«Париж: каким он был и каким стал»

Этот второй двор больше первого, но он все еще остается в незавершенном состоянии. Закончено только правое крыло, которое является лишь продолжением того, что мы видели в другом дворе. С левой стороны находится место для нового зала, предназначенного для заседаний Трибуната. Сейчас там работают строители; повсюду лежат груды камней и извести, и здание, кажется, возводится с терпимой быстротой. Здесь, на заднем плане, находится толпа маленьких киосков для продажи различных товаров, таких как гравюры, пьесы, фрукты и выпечка. Впереди стоят экипажи, ожидающие тех, кого могли высадить у этого конца дворца. Двигаясь дальше, вы проходите через две параллельные деревянные галереи, уставленные с каждой стороны лавками, и входите в некогда очаровательные пределы

САДА ДВОРЦА ТРИБУНАТА.

Старый сад Пале-Рояля, долгое время славившийся своими тенистыми аллеями и тем, что был самым модным общественным местом для прогулок в Париже, из-за своего центрального расположения постепенно привлек в свои окрестности значительное число спекулянтов, которые открыли там меблированные отели, кофейни и лавки различного рода. Успех этих различных заведений пробудил алчность его богатого владельца, тогдашнего герцога Шартрского, который, решив, что земля может принести значительное увеличение его дохода, остановился на плане окружить ее великолепным рядом зданий.

Несмотря на ропот парижской публики, которая по давней привычке считала, что имеет своего рода преимущественное право на это излюбленное место для прогулок, топор был приложен к знаменитому «Краковскому дереву» и другим почтенным деревьям, и их величественные кроны вскоре были сровнены с землей. Каждый роптал, как будто эти деревья были его собственной частной собственностью и были срублены против его воли и желания. Это не покажется странным, если учесть, что под их широко раскинувшимися ветвями, которые давали укрытие, непроницаемое для солнца и дождя, политики днем регулировали баланс сил, а арбитры вкуса обсуждали моду момента; в то время как ночью они представляли собой полог, под которым часто устраивались тайные сделки оперных танцовщиц и других служительниц Венеры.

Выплеснув свою желчь в смутных догадках, остроумных эпиграммах и пасквилях, парижане замолчали. Вскоре они обнаружили, что в целом они вряд ли проиграют от этого опустошения. В 1782 году началось выполнение нового плана: менее чем за три года нынешняя ограда была почти завершена, и современный сад был открыт для публики, объединив преимущества древнего с тысячей других, более утонченных и сконцентрированных.

Форма этого сада — параллелограмм, длина которого составляет семьсот два фута, а ширина — триста футов в самых больших измерениях. С трех сторон он окаймлен новыми, единообразными зданиями легкой и элегантной архитектуры. Поднимаясь на высоту сорока двух футов, эти здания представляют два регулярных этажа, не считая мансарды, или чердачного этажа, украшенного фестонами, барельефами и большими каннелированными колоннами композитного ордера, несущими антаблемент, во фризе которого прорезаны окна. По всей своей протяженности все здание увенчано балюстрадой, на пьедесталах которой на равном расстоянии друг от друга установлены вазы.

Посреди сада стояло весьма своеобразное здание, частично подземное, называемое Цирком. Этот цирк, который был впервые открыт в 1789 году концертами, балами и т. д., был также приспособлен для более полезных целей, и в 1792 году здесь был основан Лицей искусств; но в 1797 году он был уничтожен пожаром, и его место теперь занимает лужайка. На двух длинных сторонах сада посажены три ряда конских каштанов, еще не достигших достаточного роста, чтобы давать какую-либо тень; и что ново, так это несколько кустарников и цветов в огороженных отсеках. Дорожки гравийные и содержатся в хорошем порядке.

На первом этаже крытая галерея проходит полностью вокруг сада. Лавки и т. д. на этом этаже, а также апартаменты антресолей над ними получают свет через сто восемьдесят портиков, которые открыты в сторону сада и раньше имели каждый стеклянный фонарь с отражателями, подвешенный посредине их арки. Вместо них некоторые менее блестящего описания теперь распределены по более экономному плану под портиками; но с наступлением дня соперничество лавочников в демонстрации своих различных товаров создает сияние света, которое поразило бы незнакомца как эффект иллюминации.

Четвертая сторона сада в сторону улицы Сент-Оноре все еще занята двойной галереей, построенной, как я уже упоминал, из дерева, которая существует почти в своем нынешнем состоянии с тех пор, как я впервые посетил Париж в 1784 году. Она должна была быть заменена колоннадой для ограждения двух дворов. Эта колоннада должна была состоять из шести рядов дорических колонн, поддерживающих просторную картинную галерею (предназначенную для всей Орлеанской коллекции), которая должна была составить четвертый фасад сада и образовать крытый проход, сообщающийся с галереями трех других сторон.

