые мы рассмотрим на Кефалонии, стал бы основой для нового города. То, что он был тогда полностью заброшен, мы заключаем не только из того, что Одиссей не упоминает его в замеченных нами отрывках, но и из того факта, что, в то время как Саме на другом острове присылает женихов, а сама Итака (город) добавляет свою долю, нет никаких намеков на кого-либо из других мест острова. Короче говоря, полное молчание на протяжении всей поэмы относительно любого места, которое можно было бы хоть как-то связать с Аэтосом, оправдывает мой вывод о том, что во времена Гомера он был такими же заброшенными руинами, как и сейчас.

Эпизод с путешествием Телемаха в Пилос и Спарту, который вводит в «Одиссею» западное побережье Пелопоннеса, является, за исключением некоторых неважных упоминаний, единственным включением материковой Греции в поэму.

Мы отправились на поиски хоть каких-то следов мудрого Нестора, но, как обычно, обнаружили, что, хотя у людей было достаточно поздних легенд, выросших из «Одиссеи», они абсолютно ничего не знали об античном поселении. У меня тогда не было проводника, который привел бы меня в тот Пилос, где корабль Телемаха застал «пилосцев, рассеянных по берегу, приносящих жертву Нептуну — черных быков без единого пятна».

Бухта Наварин — это огромное морское озеро, известное нам главным образом тем, что здесь произошло решающее сражение между флотами великих европейских держав и турецко-египетским флотом, которое определило судьбу современной Греции. Мы вошли сюда из открытого Адриатического моря, воды которого были неприятно взволнованы юго-западным ветром, и были рады безопасной и удобной якорной стоянке. Но более сонного места, чем современная замена «песчаному Пилосу», я в Греции еще не встречал. Никто не мог дать мне ни слова указаний, и все наши поиски античного поселения вокруг обширного водного пространства, которое, возможно, можно было бы узнать лишь по каким-то полускрытым остаткам пеласгических стен, были бесплодны; мы не видели и не слышали ни о каких руинах. Мы посетили великолепно живописную старую венецианскую крепость, господствующую над входом в бухту, которая, возможно, использовала камни несторовского Пилоса и которая была свидетелем одного из самых кровопролитных сражений в современной военно-морской истории. Ее гарнизон состоит из небольшого отряда греческих солдат, а в ее цитадели находится окружная тюрьма. Ворота — хороший образец укреплений, с помощью которых Венецианская республика удерживала свои восточные владения.

«ОДИССЕЯ»: ЕЕ ЭПОХА И ГЕОГРАФИЯ.

Мифический мир, центром которого была Итака, а главными героями — Пенелопа и Одиссей, был несоразмерно больше современной Европы; ибо он охватывал весь известный мир, от теней Киммерии до облаков, породивших Нил. Его география, однако, имеет значение для археологии и предыстории, которое еще не было полностью признано. Дата и место происхождения «Одиссеи» никогда не будут определены с высокой степенью достоверности, но, имея дело с эпохами, охватывающими неизмеримые столетия, нам не стоит бояться отклонения в два или три века. И сопоставление преданий из одного и того же мифического мира поможет нам приблизиться к вероятной дате жизни Гомера, если не самого Одиссея.

Гладстон в «Juventus Mundi» привел аргумент, который, даже если он не является верным в отношении Троянской войны, я считаю убедительным для «Одиссеи». Самые ранние достоверные записи в греческой истории показывают Грецию под властью двух народов — ионийцев и дорийцев, элементы антагонизма которых стали главной причиной бедствий и краха Греции.

