«О переводе Гомера»

Но я утверждаю, что сам мистер Арнольд признает, что наш балладный метр эпичен, когда говорит, что Скотт — это «незаконнорожденный эпос». Я не признаю, что его цитаты из Скотта — все лучшие у Скотта, или что-то подобное; но если бы они были таковыми, это доказало бы что-то против гения или таланта Скотта, но ничего о его метре. «Киприи» или «Разрушение Илиона» были, вероятно, очень уступали «Илиаде»; но никто из-за этого не назвал бы их или «Войну мышей и лягушек» незаконнорожденным эпосом. Никто не назвал бы плохую сказку Драйдена или Крэбба незаконнорожденным эпосом. Применение этого слова к Скотту фактически уступает то, что я утверждаю. Мистер Арнольд также называет баллады Маколея «дешевыми»; но человеку нужно самому создать что-то очень благородное, прежде чем он сможет позволить себе так насмехаться над «Ларсом Порсеной» Маколея.

Прежде чем я перейду к своим «метрическим подвигам», я должен избавиться от неприятной темы. Отвращение мистера Арнольда к ним привело его к формам нападок, которые я не знаю, как охарактеризовать. Я изложу свои жалобы как можно лаконичнее и на этом оставлю их.

1. Я не ищу никакого сходства звучания в английском акцентном метре с греческим количественным метром; кроме того, Гомер пишет на высоко вокализованном языке, в то время как наш переполнен согласными. Я отрекся от этого понятия сходного ритма в самых сильных выражениях (стр. xvii моего Предисловия), именно потому, что некоторые критики приписывали мне эту цель в случае с Горацием. Я подытожил: «Целью должно быть не слышимое тождество метра, а сходство морального гения». Я противопоставляю слышимое моральному. Мистер Арнольд подавляет этот контраст и пишет следующее, стр. 34: «Мистер Ньюман говорит нам, что нашел метр, похожий по моральному гению на гомеровский. У его судьи все тот же ответ: воспроизведите ТОГДА на наш слух что-то от «эффекта, производимого движением Гомера»». Он возвращается к тому же заблуждению на стр. 57: «Для чьего СЛУХА эти два ритма производят впечатления (используя собственные слова мистера Ньюмана) «похожего морального гения»?». Его читатель естественно предположит, что «похожий по моральному гению» — это у меня эксцентричная фраза для «похожий по музыкальной каденции». Единственное сходство на слух, которое я признал, — это то, что и тот, и другой первоначально созданы для музыки. Это, как знает мистер Арнольд, факт, хорошо или плохо написана баллада. Если ему угодно, он может считать ритм нашего метра обязательно уступающим гомеровскому и его собственному; но когда я полностью объяснил в своем предисловии, каковы были мои критерии «похожего морального гения», я не могу понять, почему он подавляет их и извращает смысл моих слов.

2. На стр. 52 мистер Арнольд цитирует перевод Чапмена «ἆ δείλω», «Бедные несчастные звери» (о конях Ахилла), который он сурово комментирует. Он не цитирует меня. Однако на стр. 100, после демонстрации перевода того же отрывка Купером, он добавляет: «Здесь нет недостатка в достоинстве, как в версиях Чапмена и мистера Ньюмана, которые я уже процитировал». Таким образом, он заставляет читателя поверить, что у меня та же фраза, что и у Чапмена! На самом деле мой перевод:

Ha! why on Peleus, mortal prince,

Bestowed we you, unhappy!

Если бы он оказал мне справедливость, процитировав, возможно, некоторые читатели не сочли бы мою передачу по сути «лишенной достоинства» или менее благородной, чем версия самого мистера Арнольда, которая такова:

Ah! unhappy pair! to Peleus[36] why did we give you,

To a mortal?

На стр. 52 он с весьма необоснованным оскорблением замечает, что «Бедные несчастные звери» немного слишком фамильярно; но это не возражение против него для балладной манеры [37]: это достаточно хорошо... для «Илиады» мистера Ньюмана, ... и т. д. Однако я сам не считал это достаточно хорошим для своей «Илиады».

3. На стр. 107 мистер Арнольд дает свой собственный перевод дискурса между Ахиллом и его конем; и предваряет его словами: «Я возьму отрывок, в котором и Чапмен, и мистер Ньюман уже вызвали у нас такое изумление». Но он не процитировал мой перевод благородной части отрывка, состоящей из 19 строк; он просто процитировал [38] его хвост, 5 строк; которые совершенно уступают. Достаточным указанием на это является то, что мистер Гладстон перевел 19 и опустил 5. Ниже я дам свой перевод параллельно с переводом мистера Гладстона. Любопытный читатель может сравнить его с переводом мистера Арнольда, если пожелает.

4. На стр. 102 мистер Арнольд цитирует из Чапмена как перевод «ὅταν ποτ’ ὀλώλῃ Ιλιος ἱρὴ»:

‘When sacred Troy shall shed her tow’rs for tears of overthrow’;

и добавляет: «Какова была бы манера передачи мистера Ньюмана, вы к этому времени можете достаточно представить себе сами». Была бы! Почему он заставляет своих читателей «представлять», когда меньшим количеством слов он мог бы сказать им, какова моя версия? Она выглядит так:

A day, when sacred Ilium | for overthrow is destin’d,—

в которой могут быть недостатки, не замеченные мной, но она, на мой взгляд, гораздо лучше, чем у мистера Арнольда, и, конечно, не заслуживала того, чтобы ее порицали бок о бок с абсурдом Чапмена. Я должен сказать прямо: критик не имеет права скрывать то, что я написал, и побуждать своих читателей презирать меня этими косвенными методами.

Я перехожу к своему собственному метру. Он представлен в этой строфе Кэмпбелла:

By this the storm grew loud apace:

The waterwraith was shrieking,

And in the scowl of heav’n each face

Grew dark as they were speaking.

Использую ли я этот метр хорошо или плохо, я утверждаю, что это по сути благородный метр, популярный метр, метр большой емкости. Это по сути национальный балладный метр, ибо двойная рифма — это случайность. Конечно, его можно применять как к низким, так и к высоким предметам; иначе он не был бы популярным: он не был бы «похожего морального гения» гомеровскому метру, который был доступен в равной степени для комической поэмы «Маргит», для наставлений Пифагора, для благочестивого прозаического гимна Клеанфа, для сухой прозы военно-морского каталога [39], короче говоря, для всей ранней мысли. Мистер Арнольд, кажется, забывает, хотя не может не знать, что прозаическое сочинение появилось позже Гомера и что в эпические дни каждая начальная попытка прозаической истории осуществлялась гомеровским доггелем циклическими поэтами, которые прослеживали историю Трои ab ovo в последовательной хронологии. Я говорю, он просто невнимателен, он не может не знать, что гомеровский метр, подобно моему метру, с величайшей легкостью обслуживает прозаическую мысль; но я считаю это не невнимательностью, а слепотой, когда он не видит, что «τὸν δ’ ἀπαμειβόμενος» Гомера — это строка столь же совершенно непринужденного oratio pedestris, как любой стих Пифагора или Сатир Горация. Но о дикции я отложу говорить, пока не закончу тему метра.