Эти галереи, общая окружность которых составляет более трети мили, предоставляют публике даже в плохую погоду прогулку, одинаково приятную и удобную, украшенную с одной стороны видом на сад, а с другой — продуманной демонстрацией всего, что вкус и мода могут изобрести, чтобы пленить внимание прохожих.

Ни одно место в Париже, однако, не демонстрирует такого контраста со своими прежними прелестями, как это некогда модное место встреч. Изменение его названия с Пале-Рояль на Дом Равенства не передает воображению несходство более разительное, чем то, которое наблюдается между нынешними завсегдатаями этого излюбленного места для прогулок и теми, кто имел обыкновение стекаться сюда до революции.

В тот период сцена была оживлена самой блестящей и самой пленительной компанией в столице, как с точки зрения внешнего вида, так и манер. В наши дни медаль в точности перевернута. Вместо хорошо одетых или хорошо воспитанных лиц обоих полов этот сад, включая его окрестности, представляет утром и вечером лишь орды биржевых спекулянтов, денежных маклеров, игроков и авантюристов всех мастей. Женщины, которые посещают его, почти соответствуют характеру мужчин; они по большей части принадлежат к самому развратному и опустившемуся классу: ибо Лаис высшего тона редко отваживается показаться среди этого сборища негодяев.

В толпе можно изредка заметить нескольких иностранцев, привлеченных любопытством, и других лиц респектабельного вида, вызванных сюда по делам, а также некоторых безобидных любителей новостей, приходящих в кофейни почитать газеты. Но в целом подавляющее большинство компании, которую здесь теперь можно увидеть, настолько низкого пошиба, что ни одна порядочная женщина, замужняя или незамужняя, не думает появляться в месте, где она рисковала бы быть смущенной, проходя в одиночестве даже днем. Вечером компания еще худшего толка; и скопление становится настолько большим под портиками, особенно когда ненастная погода загоняет людей из сада, что иногда трудно пробраться сквозь эту пеструю толпу. По окончании представлений в соседних театрах происходит огромное пополнение низшего разряда нимф кипридского корпуса; и тогда любовные разговоры и заигрывания достигают вершины распутной свободы.

Большая часть политических потрясений, которые в разное время сотрясали Париж, брали свое начало в бывшем Пале-Рояле, или же он в какой-то форме был их театром. В этом дворце также зародился тот ужасный поворот судьбы, который испытала королева; и, действительно, когда телега, в которой ее величество везли на эшафот, проезжала перед воротами этого здания, она не смогла сдержать знака негодования.

Все писатели, говорившие о застарелой ненависти, существовавшей между королевой и г-ном Орлеанским, приписывали ее отвергнутой любви, муки которой, как говорит нам Шекспир, не переносятся терпеливо. Некоторые настаивают, что герцог, плененный прелестями королевы, рискнул сделать признание, которое ее величество не только встретила с презрением, но и пригрозила сообщить королю в случае возобновления его ухаживаний. Другие утверждают, что королева в одно время показала, что герцог не был ей безразличен, и что на намек, сделанный ему по этому поводу, он ответил: «Каждый может быть честолюбив, чтобы нравиться королеве, кроме меня. Наши интересы слишком противоположны, чтобы Любовь когда-либо могла их объединить». На этом фундаменте построено происхождение вражды, которая в конце концов привела обеих этих великих особ на эшафот.

Каков бы ни был мотив, породивший ее, несомненно то, что они никогда не упускали возможности преследовать друг друга. Королеве не составило труда изобразить герцога человеком, склонным к самым распутным излишествам, и настроить против него ум короля: он, со своей стороны, нашел столь же легким, посредством тайных публикаций, представить ее женщиной, преданной незаконным наслаждениям; так что задолго до революции характер как королевы, так и герцога был хорошо известен публике; и их пример немало способствовал увеличению общей распущенности нравов. Разврат одного служил моделью для всех молодых повес из высшего общества; в то время как легкомыслие другой подражалось тем, кого называли любезными женщинами столицы.

После своего изгнания в 1788 году ненависть г-на Орлеанского к королеве пробудила то честолюбие, которое он унаследовал от своих предков. Наблюдая за ее частным поведением, чтобы разоблачить ее преступные слабости, он обнаружил некий политический проект, который породил идею формирования им плана совершенно иного характера. До сих пор он мало заботился о государственных делах; но теперь, в союзе со своими доверенными друзьями, он начал рассчитывать средства, как извлечь выгоду из бедственного положения своей страны.