Но ни дорийцы, ни ионийцы не были господствующим народом, когда писалась «Одиссея», поскольку ни те, ни другие не фигурируют в записях. Греки времен Троянской войны всегда называются ахейцами, и дорийцы, очевидно, как господствующий народ, были неизвестны автору гомеровских поэм. Теперь, поскольку они пришли в Грецию около 1000 года до н. э., а наши исследования показывают, что остров Итака, с которым Гомер был хорошо знаком, стал дорийским вместе с остальной Грецией, содержание «Одиссеи» должно быть более ранним, чем мы предполагали, и вряд ли могло относиться к 850 году до н. э., если только так называемое дорийское нашествие не было переселением, распространявшимся очень медленно от основного направления своего движения, а их племя оставалось узнаваемо новым народом. И никакие возможные изменения в гомеровских поэмах в ходе их исполнения, продолжавшегося столетиями, нисколько не влияют на этот аргумент, так как, будучи общим достоянием всех бардов и всех племен, они могли изменяться в различных версиях в зависимости от местности и местных знаний певцов; и, поскольку одна «рапсодия» сохранялась одним племенем, а другая — другим, из этого едва ли однородного народа, следы изменений, полученных в ходе их миграций, не могли быть настолько стерты филологией времени их собирания, чтобы не оставить никаких следов их неполного восстановления.

Невозможно, чтобы какие-либо соображения археологической последовательности привели к исключению дорийцев из «Одиссеи». Если бы дорийцы правили в Греции, когда она была сочинена, кажется в высшей степени невероятным, что их могли так полностью игнорировать, хотя бы из уважения к правителям половины греческого мира; и рассматриваем ли мы неизменную практику всех ранних поэтов адаптировать свою работу к собственному времени и окружению, или полную последовательность работы в этом отношении — слишком полную, чтобы быть результатом изучения совершенно ненаучных или неграмотных поздних времен, — я думаю, следует признать вероятным, что «Одиссея» была сочинена до того, как великая этническая революция в Греции была завершена.

Чисто местные свидетельства в некоторой степени подтверждают эту гипотезу, и в этой топографии и географии я намерен блуждать настолько, насколько это возможно с пользой для нашего знания об одиссеевском мире. Корфу был населен народом, чуждым грекам, который признавал свое происхождение от сикулов, вытесненных пеласгами из Сицилии. Напротив Итаки лежит более важный остров Кефалония, которому Итака сейчас полностью подчинена, но который тогда был, по-видимому, менее важен, чем Итака, по всей вероятности, только потому, что был лишь частично эллинским. Ныне самое раннее классическое название этого острова, Кефалления, было производным от Кефала, мифического героя, который, по-видимому, был современником Миноса. Но это название никогда не применяется к нему в «Одиссее». Об острове ничего не говорится, но о главном городе, Саме (колония которого дала свое название азиатскому острову, ныне известному под этим именем), Гомер говорит много. Он отчетливо виден с Итаки, от которой его отделяет лишь узкий пролив, и является одним из приметных объектов в панораме, открывающейся с Итаки. Он изначально был одним из той череды доисторических городов, единственная запись о которых сохранилась в камнях их стен, и из них мы узнаем, что это было очень древнее прибрежное поселение, которое, в отличие от города на Аэтосе, пережило последовательные цивилизации, пока история не взяла его под свой контроль. Во времена Одиссея это должно было быть богатое место, ибо оно выставило двадцать четыре претендента на руку Пенелопы. «Там прежде всего пятьдесят два молодых человека, избранные из Дулихия — их сопровождают шесть слуг; двадцать четыре прибыли из Саме; двадцать из Закинфа [Занте]; и с Итаки было двенадцать, самых храбрых». Но автор «Одиссеи», по-видимому, не имел личных знаний о топографии Кефалонии и не упоминает никакой другой местности на острове. Предание гласит, что остров был заселен телебоями, народом, изгнанным с континента Ахиллом — следовательно, до осады Трои, но после Кефала; но это одно из смешений мифологии, так как Кефал застал телебоев на острове. Обычное сжатие истории в миф оставляет очень мало ясного в этих ранних преданиях. Народы олицетворяются в личностях, а работа столетий приписывается жизни одного человека. Был ли Кефал в действительности народом или человеком, невозможно сделать ничего, кроме предположений, но хотя в поэмах упоминаются кефаллены, полное игнорирование его топографии и преданий, даже визита аргонавтов к нему, затрудняет веру в то, что он был в основном населен народом, родственным народу Итаки, когда Гомер знал его, потому что Гомер был слишком склонен использовать античные предания, когда они были уместны, чтобы оставить без внимания предание о Ясоне в Пале.