Я не говорю, что какой-либо размер безупречен. У каждого размера есть своя слабость: у моего есть тот недостаток, который должен иметь каждый однообразный стих; он склонен к монотонности. Это, конечно, обходится, как в гекзаметре или, скорее, как в строке Мильтона, во-первых, варьированием цезуры, во-вторых, варьированием определенных стоп в узких и хорошо понятных пределах, в-третьих, нерегулярностью силы ударений, в-четвертых, варьированием веса безударных слогов также. Все эти вещи нужны просто ради того, чтобы нарушить единообразие. Я не буду здесь утверждать, что многие чудесные свободы Гомера, такие как «ἑκηβόλου Ἀπόλλωνος», были продиктованы этой целью, как те в «Потерянном рае»; но я говорю, что крайне несправедливо, крайне неразумно со стороны критиков приводить отдельные строки из меня и критиковать их как грубые или слабые, вместо того чтобы исследовать их и представлять как часть целого. Как бы Шекспир выдержал такую проверку? или Мильтон? Метрические законы длинной поэмы не могут быть такими же, как у сонета: отдельные стихи — это органические элементы великого целого. Утес нельзя огранить как драгоценный камень. Мистеру Арнольду следует помнить максиму Аристотеля, что популярное красноречие (а таково красноречие Гомера) должно быть широким, грубым и ярко окрашенным, как декоративная живопись, а не отполированным до деликатности, как миниатюра. Но я говорю сейчас о метре, а не о дикции. В любой длинной и популярной поэме ошибка — желать, чтобы каждая строка строго соответствовала нескольким типам; но требовать этого от переводчика Гомера — вдвойне неразумное требование, когда собственные вольности Гомера переходят все границы; многие из них слабо замаскированы более поздними двойными написаниями, как «εἵως», «εἷος», изобретенными для его особого удобства.

Гомеровский стих имеет ритмическое преимущество перед моим в меньшей жесткости цезуры. Хотя гекзаметр был сделан из двух дорийских строк, ни разделения смысла, ни паузы голоса или мысли между ними не требуется. Пропасть между двумя английскими стихами глубже. Возможно, со стороны синтаксиса английский метр «четыре + три» сильнее стремится к монотонности, чем собственный стих Гомера. По другим причинам он находится в невыгодном положении по сравнению с метром Мильтона. Вторичные цезуры, возможные в четырех стопах, конечно, менее многочисленны, чем те, что в пяти стопах, а трехстопный стих имеет еще меньше разнообразия. На мой вкус, гораздо приятнее, чтобы короткая строка повторялась менее регулярно; так же как паремий греческих анапестов менее приятен в аристофановском тетраметре, чем когда он приходит часто, но не ожидается. Это главная причина, почему я предпочитаю свободный метр Скотта своему собственному; однако без рифмы я не нашел, как использовать его свободу. Мистер Арнольд ошибочно предполагает, что я упустил его главные и справедливые возражения против рифмовки Гомера; а именно, что многие гомеровские строки по сути созданы для изоляции. На стр. ix моего Предисловия я назвал это фатальным затруднением. Но возражение применяется во всей своей силе только против рифм Поупа, а не против рифм Вальтера Скотта.

Мистер Гладстон теперь представил публике свои собственные образцы гомеровского перевода. Их даты варьируются от 1836 до 1859 года. Возможно, он испытывает такое же сильное отвращение к моей версии, как и мистер Арнольд; ибо он полностью игнорирует архаический, грубый, разгульный элемент у Гомера. Но что касается метра, он дает мне свое полное одобрение. У него есть строки с четырьмя ударениями, с тремя и несколько с двумя; ни одной с пятью. В целом его метр, его каденции, его варьирующиеся рифмы — это метр Скотта. У него больше хореических строк, чем я одобряю. Он правдив по отношению к Гомеру со многих сторон; и (таково деликатное изящество и разнообразие, допускаемое рифмой) его стихи более приятны, чем мои. Я без колебаний скажу, что если бы всего Гомера можно было представить публике в том же стиле, столь же хорошо, как его лучшие фрагменты, перевод, выполненный по моим принципам, не смог бы выжить на рынке рядом с ним; и, конечно, я сэкономил бы свой труд. Я добавлю, что сам предпочитаю предыдущий фрагмент, который цитирую, своему собственному, даже видя его недостатки: ибо я считаю, что его изящества, к которым я не могу позволить себе стремиться, более чем компенсируют его потери. После этого признания я откровенно противопоставляю его передачу двух самых благородных отрывков своей, чтобы читатель мог увидеть, чего не показывает мистер Арнольд, мои слабые и сильные стороны.

Gladstone, Iliad 4, 422

As when the billow gathers fast

With slow and sullen roar

Beneath the keen northwestern blast

Against the sounding shore:

First far at sea it rears its crest,

Then bursts upon the beach,

Or[40] with proud arch and swelling breast,

Where headlands outward reach,

It smites their strength, and bellowing flings

Its silver foam afar;

So, stern and thick, the Danaan kings

And soldiers marched to war.

Each leader gave his men the word;

Each warrior deep in silence heard.

So mute they march’d, thou could’st not ken

They were a mass of speaking men:

And as they strode in martial might,

Their flickering arms shot back the light.

But as at even the folded sheep

Of some rich master stand,

Ten thousand thick their place they keep,

And bide the milkman’s hand,

And more and more they bleat, the more

They hear their lamblings cry;

So, from the Trojan host, uproar

And din rose loud and high.

They were a many-voicèd throng:

Discordant accents there,

That sound from many a differing tongue,

Their differing race declare.

These, Mars had kindled for the fight;

Those, starry-ey’d Athenè’s might,

And savage Terror and Affright,

And Strife, insatiate of wars,

The sister and the mate of Mars:

Strife, that, a pigmy at her birth,

By gathering rumour fed,

Soon plants her feet upon the earth,

And in the heav’n her head.

Я добавляю свою собственную передачу того же; несколько исправленную, но только в направлении моих собственных принципов и против Арнольда.

As when the surges of the deep, by Western blore uphoven,

Against the ever-booming strand dash up in roll successive;

A head of waters swelleth first aloof; then under harried

By the rough bottom, roars aloud; till, hollow at the summit,

Sputtering the briny foam abroad, the huge crest tumbleth over:

So then the lines of Danaï, successive and unceasing,

In battle’s close array mov’d on. To his own troops each leader

Gave order: dumbly went the rest (nor mightèst thou discover,

So vast a train of people held a voice within their bosom),

In silence their commanders fearing: all the ranks wellmarshall’d

Were clad in crafty panoply, which glitter’d on their bodies.

Meantime, as sheep within the yard of some great cattle-master,

While the white milk is drain’d from them, stand round in number countless,

And, grievèd by their lambs’ complaint, respond with bleat incessant;

So then along their ample host arose the Troian hurly.

For neither common words spake théy, nor kindred accent utter’d;

But mingled was the tongue of men from divers places summon’d.

By Arès these were urgèd on, those by grey-ey’d Athenè,

By Fear, by Panic, and by Strife immeasurably eager,

The sister and companion[41] of hero-slaying Arès,

Who truly doth at first her crest but humble rear; thereafter,

Planting upon the ground her feet, her head in heaven fixeth.

Gladstone, Iliad 19, 403

Hanging low his auburn head,

Sweeping with his mane the ground,

From beneath his collar shed,

Xanthus, hark! a voice hath found,

Xanthus of the flashing feet:

Whitearm’d Herè gave the sound.

‘Lord Achilles, strong and fleet!

Trust us, we will bear thee home;

Yet cometh nigh thy day of doom:

No doom of ours, but doom that stands

By God and mighty Fate’s commands.