Первые потрясения революции настолько наэлектризовали большую часть парижан, что в отношении герцога Орлеанского они незаметно перешли от глубокого презрения к слепому увлечению. Его дворец стал местом встреч всех недовольных двора, а его сад — местом собраний всех демагогов. Его изгнание казалось общественным бедствием, а его возвращение праздновалось как триумф. Если бы он обладал силой интеллекта и дерзостью, равными положению лидера партии, нет сомнений, что он мог бы преуспеть в своем плане и быть провозглашенным регентом. Его огромный доход, составлявший более трехсот тысяч фунтов стерлингов, использовался для привлечения сторонников и обеспечения привязанности народа.

После взятия Бастилии признается, что его партия была достаточно сильна, чтобы совершить революцию в его пользу; но его малодушие взяло верх над его честолюбием. Активная бдительность королевы, мешавшая его проектам, заставила его решить избавиться от нее; и с этим намерением было направлено вторжение черни в Версаль. Этот факт кажется доказанным: ибо, когда кто-то жаловался ему в 1792 году, что революция идет слишком медленно, он ответил: «Она была бы закончена давным-давно, если бы королева была принесена в жертву 5 октября 1789 года».

За два месяца до падения трона г-н Орлеанский все еще рассчитывал, что сможет достичь своих желаний; но вскоре он обнаружил, что грубо ошибался. Фракции, после взаимных обвинений друг друга в том, что он был их главой, закончили тем, что покинули его; и после смерти короля он стал чужд покою и во второй раз — объектом презрения. Необходимость поддерживать экзальтацию народа истощила его состояние, каким бы великим оно ни было; и недостаток денег ежедневно отрывал от его партии различных агентов. Его серебро, его картины, его мебель, его книги, его безделушки, его драгоценные камни — все пошло на покупку благосклонности, а в конце концов и защиты маратистов. Не имея возможности удовлетворить их алчность, он открыл займы со всех сторон и предоставлял иллюзорные ипотеки. Не имея больше ничего, чем можно было бы распорядиться, он был вынужден в качестве последнего средства продать свое нательное белье. В этой самой сделке он и был занят, когда был арестован и отправлен в Марсель.

Хотя он был оправдан уголовным трибуналом, перед которым предстал на юге Франции, он все еще содержался там в тюрьме. Сначала он проливал слезы и предавался отчаянию, но теперь надежда снова оживила его дух, и он воспользовался предоставленным ему снисхождением, предавшись своим старым привычкам к разврату. Будучи привезенным в Париж после шести месяцев заключения, он льстил себя надеждой, что испытает такое же снисхождение в столице. Тюремщик Консьержери, не зная, покинет ли г-н Орлеанский эту тюрьму, чтобы взойти на трон или на эшафот, относился к нему с особым уважением; и он сам был впечатлен идеей, что вскоре возобновит свое влияние в общественных делах. Но на втором суде он был единогласно признан виновным в заговоре против единства и неделимости Республики и приговорен к смерти, хотя никаких доказательств его вины присяжным представлено не было. Один вопрос, заданный ему, заслуживает внимания. Он был таким: «Не говорили ли вы однажды депутату: Что вы попросите у меня, когда я буду королем? И не ответил ли депутат: Я попрошу у вас пистолет, чтобы вышибить вам мозги?»

Все, кто присутствовал при осуждении г-на Орлеанского и видел, как его вели на гильотину, утверждают, что если он никогда не проявлял мужества раньше, то сделал это по крайней мере в тот день. Услышав приговор, он воскликнул: «Пусть он будет исполнен немедленно». Из революционного трибунала его повели прямо на эшафот, где, несмотря на упреки и проклятия, которые сопровождали его всю дорогу, он встретил свою судьбу с непоколебимой твердостью.

ПИСЬМО XIX.

Париж, 18 ноября 1801 г.

Но если бывший Пале-Рояль был рудником политических взрывов, то он по-прежнему остается воплощением всех ремесел в Париже. Под аркадами, на первом этаже, здесь, как и прежде, находятся лавки ювелиров, галантерейщиков, продавцов искусственных цветов, модисток, парфюмеров, продавцов гравюр, граверов, портных, сапожников, шляпников, скорняков, перчаточников, кондитеров, торговцев провизией, суконщиков, мануфактурщиков, ножовщиков, продавцов игрушек, менял и книготорговцев, вместе с несколькими кофейнями и лотерейными конторами, все в беспорядочной последовательности.