Кефал, согласно легенде, убив свою жену Прокриду, приняв ее за дикого зверя, когда она, охваченная ревностью из-за его преданности охоте, которую она приписывала другой любви, спряталась в зарослях, чтобы следить за ним, был изгнан из Афин и, скитаясь в изгнании, прибыл в Фивы, которые как раз тогда были взбудоражены тем, что телебои с Кефалонии убили братьев Алкмены, жены фиванского Амфитриона, и его попросили возглавить экспедицию, чтобы отомстить за убийство. Ему удалось завоевать остров и дать ему свое имя. Его потомки правили там два поколения, после чего, когда последние правители его крови были отозваны в Аттику оракулом, наступила федеративная республика, образованная четырьмя главными городами, или, возможно, четырьмя, которые пережили смену народов, ибо существует более четырех античных поселений. Те, которые история сохранила как покорившиеся римлянам в 563 году от основания Рима, были Саме, Несия, Краны и Пале.

Один лишь город Саме представляет в летописях исторических времен какой-либо интерес, и он печален и славен. Ливий говорит, что в конце Этолийской войны римляне послали на Кефалонию узнать, подчинятся ли они или испытают судьбу войны, так как они, по-видимому, присоединились к войне на стороне этолийцев, хотя он не дает записей о том, какую роль они сыграли. Он приводит краткий и трагический рассказ о судьбе города, который я не буду ни разбавлять, ни сокращать:

«Нежданный мир воссиял было над Кефалонией, когда одно государство, самеи, внезапно восстало по какой-то еще не установленной причине. Они говорили, что, поскольку их город удобно расположен, они боятся, что римляне заставят их переселиться из него. Но задумали ли они это в своих умах и под влиянием беспочвенного страха нарушили всеобщее спокойствие, или же такой проект упоминался в разговорах среди римлян и был доведен до их сведения, ничего не установлено, кроме того, что, дав заложников, они внезапно закрыли свои ворота и не хотели отказываться от своего замысла даже ради мольб своих друзей, которых консул послал к стенам, чтобы попытаться узнать, в какой мере на них можно повлиять состраданием к их родителям и соотечественникам. Когда мирного ответа не последовало, город начали осаждать».

«У консула были все приспособления, двигатели и машины, которые были доставлены из Амбракии, и солдаты с большим усердием выполняли работы, необходимые для осады. Поэтому тараны были выдвинуты в двух местах и начали бить по стенам».

«Горожане не упустили ничего, чем можно было бы помешать работам или движениям осаждающих. Но они сопротивлялись в основном двумя способами: один заключался в том, чтобы постоянно возводить напротив атакуемой части стены новую стену равной прочности с внутренней стороны; а другой — в совершении внезапных вылазок: то против осадных сооружений врага, то против его передового отряда, и в этих атаках они обычно одерживали верх. Единственный план, который был придуман, чтобы запереть их в стенах, хотя и неэффективный, заслуживает упоминания. Сто пращников были доставлены из Эгиона, Патр и Димы [Пелопоннес]. Эти люди, согласно обычному для этого народа обычаю, с детства упражнялись в метании из пращи в открытое море круглых камешков, которыми, вперемешку с песком, обычно были усыпаны берега; поэтому они метали снаряды такого рода на большее расстояние, с более верным прицелом и более мощным эффектом, чем даже балеарские пращники. Кроме того, их праща состоит не просто из одного ремня, как балеарская и пращи других народов, но ремень пращи тройной и укреплен несколькими швами, чтобы снаряд не мог, из-за податливости ремня в момент броска, улететь наугад; но, после того как он прочно удерживался во время вращения, он мог быть выпущен, как если бы был послан с тетивы лука. Будучи приучены направлять свои снаряды через круговые мишени малого диаметра, расположенные на большом расстоянии, они не только попадали врагам в головы, но и в любую часть лица, в которую целились. Эти пращи удерживали самеев от столь частых и столь смелых вылазок; до такой степени, что они иногда со стен умоляли ахейцев отступить на время и быть спокойными зрителями их боя с римской стражей. Саме выдержал осаду в четыре месяца. Когда часть их немногочисленного состава ежедневно погибала или получала ранения, а выжившие были из-за постоянных тягот сильно истощены как силами, так и духом, римляне однажды ночью, взобравшись на стену цитадели, которую они называют Киатиды (ибо город, спускаясь к морю, клонится к западу), проложили себе путь на форум. Самеи, обнаружив, что часть города взята, бежали со своими женами и детьми в большую цитадель; но, подчинившись на следующий день, они все были проданы в рабство, а город был разграблен». (Перевод Бона.)