’Twas not that we were slow or slack

Patroclus lay a corpse, his back

All stript of arms by Trojan hands.

The prince of gods, whom Leto bare,

Leto with the flowing hair,

He forward fighting did the deed,

And gave to Hector glory’s meed.

In toil for thee, we will not shun

Against e’en Zephyr’s breath to run,

Swiftest of winds: but all in vain:

By God and man shalt thou be slain.’

He spake: and here, his words among,

Erinnys bound his faltering tongue.

Начиная с речи Ахилла, я передаю отрывок параллельно Гладстону так.

‘Chestnut and Spotted! noble pair! farfamous brood of Spry-foot!

In other guise now ponder ye your charioteer to rescue

Back to the troop of Danaï, when we have done with battle:

Nor leave him dead upon the field, as late ye left Patroclus’.

But him the dapplefooted steed under the yoke accosted;

(And droop’d his auburn head aside straightway; and through the collar,

His full mane, streaming to the ground, over the yoke was scatter’d:

Him Juno, whitearm’d goddess, then with voice Of man endowèd):

‘Now and again we verily will save and more than save thee,

Dreadful Achilles! yet for thee the deadly day approacheth.

Not ours the guilt; but mighty God and stubborn Fate are guilty.

Not by the slowness of our feet or dulness of our spirit

The Troians did thy armour strip from shoulders of Patroclus;

But the exalted god, for whom brighthair’d Latona travail’d,

Slew him amid the foremost rank and glory gave to Hector.

Now we, in coursing, pace would keep even with breeze of Zephyr,

Which speediest they say to be: but for thyself ’tis fated

By hand of hero and of God in mighty strife to perish

So much he spake: thereat his voice the Furies stopp’d for ever.

Теперь, если какой-нибудь дурак спросит, почему мистер Гладстон не переводит всего Гомера? любой дурак может ответить вместе со мной: потому что он Канцлер казначейства. Человек, обладающий талантами и знаниями, достаточными, чтобы хорошо перевести Гомера в рифму, почти наверняка имеет другие, гораздо более неотложные призывы к применению таких талантов.

Столько о метре. Наконец я подхожу к теме Дикции, где мистер Арнольд и я расходимся не только во вкусах, но и в главных фактах греческой литературы. Я назвал стиль Гомера причудливым и болтливым; и сказал, что он возвышается и падает вместе со своим предметом, будучи прозаичным, когда тот скучен, и низким, когда тот подл. Я не добавил доказательств; ибо не мечтал, что они нужны. Мистер Арнольд не только абсолютно отрицает все это и отрицает без доказательств; но добавляет, что эти утверждения доказывают мою некомпетентность и объясняют мой полный и очевидный провал. Вся его атака на мою дикцию основана на отрывке, который я должен процитировать полностью; ибо он настолько запутан в логике, что иначе меня могут счесть искажающим его, стр. 36, 37.

«Мистер Ньюман говорит о более архаичном стиле, подходящем к этому предмету. Причудливый! Архаичный! Но для кого? Сэр Томас Браун причудлив, а дикция Чосера архаична: неужели мистер Ньюман предполагает, что Гомер казался причудливым Софоклу, как дикция Чосера кажется архаичной нам? Но мы не можем действительно знать, признаюсь (!!), как Гомер казался Софоклу. Ну что ж, для тех, кто может сказать нам, как он кажется им, для живого ученого, для нашего единственного настоящего свидетеля в этом вопросе — производит ли Гомер на Провоста Итона, когда он читает его, впечатление поэта причудливого и архаичного! производит ли он это впечатление на профессора Томпсона или профессора Джоуэтта? Когда Шекспир говорит: «The Princes orgulous», имея в виду «гордые принцы», мы говорим: «Это архаично». Когда он говорит о троянских воротах, что они,

With massy staples

And corresponsive and fulfilling bolts

Sperr up the sons of Troy,

мы говорим: «Это и причудливо, и архаично». Но сочиняет ли когда-нибудь Гомер на языке, который производит на ученого хоть сколько-нибудь такое же впечатление, как этот язык, который я процитировал из Шекспира? Никогда. Шекспир причудлив и архаичен в строках, которые я только что процитировал; но Шекспир, нужно ли говорить? может сочинять, когда хочет, когда он в лучшей форме, на языке совершенно простом, совершенно понятном; на языке, который, несмотря на два с половиной столетия, отделяющие его автора от нас, останавливает или удивляет нас не больше, чем язык современника. А у Гомера нет вариаций Шекспира. Гомер всегда сочиняет, как Шекспир сочиняет в лучшей форме. Гомер всегда прост и понятен, как Шекспир часто; Гомер никогда не бывает причудлив и архаичен, как Шекспир иногда».

Если бы мистер Арнольд излагал только студентам Оксфорда утверждения о греческой литературе, столь поразительно ошибочные, как те, что здесь содержатся, мне не было бы дела до того, чтобы опровергать их или протестовать против них. Молодые люди, которые читают Гомера, Софокла и Фукидида, даже мальчики, которые читают Гомера и Ксенофонта, знали бы, что его утверждения противоречат самым известным и элементарным фактам: и профессора, которых он цитирует, только потеряли бы доверие, если бы санкционировали использование, которое он делает из их имен. Но когда он публикует книгу для непросвещенных в греческом языке, среди которых я должен включить большое количество редакторов журналов, я нахожу, что мистер Арнольд наносит общественный вред литературе и личный вред моей книге. Если я буду молчать, такие редакторы могут легко поверить, что я совершил огромную ошибку, рассматривая диалект Гомера как архаичный. Если те, кто является показными учеными, так нападают на мою версию, а подавляющее большинство журналов и рецензий игнорируют ее, ее существование никогда не станет известным публике; или она будет существовать не для того, чтобы ее читали, а для того, чтобы ее презирали, не открывая; и она должна погибнуть, как погибают многие достойные книги. Я лишь недавно подобрал, новую и за долю ее цены, на букинистическом прилавке перевод «Илиады» Т. С. Брандрета, эсквайра (Пикеринг, Лондон), на метр Купера, который, как я сужу, бесконечно превосходит Купера. Его дата — 1846 год: я никогда не слышал о нем. Похоже, он погиб некритикованным, неоплаканным, неизвестным. Я не хочу, чтобы мое потомство умерло от пренебрежения, хотя я готов, чтобы оно было убито в бою. Однако, просто потому, что я обращаюсь к публике, непросвещенной в греческом языке, и потому, что мистер Арнольд представляет им новое, парадоксальное, чудовищно ошибочное представление фактов с заявленной целью остановить чуму моего Гомера, я вынужден ответить ему.

Вольно или невольно он подталкивает своих читателей к смешению четырех различных вопросов: 1. является ли Гомер полностью понятным для современных ученых; 2. казался ли Гомер архаичным афинянам времен Фемистокла и Перикла; 3. был ли он ими полностью понят; 4. является ли он в абсолютном смысле античным поэтом.

Мне кажется довольно странным, что мистер Арнольд начинает с того, что делает мне комплимент по поводу «подлинной учености», а затем переходит к апелляции от меня к «живому ученому». (Что, если бы я прямо ответил: «Что ж! Я и есть живой ученый»?) Поставив вопрос о том, каким стиль Гомера представлялся Софоклу, он внезапно прибегает к оправданию, облеченному в форму уступки [«Признаю!»], как к предлогу для переноса дела в новый суд — суд проректора Итона и двух профессоров, в который у меня нет доступа; а затем по собственной воле выносит приговор от имени этих ученых мужей. Могу ли я сомневаться в том, довольны ли они этим выставлением напоказ их имен в защиту парадоксального заблуждения: и пока они сами не подтвердят это, я буду рассматривать действия мистера Арнольда как подделку. Но как бы то ни было, я не могу позволить ему «признавать» за меня против меня: пусть он признается за себя, что он не знает, а не за меня, который прекрасно знает, казался ли Гомер причудливым или архаичным Софоклу. Конечно, казался, как должен знать любой начинающий. Подумать только, если бы я написал mon вместо man, londis вместо lands, nesties вместо nests, libbard вместо leopard, muchel вместо much, nap вместо snap, green-wood shaw вместо greenwood shade, мистер Арнольд назвал бы меня архаичным, хотя каждое слово было бы понятно. Неужели он может не знать, что это лишь малая часть той пропасти, которая отделяет гомеровский диалект не только от аттической прозы, но и от Эсхила, когда тот больше всего заимствует у Гомера? Каждое предложение Гомера было в той или иной степени архаичным для Софокла, который не мог не чувствовать в каждое мгновение чужеродный и архаичный характер этой поэзии, точно так же, как англичанин не может не чувствовать того же, читая стихи Бернса. Были бы mon, londis, libbard, withouten, muchel архаичными или чужеродными, и являются ли Πηληϊάδαο вместо Πηλείδου, ὁσσάτιος вместо ὅσος, ἤϋτε вместо ὡς, στήῃ вместо στῇ, τεκέεσσι вместо τέκνοις, τοῖσδεσσι вместо τοῖσδε, πολέες вместо πολλοὶ, μεσοηγὺς вместо μεταξὺ, αἶα вместо γῆ, εἴβω вместо λείβω и пятьсот других менее архаичными или менее чужеродными? У Гомера архаизмы встречаются в любом виде; некоторые довольно близки афинянам и возвращают их мысли лишь к Солону, как βασιλῆος вместо βασίλεως; другие более суровы, но варьируются, как и диалект, как ξεῖνος вместо ξένος, τίε вместо ἐτίμα, ἀνθεμόεις вместо ἀνθηρὸς, κέκλυθι вместо κλύε или ἄκουσον, θαμὺς вместо θαμινὸς или συχνὸς, ναιετάοντες вместо ναίοντες или οἰκοῦντες: третьи варьируются в корне, как новый язык, как ἄφενος вместо πλοῦτος, ἰότης вместо βούλημα, τῆ вместо δέξαι, к какому разделу относится множество странных слов, таких как ἀκὴν, χώομαι, βιὸς, κῆλα, μέμβλωκε, γέντο, πέπον и т. д. Наконец, идет изрядное количество слов, смысл которых по сей день весьма неопределен. Мой ученый коллега мистер Молден опубликовал статью о гомеровских словах, неверно понятых поздними поэтами. Буттман написал том в восьмую долю листа (у меня есть английский перевод, содержащий 548 страниц), чтобы обсудить 106 неверно истолкованных гомеровских слов. Некоторые из них Софокл, возможно, понимал, хотя мы — нет; но даже если так, они не переставали быть для него архаичными. Если бы существовало совершенное традиционное понимание Гомера, нам не нужно было бы разбираться со столь многими словами с помощью сложных аргументов. Уже по одной «Илиаде» любой учащийся должен знать, как много встречается трудных прилагательных: я записываю навскидку и без обращения к источникам: κρήγυον, ἀργὸς, ἀδινὸς, ἄητος, αἴητος, νώροψ, ἦνοψ, εἰλίποδες, ἕλιξ, ἑλικῶπες, ἔλλοπες, μέροπες, ἠλίβατος, ἠλέκτωρ, αἰγίλιψ, σιγαλόεις, ἰόμωρος, ἐγχεσίμωρος, πέπονες, ἠθεῖος. Если бы мистер Арнольд считал себя мудрее всего мира греческих ученых, он не стал бы апеллировать к ним, а наверняка просветил бы всех нас: он сказал бы мне, например, что означает ἔλλοπες, чего не берутся понять Лидделл и Скотт; или ἠθεῖος, для которого они дают три разных объяснения. Но он пишет не как претендующий на независимое мнение, когда прямо оппонирует мне и осаживает меня; он лишь исподтишка использует имя «живого ученого» против меня.

Но я только начал описывать заметную пропасть, часто отделяющую диалект Гомера от всего аттического. Он обладает широким разнообразием грамматических словоизменений, выходящим далеко за рамки таких диалектных изменений гласных, которые соответствуют нашим провинциальным произношениям. Это начинается с новых окончаний падежей у существительных: на -θι, -θεν, -δε, -φι, переходит к весьма своеобразным местоименным формам, а затем к странным или неправильным глагольным формам, инфинитивам на -μεν, -μεναι, имперфектам на -εσκε, презентам на -αθω и огромному количеству странных наречий и союзов. В «Греческой грамматике» Тирша после акциденции обычного греческого языка в качестве дополнения добавлена «Гомеровская грамматика»: и в ней гомеровское существительное и глагол занимают (в английском переводе) 206 страниц в восьмую долю листа. Кто-нибудь когда-нибудь слышал о грамматике Спенсера? Сколько страниц могло бы потребоваться, чтобы объяснить грамматические отклонения Чосера от современного английского языка? Сам факт того, что Тирш написал столь обширную грамматику, позволит даже неучам понять чудовищное искажение гомеровского диалекта, на котором мистер Арнольд основывает свое осуждение моей гомеровской дикции. Не желая смотреть в лицо простым и неоспоримым фактам, которые я здесь перечислил, мистер Арнольд делает «признание», что мы ничего о них не знаем! А затем апеллирует к трем ученым мужам, является ли Гомер архаичным для них; и истолковывает это как «понятный для них»! Что ж: если они выучили современный греческий, конечно, они могут его понять; но один лишь аттический греческий их этому не научит. Не научит он их и греческому языку Гомера. Разница между ними в некоторых отношениях настолько велика, что они вполне заслуживают того, чтобы называться двумя языками, как португальский и испанский.