Только предположительно мы можем различить два холма, оба покрыты руинами; а стены настолько разрушены в своем контуре и настолько сложны, а также различны по эпохе постройки, что никакого плана осады составить было нельзя, но вышесказанное указывает на самый западный как на первый захваченный.

Город должен был быть очень богатым, если судить по такому обычно отличному показателю, как гробницы, которые выстраиваются вдоль дорог и морского берега за пределами города (если смотреть с точки зрения, откуда сделан общий вид), и по перечислению добычи, взятой римлянами, которая приводится следующим образом: двести золотых венцов по десять римских фунтов каждый, восемьдесят три тысячи фунтов серебра, двести сорок три фунта золота, сто восемнадцать штук афинской монеты, две тысячи четыреста двадцать две македонской, двести восемьдесят три бронзовые статуи, двести тридцать мраморных, помимо денег, распределенных среди армии.

Я не знаю места, где руины всех эпох были бы так хорошо представлены, как в Саме. Большой фрагмент стены лучшего эллинского времени, который спускается по склону восточного холма, — один из самых прекрасных, если не самый прекрасный, что я когда-либо видел. Его камни идеально обтесаны, некоторые из них имеют длину от двенадцати до четырнадцати футов, а самая высокая часть, все еще стоящая, имеет высоту не менее двадцати футов. В других точках есть различные примеры пеласгических, подобных тем, что в «Замке Одиссея», но лучшей работы. Есть великолепные подземные проходы, один из которых ведет к цитадели на самом восточном холме, более удаленном в далеком виде, но более высоком и, вероятно, месте расположения большей цитадели, отмеченном самыми внушительными руинами и остатками сооружений, и, без сомнения, местом первоначального поселения. На нижнем холме стоят некоторые интересные остатки — башня и остатки городской стены смешанной эллинской и пеласгической кладки, причем башня относится к самому позднему эллинскому периоду, показывая начало «рустовки». Она была надстроена в средние века, и вся масса зданий превращена в крепость, а впоследствии в монастырь. Саме, должно быть, очень рано стал большим и важным городом, так как все пространство, включая два холма и землю между ними, показывает следы пеласгической постройки, а один фрагмент на склоне холма возле башни — один из самых совершенных примеров лучшей пеласгической работы, которую можно найти вдали от Микен и Аргоса. Камни на иллюстрации имеют длину около пяти футов и облицованы с исключительной точностью. Дикая смоковница пустила корни в промежутках между камнями, и корни раздвинули массы скал, но в нескольких местах трудно увидеть стык, когда свет падает прямо на них. Римской работы мало; но некоторые стены терм на равнинах у моря и некоторые гробницы показывают значительное римское присутствие. Ливий говорит, что Марк Туллий, завоеватель Саме, отправился на Пелопоннес, «разместив гарнизон в Саме». Это опровергает мнение о том, что стены были срыты до основания, как утверждает Ла Круа; и это также представляется маловероятным из-за существующих руин, хотя не исключено, что была разрушена такая часть стены, которая сделала ее оборону временно невозможной. Однако есть некоторые незначительные следы бутовой кладки на старых руинах, которые показывают римскую (или, возможно, средневековую, хотя я склоняюсь к первой) конструкцию, что опровергает любое предположение о том, что ограда была сделана непригодной для обороны; ибо никто не стал бы ремонтировать стену, которая не была достаточно полной в своем контуре. Остатки римского времени, однако, незначительны по сравнению с пеласгическими, как по сохранности, так и по качеству.