Как бы много я ни написал, большая часть аргументации все еще остается нетронутой. Орфография Гомера была революционизирована при адаптации ее к эллинскому использованию, и в процессе этого не только были изменены грамматические формы, но и был подавлен по крайней мере один согласный. Я уверен, что мистер Арнольд слышал о дигамме, хотя он не видит ее в текущем гомеровском тексте. Благодаря восстановлению этой буквы к «странности» звучания для ушей Софокла добавилось бы немало. Чтобы неучи в греческом могли это понять, я добавлю, что то, что у нас пишется eoika, oikon, oinos, hekas, eorga, eeipe, eleliχθη, у поэта было wewoika, wīkon, wīnos, wekas (или swekas?), weworga, eweipe, eweliχθη; и так со многими другими словами, в которых либо метр, либо грамматическое образование помогают нам обнаружить утраченный согласный, а аналогия других диалектов или языков заверяет нас, что это именно w, который был утрачен. И это еще не все; в некоторых словах, по-видимому, исчезло sw. То, что в нашем тексте есть hoi, heos, hekuros, вероятно, было woi и swoi, weos и sweos, swekuros. Более того, принятое написание многих других слов является искаженным: например, deos, deidoika, eddeisen, periddeisas, addees. Истинный корень должен был иметь форму dwe или dre или dhe. То, что утраченным согласным был действительно w, утверждает Бенфей на основе санскритского dvish. Отсюда истинные формы — dweos, dedwoika, edweisen и т. д.... Далее, начальное l у Гомера в некоторых словах имело более сильное произношение, будь то λλ или χλ, как в λλιταὶ, λλίσσομαι, λλωτὸς, λλιτανεύω. Я встречал мнение, что согласный, утраченный в anax, — это не w, а k; и что гомеровский kanax связан с английским king. Отношения wergon, weworga, wrexai к английским work и wrought должны поразить каждого; но я не настаиваю здесь на феноменах гомеровского r (хотя в сильном эолизме он превратился в br), потому что они не отличаются от таковых в аттическом. Аттические формы εἴληφα, εἴλεγμαι вместо λέληφα и т. д. указывают на время, когда начальное λ корней было двойной буквой. Корень λλαβ объяснил бы гомеровское ἔλλαβε. Если λλ приближалось к своему валлийскому звучанию, то есть к χλ, неудивительно, что такое произношение, как οφρᾰ λλαβωμεν, было возможно: но странно, что ὕδατι χλιαρῷ аттического языка пишется λιαρῷ в нашем гомеровском тексте, хотя метр требует двойного согласного. Такие феномены, как χλιαρὸς и λιαρὸς, εἴβω и λειβω, ἴα и μία, εἴμαρμαι и ἔμμορε, αἶα и γαῖα, γέντο вместо ἕλετο, ἰωκὴ и ἴωξις вместе с διώκω, требуют пересмотра в связи друг с другом. Фраза εἰς ἅλα ἇλτο нашего Гомера, возможно, была εἰς ἅλα σάλλτο: когда λλ менялось на λ, они компенсировали это циркумфлексом над гласной. Я мог бы добавить вопрос: так ли уж достоверно, что его θεαων было θeāwōn, а не θeārōn, по аналогии с латинским dearum? Но отбрасывая здесь все, что имеет малейшую неопределенность, одно лишь восстановление w там, где это наиболее необходимо, вносит поразительное дополнение к архаичному звучанию гомеровского текста. Чтецы Гомера в Афинах должны были отбрасывать w, так как оно никогда не пишется. Да и Софокл не ввел бы в свои «Трахинянки» ἁ δέ οἱ φίλα δάμαρ... оставляя зияние, столь оскорбительное для аттиков, в простом подражании Гомеру, если бы он привык слышать от чтецов de woi или de swoi. В других словах также, как в οὐλόμενος вместо ὀλόμενος, поздние поэты рабски следовали за Гомером в нерегулярности, продиктованные его своеобразным метром. Возникли ли гомеровские ᾱθανατος, αμμορος... из ανθάνατος, ἄνμορος... — совершенно неважно, если мы вспомним его Ᾱπόλλωνος.

Но это подводит к замечанию об остроте слуха мистера Арнольда. Мне не нужно спрашивать, произносит ли он Α иначе в Ἆρες, Ἄρες и в Ᾰπόλλων Ᾱπολλωνος. Он не допустит ничего архаичного в Гомере; и поэтому несомненно, что он произносит,

αιδοιος τε μοι εσσι, φιλε εκυρε, δεινος τε

and—ουδε εοικε—

так, как они напечатаны, и восхищается ритмом. Когда он с примерным терпением переносит такие зияния, такие дактили, как ἑεκυ, ουδεε, такой спондей, как ρε δει, я едва ли могу удивляться его самодовольству в его собственных спондеях «Between», «To a». Он не находит ничего плохого в και πεδια λωτευντα или πολλα λισσομενη. Но Гомер пел,

φιλε swεκυρε δwεινος τε—ουδε wεwοικε—

και πεδια λλωτευντα ... πολλα λλισσομενη.

Мистер Арнольд не удовлетворен разрушением одного лишь количества. После теоретической замены его ударением в своих гекзаметрах он лишает нас и ударения; и представляет нам слоги «to a», оба краткие и оба обязательно безударные, в качестве спондея в образцовом отрывке длиной в семь строк, с прямым и ничем не обоснованным замечанием, что, используя «to a» как спондей, он, возможно, слишком полагался на ударение. Я выставляю эти феномены у мистера Арнольда как предостережение всем ученым о той яме заблуждений, в которую они упадут, если позволят себе разглагольствовать о «гомеровском ритме» в том виде, как он слышится сейчас, и о долге переводчика воспроизвести что-то из него.

Не только звучание и метр Гомера страдают от потери его радикального w; в крайних случаях путается и смысл. Так, если ученого спросят, каково значение ἐείσατο в «Илиаде»? Ему придется ответить: если это означает eweisato, это значит «он был подобен» и связано с английским корнем wis и wit, нем. wiss, лат. vid; но это может также означать «он пошел» — весьма эксцентричный гомеризм, — в каком случае нам, возможно, следовало бы писать это eyeisato, как в староанглийском у нас есть he yode или yede вместо he goed, gaed, поскольку также текущий корень в греческом и латинском i (идти) может быть принят как ye, соответствующий немецкому geh, английскому go. Таким образом, два слова, eweisato, «он был подобен», и eyeisato, «он пошел», смешаны в нашем тексте. Я добавлю, что в гомеровском

— ἤϋτε wέθνεα (y)εῖσι — (Il. 2, 87)

— διὰ πρὸ δὲ (y)είσατο καὶ τῆς (Il. 4, 138)

моему слуху не хватает согласного, хотя слуху мистера Арнольда (по-видимому) — нет. Если бы нам приказали читать dat ting в Чосере вместо that thing, это поначалу «удивило» бы нас как «гротескное», но после того, как это возражение исчезло бы, мы все равно чувствовали бы это «архаичным». Смешение thick и tick, thread и tread может проиллюстрировать возможный эффект отбрасывания w у Гомера. Я замечаю, что в «Лексиконе греческих корней» Бенфея есть список из 454 слов с дигаммой, большинство из которых — гомеровские. Но совершенно излишне доводить аргумент до предела.

Если бы столько же учености было потрачено на двойное λ и на y и h у Гомера, сколько на дигамму, возможно, теперь было бы признано, что мы утратили из его текста не один, а три или четыре согласных. Что λ в λύω или λούω когда-либо было сложным звуком в греческом, я не вижу никаких указаний; следовательно, то λ и λ в λιταὶ, λιαρὸς, по-видимому, были разными согласными у Гомера, как l и ll в валлийском. Что касается h и y, я ничего не утверждаю, кроме того, что критики, по-видимому, слишком поспешно делают вывод, что если согласный исчез, то это обязательно должен быть w. Вполне вероятно, что греческий h был когда-то достаточно сильным, чтобы останавливать зияние или элизию, как английский, и тем более азиатский h. Поздние греки, превратив знак H в гласную, по-видимому, не имели представления о согласном h в середине слова, ни каких-либо средств для записи согласного y. Поскольку G проходит через gh в звуки h, w, y, f (как очевидно в английском и немецком), их легко смешать все под кратким словом «дигамма». Я был бы рад узнать, что формы Гомера так же хорошо поняты современными учеными, как утверждает мистер Арнольд.

По поводу его цитаты из Шекспира я замечу: 1. «Orgulous», от французского «orgueilleux», понятно всем, кто знает французский, и сравнимо с сицилийскими словами у Эсхила. 2. Противоречит фактам утверждение, что у Гомера нет слов, и слов в великом множестве, столь же непонятных для поздних греков, как «orgulous» для нас. 3. Sperr вместо Bar, как Splash вместо Plash, — это гораздо меньше, чем то различие, которое отделяет Гомера от разговорного аттического. Что такое σμικρὸς вместо μικρὸς по сравнению с ἠβαιὸς вместо μικρός? 4. Мистер Арнольд (как я его понимаю) винит Шекспира за то, что он иногда архаичен: я не виню его, как и Гомера за то же самое; но я не могу признать и контраст, на котором он настаивает. Он говорит: «Шекспир может сочинять, когда он в лучшей форме, на языке, совершенно понятном, несмотря на два с половиной столетия, отделяющие его от нас. У Гомера нет вариаций Шекспира: он никогда не бывает архаичен, как иногда бывает Шекспир». Я, безусловно, нахожу в Гомере те же самые вариации, что мистер Арнольд находит в Шекспире. Мой читатель, не сведущий в греческом, мог бы поспешно сделать вывод из фактов, только что представленных ему, что Гомер всегда одинаково странен для чисто аттического слуха: но это не так. Диалекты Греции действительно сильно различались, как широкий шотландский от английского; однако, как мы знаем, Бернс иногда совершенно понятен англичанину, а иногда совершенно непонятен. Несмотря на то, что Гомер временами сильно отходит от аттической речи, он так же часто приближается к ней. Например, в первом отрывке, процитированном выше из Гладстона, сравнение, занимающее пять (гомеровских) строк, почти сошло бы за Софокла, если бы трагик решил использовать этот метр. В нем есть только одно абсолютно гомеровское слово (ἐπασσύτερος): и даже оно используется однажды в хоре Эсхила. Там нет странных словоизменений и ни одна дигамма не утрачена заметно. Его особенности — это только -εϊ вместо ει, ἐὸν вместо ὂν и δέ τε вместо δέ, что не могло смутить слушателя в отношении смысла. Я сам воспроизвожу примерно тот же результат. Так, в моем переводе этих пяти строк у меня есть архаичные слова blore вместо blast, harry вместо harass (harrow, worry) и архаичное причастие hoven от heave, как cloven, woven от cleave, weave. Таким образом, все это имеет лишь оттенок древности, как и гомеровский отрывок для аттиков, без какой-либо необходимости в помощи глоссария. Но в другое время помощь иногда бывает удобна, точно так же, как в Гомере или Шекспире.

Мистер Арнольд обманчиво играет словами «знакомый» и «незнакомый». Слова Гомера могли быть «знакомыми» афинянам (т. е. часто слышимыми), даже когда они не были поняты, а в лучшем случае угадывались; или когда, будучи понятыми, они все равно ощущались и осознавались как совершенно чужеродные. Конечно, будучи такими «знакомыми», они не могли «удивить» афинян, как мистер Арнольд жалуется, что мои переводы удивляют англичан. Пусть мои переводы будут услышаны так, как слушали Поупа или даже Купера, и никто не будет «удивлен».

Архаичные слова понимаются одними хорошо, другими плохо, третьими совсем не понимаются; поэтому трудно определить границы глоссария. Мистер Арнольд презрительно отзывается обо мне (он удивляется, с кем это мистер Ньюман мог жить), что я использую те слова, которые использую, и объясняю те, которые объясняю. Он порицает мой маленький глоссарий за то, что в нем есть три слова, которых он не знал, и некоторые другие, которые, по его словам, «знакомы всему миру». Ясно, что он никогда не упустит случая бросить в меня камень. Полагаю, я часто виновен в том, что вожусь с дурной компанией. Я встречал дам, о которых никто бы не подумал, что они столь плохо образованы, которые, однако, не знают точно, что означает lusty; но имеют неприятное ощущение, что это очень близко к lustful; и понимают grisly только в значении grizzled, grey. Великое множество людей прискорбно ошибаются в смысле слов Buxom, Imp, Dapper. Я писал свой глоссарий не больше, чем свой перевод, для лиц столь высокообразованных, как мистер Арнольд.

Но я должен продолжить замечание: Гомер мог быть столь же непонятен Периклу, как придворный поэт царя Креза, и все же было бы крайне неуместно переводить его на староанглийский диалект; а именно, если бы он был типичным поэтом логической и утонченной эпохи. Вот в чем настоящий вопрос: является ли он абсолютно античным или только архаичным относительно, как Еврипид сейчас архаичен? Современный греческий государственный деятель, сведущий во всех целях современного бизнеса, мог бы оказаться в полном недоумении от инфинитивов, многочисленных причастий, оптативов, дативов, от частицы ἂν и от всего синтаксиса Еврипида, а также от многих специальных слов; но это никогда не оправдало бы нас в переводе Еврипида на какой-либо иной, кроме самого утонченного стиля. Был ли Гомер этого класса? Я говорю, что он не только был архаичным относительно Перикла, но и является абсолютно античным, будучи поэтом варварской эпохи. Античность у поэтов — это (как глупо воображает Гораций в аргументе о лошадином хвосте) не вопрос лет, а вопрос внутренних качеств. Гомер пел для совершенно нетребовательной аудитории, очень восприимчивой к чудесному, очень нечувствительной к смешному, способной проглатывать с благоговением самые гротескные концепции. Отсюда нет ничего легче, чем превратить Гомера в посмешище. Ту забаву, которую Лукиан извлек из его мифологии, риторический критик вроде мистера Арнольда мог бы извлечь из его дикции, если бы понимал ее так, как он понимает мою. Он ставит себе в заслугу то, что не высмеивает меня; и не осознает, что я не мог бы быть похожим на Гомера, не будучи легким для высмеивания. Умный ребенок — второй лучший читатель Гомера. Лучший из всех — ученый с высокомужественным вкусом; худший из всех — привередливый и утонченный человек, для которого все причудливое кажется низким и презренным.

Я мог бы предположить, что мистер Арнольд считает Гомера отполированным салонным поэтом, вроде Поупа, когда читаю у него это поразительное предложение, стр. 35: «Поищите в английском языке слово, которое не относится к Гомеру, и вы не смогли бы выбрать лучшего слова, чем quaint (причудливый)». Но я ошеломлен, обнаружив, что он хвалит дикцию перевода Чапмена в противоположность моей. Теперь я никогда не открываю Чапмена, не испытывая обиды за то, что он совершенно излишне доводит причудливость Гомера до гротеска. Так, в первом отрывке мистера Гладстона выше, где Гомер говорит, что море «выплевывает пену», Чапмен делает это так: «вся спина ее в щетине, выплевывает во все стороны свою пену», навязывая то, что может напомнить о кошке или горностае. Я считаю sputter (выплевывать) эпическим, потому что оно сильное; но spit (плевать) — слабое и низкое. Мимоходом замечу, что всеобщая похвала, воздаваемая Чапмену как «гомеровскому» (похвала, которую я слишком абсолютно повторял, возможно, из ложного стыда перед принижением моего единственного соперника), является для меня свидетельством того, что я правильно оцениваю гомеровский стиль; ибо мой стиль — это смягченный стиль Чапмена, очищенный от надуманностей и сделанный гораздо более мелодичным. Мистер Арнольд оставляет меня в недоумении, как при своем отвращении ко мне он может избежать десятикратного отвращения к Чапмену; и также в недоумении, что он имеет в виду, так прямо противореча моему утверждению, что Гомер причудлив; и почему он так яростно возмущается этим. Он не удостаивает меня или своих читателей ни одной частицей опровержения или объяснения.