ВИД НА САМЕ С ЗАПАДА — С ЧАСТЯМИ ПЕЛАСГИЧЕСКИХ И ЭЛЛИНСКИХ СТЕН.

В настоящее время Саме — это незначительная деревня, состоящая из двадцати или тридцати небольших домов, вытянувшихся вдоль берега, с крошечным портом, образованным волноломом, построенным из камней городской стены, самых красивых и лучше всего обтесанных, какие только можно было найти. Люди здесь — вороватый клан, который набрасывается на любого случайного пришельца, как комары на одинокого и сбитого с толку рыбака в болотистой местности. У них есть монеты и древности на продажу, за которые, как и везде в Греции, они требуют самые абсурдные цены; и они осаждают вас предложениями услуг в качестве гидов и т. д., пока не утомят все человеческое терпение. Это можно сказать об ионийцах в целом, но, возможно, меньше о жителях Цериго, чем о других. Мы, однако, нашли благодарное исключение. Мы бродили вдоль берега к самым дальним домам в ряду, и, проходя мимо очень респектабельного на вид дома, владелец, сидя в прохладе сумерек у своих ворот, увидев двух незнакомцев, встал, чтобы поприветствовать нас, и пригласил войти; приглашение настолько любезное и искреннее, что мы приняли его и были препровождены в гостевую комнату, чистую и обставленную диванами на восточный манер, где нас угостили обычными сладостями и кофе, в то время как дочь хозяина вышла в сад и собрала для каждого из нас букет роз, самых ароматных, какие я только помню. Наш хозяин рассказал много случаев из времен английского правления на Кефалонии, и когда мы встали, чтобы уйти, настоятельно просил нас расположиться в его доме; и, наконец, когда мы стояли перед воротами, в качестве последней любезности предложил мне две прекрасные греческие стелы, памятники древних умерших, возможно, периода героической обороны Саме. Он нашел их, когда копал подвал своего дома, и они были украшением его двора; но, узнав, что мы ищем древности, он предложил их свободно в качестве своего вклада. Я не скоро забуду его или его ароматные розы и темноглазую самеянку, которая предложила их нам.

От Кранов почти не осталось и следа, даже пеласгических стен. Он стоял изначально на озере Аргостоли (куда мы приехали из Саме через весь остров), но в точке, ныне далекой от кромки воды. Озеро — необычный геологический феномен, образованный множеством источников, бьющих из-под холмов, на которых лежали Краны, с силой, достаточной, чтобы приводить в движение мельницы и создавать сильное течение по всей протяженности озера, которое имеет милю или более в диаметре, хотя поверхность земли, осушаемая этими подземными излияниями, казалось бы, совершенно недостаточна для количества доставляемой воды.

Я взял гида в Аргостоли, человека обычного типа греческого гида, который уверял меня, что знает древний город и часто водил туда незнакомцев. По прибытии к началу озера я обнаружил, что он делает бесполезные крюки, чтобы привести меня к мельницам, которые приводились в движение источниками; и на вопрос, зачем он туда пошел, он ответил, что полагал, будто я хочу посмотреть на мельницы — поскольку именно за этим другие люди и приходили. Я дал ему энергичный образец современного греческого языка и приказал показать мне путь к древнему городу — Палеокастрону. «Палеокастрон!» — воскликнул он с удивлением и недоумением в глазах и повернулся, чтобы спросить у каких-то мальчишек-пастухов или других бродяг, которые слонялись неподалеку и наблюдали за нами, где находится Палеокастрон. Они отказались дать какую-либо информацию, вероятно, считая его браконьером на их территории. Мне, следовательно, пришлось полагаться на свои антикварные инстинкты, и, взяв на себя руководство, я взобрался на высоты выше, пока, ведомый характером местности, не нашел следы старой стены.

КРАНЫ С МОРСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ.

Положение города было совершенно характерным для мест пеласгической эпохи: смелый, двойной пик, почти недоступный со стороны моря, и на двух флангах все еще очень крутой, но соединенный с более высокой землей на стороне, противоположной воде. На стороне, с которой сделан вид, древних стен не осталось. Движение землетрясений, постепенное падение скалы у крутого края или выравнивающий труд человека унесли все блоки, которые составляли эту сторону ограды; но многие камни можно узнать у подножия склона, некоторые вработаны в современные стены, а некоторые — в обломках холма. На противоположной стороне следы более отчетливы, и стену можно проследить на большое расстояние, а место цитадели определить, с воротами и углами некоторых башен. Рядом с цитаделью открывается вид, который показывает длинную линию обломков с далеким видом на город Аргостоли и озеро, и далеко за линиями, которые образуют западный берег превосходной гавани Аргостоли, почти не имеющей равных в Адриатике. Массу стены едва можно отличить от просто разложившейся породы; настолько время и мороз, великие разрушители, расщепили и раскрошили кремнистый, массивный известняк, излюбленный материал пеласгов. На дальнем берегу, показанном на виде, можно увидеть, когда воздух ясен, дома, которые образуют современную деревню на месте древнего Пале. Здесь Ясон и его товарищи-авантюристы были приняты во время своих поисков золотого руна — экспедиция, которую, возможно, мы можем перевести из мифа в вероятность, как экспедицию по получению улучшенной породы овец, более тонкорунного стада, из одной из северных и внутренних стран.

В Аргостоли я наводил справки о руинах Пале, но мне сказали, что они в основном застроены, а то, что видно, относится только к римскому периоду. Я попытался, однако, по возвращении в Саме, обойти вокруг на «Кестреле», так как путешествие через залив из Аргостоли не является ни приятным, ни надежным на маленьких лодках, которые осуществляют сообщение. Мы подняли якорь, когда начал дуть береговой бриз в полночь, и я лег спать, отдав приказания встать на якорь в маленькой бухте примерно на полпути к южной оконечности острова, возле которой на карте указаны некоторые руины. Проснувшись утром и обнаружив, что царит самое подозрительное спокойствие, я взглянул на внешнее окружение и обнаружил яхту тихо стоящей на том же месте, которое она занимала днем ранее. Яростный сирокко поднялся и встретил нас на полпути к нашей намеченной якорной стоянке, и после часа тщетной борьбы, когда наша маленькая лодка почти зарывалась в волны, мы были вынуждены отступить и вернуться к нашему прежнему месту убежища. Нет никакого продвижения вперед на таких маленьких судах против резких, яростных волн Средиземного моря.

Три дня дул сирокко, и мы тщетно пытались скоротать время за рыбалкой. Ионийцы настолько повсеместно переняли динамит для ловли рыбы, что она стала такой же редкой, как честные люди на берегу. Иногда все же находишь их, и мы поймали акулу длиной около четырех футов и полдюжины барабулек там, где до открытия динамита мы могли бы поймать за то же время центнер.