Я считаю причудливым у Гомера называть Юнону «белорукой богиней» и «большеглазой». (Я не перевел βοῶπις как «волоокая», потому что в случае сомнения я побоялся навязывать что-то столь гротескное для нас.) Причудливо говорить «повелитель светлокудрой Юноны мечет молнии» вместо «сверкает»; или «мое сердце в моей косматой груди разделилось» вместо «я сомневаюсь»: причудливо называть волны «влажными», молоко «белым», кровь «темной», лошадей «однокопытными», руку героя «широкой», слова «крылатыми», Вулкана «хромоногим» (Κυλλοποδίων), девушку «прекраснолодыжной», греков «хорошопоножными», копье «длиннотенным», битву и совет «мужеувеличивающими», колени «дорогими» и многие другие эпитеты. Мистер Арнольд совершенно необоснованно утверждает, что смысл их улетучился для афинян. Если бы это было правдой, это не имело бы значения для данного аргумента. Δαιμόνιος (одержимый эльфом или демоном) настолько потерял свой смысл в аттической речи, что, хотя у Эсхила он имеет свое истинное значение, некоторые университетские наставники (как мне говорят) переводят ὦ δαιμόνιε у Платона как «мой добрейший сэр!». Это, безусловно, не является веской причиной для неверного перевода слова у Гомера. Если бы мистер Арнольд мог доказать (чего он, конечно, не может), что Софокл забыл происхождение ἐϋκνημῖδες и ἐϋμμελίης и понимал под первым только «полностью вооруженный», а под вторым (как он говорит) только «воинственный», это не оправдало бы его вину передо мной за правильный перевод этих слов. Если весь греческий народ из-за долгого знакомства стал невнимателен к «странностям» Гомера (допуская это на мгновение), это также не было бы моей виной. Что Гомер крайне своеобразен, даже если греки стали глухи к смыслу этого, доказательства со всех сторон ошеломляющие.

Очень причудливо говорить «внешнее укрепление (или вал) зубов» вместо «губы». Если мистер Арнольд назовет это «чудовищным» в моем английском, пусть он приведет хоть тень причины для отрицания того, что это чудовищно в греческом. Многие фразы настолько причудливы, что почти непереводимы, как μήστωρ φόβοιο (изобретатель страха?) μήστωρ ἀϋτῆς (изобретатель крика?): другие причудливы до грани комичности, как называть человека «равновесием» (ἀτάλαντος) богу и хвалить глаза за то, что в них есть «завиток». Причудливо заставлять Юнону называть Юпитера αἰνότατε (самый суровый? самый ужасный?), находится ли она в хорошем или плохом настроении с ним, и называть Видение «жутким», когда оно послано с приятным сообщением. Поразительно причудливо рассказывать, скольких быков стоила каждая бахрома эгиды Афины. — Причудливо называть Патрокла «великим простаком» за то, что он не предвидел, что потеряет жизнь, бросившись на помощь своим соотечественникам. (Я не могу принять предложенную мистером Арнольдом библейскую поправку «Глупец!», которую он считает более величественной: во-первых, потому что серьезный моральный упрек совершенно неуместен; во-вторых, потому что греческое слово не может означать это; — оно означает детскую простоту и имеет точно тот же оттенок, что и слово, которое я использовал.) — Причудливо говорить: «Патрокл разжег большой огонь, богоподобный муж»! или «Автомедонт держал мясо, божественный Ахиллес нарезал его»: причудливо обращаться к молодому другу как «О, пиппин»! или «О, мягкосердечный»! или «О, любимчик»! что бы ни было истинным переводом. Причудливо сравнивать Аякса с ослом, которого мальчики избивают, Улисса с любимым бараном, Агамемнона в двух строках с тремя богами, а в третьей строке с быком; мирмидонян с осами, Ахиллеса с косаткой, преследующей маленьких рыбок, Антилоха с волком, который убивает собаку и убегает. Менелай, шагающий над телом Патрокла, — с телкой, защищающей своего первенца. Причудливо говорить, что Менелай был так же храбр, как кровососущая муха, что рыдания Агамемнона были густыми, как вспышки молнии; и что троянские кобылицы во время бега стонали, как переполненные реки. Все такие сравнения исходят от ума, быстрого в распознавании сходств, но очень тупого в ощущении несоответствий; не осознающего поэтому, что он находится на грани, где возвышенное легко превращается в смешное; ума и сердца, неизбежно причудливых до самой глубины. Что это в Вулкане, когда он хочет утешить свою мать под угрозой Юпитера, шутить о суровой трепке, которую он сам когда-то получил, и его ужасе, что ее теперь могут избить? Еще более причудливо (если «разгульный» — не то слово) обращение, с помощью которого Юпитер пытается втереться в доверие к Юноне: а именно, он перечисляет ей все свои незаконные любовные похождения, заявляя, что ни в одном из них он не был так поражен, как сейчас. У меня недостаточно γενναῖος εὐηθεία, варварского простодушия, необходимого читателю Гомера, чтобы пройти через эту речь с серьезностью. Как мне назвать это, конечно, гораздо хуже, чем причудливым, что поэт добавляет: Юпитер был более влюблен, чем при их тайном объятии в их первом ложе «втайне от их дорогих родителей»? Но развивать неисчерпаемые причудливости Гомера, существование которых мистер Арнольд отрицает, кажется мне делом для длинного трактата. Не стоит ожидать, что тот, кто слеп к поверхностным фактам, столь очень заметным, как те, что я перечислил, сохранит какое-либо тонкое восприятие высокоцветной, интенсивной и очень эксцентричной дикции Гомера, даже если он когда-либо понимал ее, в чем он заставляет меня сомневаться. Он не видит ничего «странного» в κυνὸς κακομηχάνου или в κυνόμυια, «ты собачья муха»! Он заменяет в своем воображении плоть и кровь благородного варвара тусклым, слабым, безжизненным контуром.

Я не приводил в доказательство причудливости Гомера чудовищное сравнение, данное нам в «Илиаде» 13, 754; а именно: Гектор «бросился вперед, крича, как снежная гора, и пролетел сквозь троянцев и союзников»: ибо я не могу поверить, что поэт написал что-то столь абсурдное. Вместо того чтобы признать это, я предположил, что текст искажен и что вместо ὄρεϊ νιφόεντι нам следует читать ὀρνέῳ θύοντι, «бросился вперед, крича, как яростная птица». Однако, насколько я знаю, я первый человек, который здесь оспорил текст. Мистер Брандрет верен в своем переводе, за исключением того, что он говорит «крича» вместо «вопя»:

‘He said; and like a snowy mountain, rush’d

Shouting; and flew through Trojans and allies.’

Чапмен, Купер и Поуп натягивают и искажают слова до невозможного смысла, вставляя что-то о «белом плюмаже», который, как они воображают, навел на мысль о снежной горе; но они явно принимают греческий текст таким, как он есть, без колебаний. Я заявляю об этом феномене в доказательство того, что для всех комментаторов и толкователей до сих пор причудливость Гомера была такой аксиомой, что они даже без подозрений соглашались на экстравагантность, которая выходит далеко за рамки странности. Более того, читатель может предсказать по моему противоположному обращению с отрывком, с какой проницательностью мистер Арнольд осуждает меня за навязывание Гомеру необоснованных странностей, которые равны надуманностям Чапмена.