На третью ночь мы снова снялись с якоря и, при все еще сильном волнении, пошли к нашей гавани, достигнув ее как раз тогда, когда надвигалась пылающая, великолепная гроза — финал нашего южного шторма. Мы пришвартовались с кабелями, вытянутыми в трех направлениях, и когда шторм прошел, я сошел на берег, чтобы охотиться за своими руинами. Бродяга-кефалонец предложил свои услуги, чтобы нести мою камеру и быть моим проводником; но его хитрое и уклончивое лицо в сочетании с настойчивостью, с которой он цеплялся за меня, настолько раздражали меня, что, чтобы избавиться от него, я погрузился в бездорожную чащу. Путешествуя по компасу и долго и внимательно осматриваясь, я наконец нашел остатки ранней пеласгической стены на великолепном месте, с ветреным видом на море на север и запад и видом на плодородную долину в глубине страны, не особенно живописную, ибо она была слишком правильной и слишком тщательно возделанной, но через нее бежал яркий кристальный ручей, нависаемый огромными подрезанными платанами и окаймленный олеандрами, только что распускающимися в цвет и делающими долину похожей на розовый сад. За холмом, на котором стоял город, находится дикое ущелье, через которое протекает ручей, который по-гречески естественно было бы величать именем реки. Только узкий перешеек, как обычно, давал доступ к месту. Невозможно с какой-либо уверенностью установить, как назывался город. Это не могла быть Несия, единственная из четырех главных, которую мы не посетили, ибо никаких руин, приближающихся к такой поздней эпохе, как римская, не видно, и это, вероятно, была Гераклея. Ее положение было великолепным для обороны и из-за плодородия страны позади нее, но место, вероятно, было заброшено очень рано ради другого, дальше вглубь страны, где, как меня уверяли, были руины древнего города. Но мое время было настолько захвачено потерей трех дней из-за шторма, и я уже настолько отстал от своей программы, что не смог уделить время, необходимое для поиска и осмотра, или, действительно, следовать своему плану посещения Пале.

ДАЛЕКИЙ ВИД НА ПАЛЕ С ЦИТАДЕЛИ КРАНОВ.

Мы спустились к ручью, и я наслаждался забавой, бродя в журчащей воде, как будто я был мальчишкой — так давно у меня не было этого удовольствия! Мы последовали за ним в тесное и мрачное ущелье, где утес древнего поселения нависал над нами, как огромная, грубая стена, почти отвесная пропасть, а у подножия бежал ручей, вдоль которого мы дошли до моря. Солнце садилось, когда мы достигли яхты, и прежде чем мы проснулись от сна на следующее утро, мы уже неслись к Занте.

На Занте (Закинф) нет, насколько я мог обнаружить, никаких древних руин вообще. Характер породы объясняет это; ибо, за исключением самой южной оконечности острова, нет камня, который сопротивлялся бы даже износу от непогоды со времен римской эпохи. Остров, кажется, представляет собой слой песка, поднятый со дна моря и слегка затвердевший, так что, хотя холм цитадели достаточно внушителен как масса, материал его постоянно растворяется и издалека больше похож на глиняный берег, чем на скалу.

ЗАНТЕ.

Занте рифмованно называют «fior di Levante» (цветок Леванта), но трудно увидеть, в чем он превосходит Корфу в каком-либо цветочном атрибуте. Я полагаю, что, как и во многих других случаях, рифма значила больше, чем факт, поэтический или иной. Он плодороден, и земля простирается огромной неживописной равниной, покрытой оливковыми садами и виноградниками на многие мили от порта. Его история неважна, а мифология неинтересна. Говорят, что он был колонизирован Закинфом, сыном Дардана Троянского, примерно за 1500 лет до Христа; но, как я уже говорил ранее, все греческие даты и предания о миграциях ранее 1000 года до н. э. являются чисто предположительными. Занте страдал вместе с другими островами от бесконечных и яростных распрей греческих государств; разоряемый по очереди афинянами и лакедемонянами, он достался римлянам как непокорная подвластная провинция, завоевываемый и перезавоевываемый, и, наконец, лежал тихо в спокойствии рабства, пока Гейзерих, король вандалов, не начал эпоху опустошения, которая завершилась лишь покупкой венецианцами у султана его почвы, обезлюдевшей от меча и рабства.

Тот, кто путешествует по Средиземному морю, имеет большой шанс увидеть плохую погоду, ибо это совсем не мирное море, и на клочке лодки, такой как «Кестрел», явления иногда бывают интересными. Наш курс от Занте до Цериго (древняя Китера) ведет мимо мыса Матапан, напротив мыса Малея, двух южных точек Греции, которые пользуются репутацией того рода, которую американская пословица дает Гаттерасу и Лукауту. «Кестрел» снова был сбит с толку, и, после многочасовой борьбы, чтобы пройти мыс, нам пришлось положить руль и вернуться в Наварин, ближайшее укрытие, перед надвигающимся южным штормом. Мы пролежали на нашей старой якорной стоянке еще день, и когда ветер стих ночью, мы снова вышли и прошли через маленький архипелаг бесплодных и пустынных островов, которые лежат у этой части Мореи. Погода все еще выглядела скверно, и грозовые тучи собирались на холмах Лакедемона, и мы могли видеть, как шторм ползет к морю, но ветер был попутным, и мы надеялись достичь Капсали, на Цериго, прежде чем налетит шквал. Уже высоты Цериго вырисовывались перед нами, и мы начали искать ориентиры, когда ветер ударил нас. Все руки сделали, какая поспешность была возможна, чтобы убрать паруса и поднять маленький штормовой кливер, чтобы лечь в дрейф, и не слишком быстро, ибо никакой обычный холст не выдержал бы того порыва, когда он ударил нас. Солнце садилось, и вскоре мы были вне поля зрения всей земли в летящих брызгах и дожде. Молния была такой, какую могут знать только те, кто плавает в полутропических морях, ослепительная и непрерывная; казалось, она собралась вокруг гор Цериго как центра, ибо она приходила и уходила и все еще висела там, когда дождь пронесся вниз по побережью и снова вверх. Когда ветер стих с проливными потоками, мы снова выбрались и направили наш бушприт на Капсали; и поскольку воды вверху и те, что внизу, казалось, заключили союз против нас, мы спустились вниз и закрыли люк. К счастью, ветер был с берега, и у нас было мало волнения, и нам удалось прокрасться почти столько же, сколько нас снесло под ветер; так что, когда шторм стих и дождь прекратился, мы смогли увидеть скалы у побережья и, наконец, нащупать путь в маленький порт Капсали, который безопасен от всего, кроме южного шторма. Ветер, всегда встречный, стих, когда мы приблизились к маяку, и нам пришлось войти с помощью весел в предрассветные часы утра, мокрым, холодным, голодным и изнуренным от волнения ночи; ибо, хотя это просто и безопасно в рассказе, большой греческий бриг затонул всего в двух милях от нас в шквале, и мы испытали худшую погоду, которую когда-либо чувствовали, и с тех пор, как начался шторм, никто не мог поесть или даже получить чашку кофе.

В Капсали начинаешь видеть античные морские обычаи и свидетельства интенсивного консерватизма восточного мира. Корабли вытаскивают на берег ночью, как в старину, и это требует конструкции корпуса, которая не может быть далека от античной. Действительно, я видел рыбацкие лодки, которые могли бы послужить моделями для галер на римских монетах. Такелаж, опять же, самый простой и приспособлен для этих морей, где внезапные шквалы и «мельтем», или порывы, которые спускаются с гор без предупреждения, кроме маленького облака, появляющегося на вершине, иногда оставляют мало времени для уборки парусов. В целом, куда бы мы ни посмотрели, мы видим достаточно свидетельств того, что во всем Леванте, где первоначальное население существует в значительной пропорции, образ жизни и мысли такие же, как во времена Гомера. Природа изменилась больше, чем человек. Там, где приходили венецианцы, они приносили новые привычки военной жизни и строительства и разрушали все старые руины, чтобы строить крепости; но на домашнюю жизнь и на характер грека они имели мало или никакого влияния.