Но, таким образом оправдывая причудливость как существенное качество Гомера, считаю ли я ее слабостью, за которую нужно извиняться? Конечно, нет; ибо это условие его кардинальных достоинств. Иначе он не мог бы быть таким живописным, как он есть. Настолько изменчив его ум, что то, что было бы метафорой в более логичной и культурной эпохе, у него бушует в сравнении, которое переливается через свои берега. Его сравнения не просто выходят за рамки сходства; в крайних случаях они даже превращаются в противоположность. Если бы он не был так увлечен своей иллюстрацией, что забывал, что он иллюстрирует (что свойственно причудливому уму), он никогда не нарисовал бы для нас такие полные и великолепные картины. Там, где логичный поздний поэт сказал бы, что Менелай

With eagle-eye survey’d the field,

одной лишь метафоры было бы ему достаточно; Гомер говорит:

Gazing around on every side, in fashion of an eagle,

Which, of all heaven’s fowl, they say, to scan the earth is keenest:

Whose eye, when loftiest he hangs, not the swift hare escapeth,

Lurking amid a leaf-clad bush: but straight at it he souseth,

Unerring; and with crooked gripe doth quickly rieve its spirit.

Я чувствую, что это длинное сравнение является нарушением логического баланса, таким, какое свойственно живому глазу дикаря, чье наблюдение интенсивно, а концентрация мыслительных способностей слаба. Без этого мы никогда не получили бы ничего столь живописного.

Гомер никогда не видит вещи в тех же пропорциях, что видим их мы. Опускать его отступления и то, что я могу назвать его «неуместностями», чтобы придать его аргументации то, что мистеру Арнольду угодно называть надлежащим «балансом», — значит ценить наши собственные логические умы больше, чем его живописный, но нелогичный ум.

Мистер Арнольд говорит, что я не причудлив, а гротескен в своем переводе κυνὸς κακομηχάνου. Я не считаю эту фразу причудливой: для меня она чрезмерно грубая. Когда Юпитер называет Юнону «сукой», конечно, он имеет в виду рычащую дворнягу; следовательно, мой перевод «vixen» (или лисица) здесь идеален, так как мы говорим vixen о вспыльчивой женщине. Но у Елены не было таких злых нравов, и вне всякого сомнения, она имела в виду приписать себе нечистоту. Я дважды совершил благочестивый обман, заставив ее назвать себя «vixen», где «сука» — единственный верный перевод; и мистер Арнольд, вместо того чтобы поблагодарить меня за то, что я набросил тонкую вуаль на уродство Гомера, нападает на меня за мою фразу как за невыносимо гротескную.

Он далее запрещает мне изобретать новые сложные прилагательные, такие как «прекраснотронная», «потоками омытая»; потому что они поражают нас как новые, хотя эпитеты Гомера (говорит он) не поражали так греков: следовательно, они отвлекают внимание от главного вопроса. Я считаю эту его доктрину (допуская его факт на мгновение) разрушительной для любого перевода вообще, на прозу или поэзию. Когда Гомер говорит нам, что лошади Ахиллеса жевали лотос и петрушку, Поуп переводит это как «лошади паслись» и не говорит, на чем. Используя принципы мистера Арнольда, он мог бы защитить себя, аргументируя: «Греки, будучи знакомы с таким кормом для лошадей, не были поражены им как новым, как был бы мой читатель. Я боялся сказать ему, что ели лошади, чтобы это не нарушило баланс его ума и не отвлекло его вредным образом от главной идеи предложения». Но я обнаруживаю, что читатели возмущены, узнав об утаивании Поупа: они чувствуют, что он обманул их, лишив интересной информации. — Короче говоря, как англичанин может читать любое греческое сочинение и быть под его влиянием так, как были греки? В отрывке из Еврипида мое воображение захвачено многими вещами, которые он никогда не намеревался или не рассчитывал на ту значимость, которую они фактически получают в моем уме. Тот или иной абсурд в мифологии, который проходил у него как нечто само собой разумеющееся, может монополизировать мое главное внимание. Наши умы не являются пассивными получателями влияния того или иного поэта; но поэт — это материал, над которым наши умы активно работают. Если неученый читатель считает очень «странным» у Гомера (в первый раз, когда он слышит это) называть Аврору «прекраснотронной», так же и мальчик, изучающий греческий, считает странным называть ее εὔθρονος. Мистер Арнольд должен вычеркнуть каждый странный гомеровский эпитет из своего греческого Гомера (или никогда не давать копию юному учащемуся), если он желает, чтобы я вычеркнул «прекраснотронную» из перевода. Более того, я думаю, он должен скрыть, что Утро почиталось как богиня, хотя у нее не было алтарей или жертвоприношений. Это все странно. Но именно поэтому люди хотят читать английского Гомера — чтобы знать все его странности, точно так же, как это делают ученые люди. Он — феномен, который нужно изучать. Его особенности, приятные или неприятные, должны быть сделаны известными именно из-за его великой значимости и его существенной глубоко укоренившейся ценности. Мистер Арнольд пишет как робкий биограф, боящийся позволить проявиться слишком многому из своего друга. Столько о содержании. Что касается простых слов, здесь я также придерживаюсь прямо противоположного мнения доктрине мистера Арнольда. Я не чувствую себя свободным переводить οὐρανομήκης как «небоцелующий», именно потому, что Шекспир использовал последнее слово. Это его собственность, как ἐϋκνημῖδες, ἐϋμμελίης, κυδιάνειρα и т. д. — собственность Гомера. Я не мог бы использовать его, не будучи воспринятым как цитирующий Шекспира, что было бы крайне неуместно в гомеровском переводе. Но если бы никто еще не использовал фразу «небоцелующий» (или если бы она была в ходу без какого-либо владельца), тогда я был бы совершенно свободен использовать ее как перевод οὐρανομήκης. Я не могу согласиться с критиком, убивающим жизненные силы нашего языка. Если Шекспир мог изобрести сложное слово «небоцелующий» или «мужеувеличивающий», так мог и Уильям Вордсворт или Мэтью Арнольд; и так мог и я. Вдохновение не мертво, как не мертв и английский язык.

Мистер Арнольд медленно понимает то, что я считаю очень очевидным. Позвольте мне тогда привести случай. Что, если бы я стал ругать миссионера за то, что он точно перевел на фиджийский фразу «царство небесное» и «Агнец Божий»; а также «святые» и другие слова, характерные для Нового Завета? Я мог бы привести против него: «Это и то звучит очень странно для фиджийцев: это не может быть правильно, ибо это не казалось странным никейским епископам. Последние забыли, что βασιλεία означало «царство»; они принимали фразу «царство Божье» коллективно, чтобы означать «Церковь». Фраза не удивляла их. Что касается «Агнцев», фиджийцы не привыкли к жертвоприношениям и от них нельзя ожидать, что они сами узнают, что означает «Агнец Божий», как это знали евреи. Придворные Константина считали очень естественным называться ἅγιοι, ибо они привыкли считать каждого крещеного человека ἅγιος; но для крещеных придворных Фиджи действительно кажется очень странным называться святыми. Вы нарушаете баланс их суждения».