Среди этого перечисления ювелирные лавки наиболее привлекательны с точки зрения блеска. Имя владельца выведено большими буквами из искусственных бриллиантов в заметном отсеке напротив двери. Это своего рода подпись, блеск которой затмевает все другие имена и действительно ослепляет глаза зрителей. Но в то же время она привлекает внимание как ученых, так и невежд: я рискну утверждать, что имя одного из этих ювелиров произносится и пишется чаще, чем имя любого великого человека, записанного в истории, будь то древней или современной.

Что касается цены товаров, выставленных на продажу во Дворце Трибуната, то она почти такая же, как на Бонд-стрит: вы платите по крайней мере треть за идею моды, привязанную к названию места, где вы совершаете покупку, хотя качество товара может быть ничуть не лучше того, что вы могли бы приобрести в другом месте. Как и на Бонд-стрит, арендная плата в этом здании высока, из-за чего лавочники в некоторой степени вынуждены назначать более высокие цены, чем те, что в других частях города. Не то чтобы я не должен отдать им должное, признав, что они не стесняются воспользоваться любым предрассудком, ранее существовавшим в пользу этого грандиозного торгового центра в отношении вкуса, новизны и т. д., еще большим повышением своих цен. Немалым преимуществом для лавочников, обосновавшихся здесь, является случайный покупатель, возникающий из-за того, что такое разнообразие профессий собрано вместе так удобно, все в пределах одного ограждения. Человек, приходящий сюда, чтобы приобрести одну вещь, обязательно вспомнит о какой-то другой нужде, которая, если бы товар не попался ему на глаза, вероятно, ускользнула бы из его памяти; и, действительно, такова жажда наживы, что некоторые торговцы держат маленькую лавку под этими портиками, независимо от большого склада в другом квартале Парижа.

Брошюры и другие эфемерные произведения обычно впервые появляются во Дворце Трибуната; и иностранцы могут быть уверены, что их будут донимать кучка парней, которые здесь вразнос торгуют запрещенными публикациями самого аморального толка, украшенными соответствующими гравюрами; такими как «Жюстина, или Несчастья добродетели», «Сорок способов» и т. д. Они редко, как мне говорят, носят публикацию при себе из страха быть неожиданно арестованными, но держат ее в каком-нибудь тайном хранилище неподалеку, откуда приносят ее в одно мгновение. Любопытно видеть, с какой ловкостью эти бродяги ускользают от бдительности полиции. Я едва успел ступить в это здание, как похожий на еврея парень, подойдя ко мне вплотную, прошептал на ухо: «Monsieur veut-il la vie polissonne de Madame--------?» Мадам, кого, как вы думаете? Вы будете поражены, когда я скажу вам заполнить пропуск именем той, кто теперь стала первой женщиной во Франции? Я обернулся с изумлением; но странствующий книгопродавец исчез, как я заключаю, из-за того, что был замечен каким-то шпионом. Таким образом, та малая добродетель, которая может оставаться в уме молодежи, оскверняется как наставлением, так и примером; и подрастающее поколение находится на верном пути к тому, чтобы быть еще более развращенным, чем то, что ему предшествовало.

«Ætas parentum, pejor avis, tulit Nos nequiores, mox daturos Progeniem vitiosiorem.»

Помимо лавок, есть несколько аукционных залов, где вы можете найти любой предмет одежды или домашней мебели, от дамского парика а-ля Каракулла до кровати а-ля Грек: здесь столько же зазывал, сколько на фальшивом аукционе в Лондоне; и если вы соблазнитесь сделать ставку из-за кажущейся дешевизны объекта, выставленного на продажу, то пятьдесят к одному, что вы вскоре пожалеете о своей сделке. Не то с магазинами доверия по фиксированной цене, где выставлено множество товаров, отмеченных фиксированной ценой, от которой нет уступки.

Эти заведения чрезвычайно удобны не только для изобретательных механиков, которые изобрели или улучшили определенное произведение искусства, которое они хотят продать, но и для покупателей. Вы заходите, и если какой-то предмет поражает ваше воображение, вы рассматриваете его в свое удовольствие; вы обдумываете материалы, мастерство и, наконец, цену, не будучи подгоняемыми болтливым лавочником к покупке, о которой вы можете вскоре пожалеть. Комиссия от пяти до половины процента, в градуированных пропорциях в зависимости от стоимости товара, взимается с продавца за складское помещение и все прочие расходы.

Таково устройство первого этажа; апартаменты на втором этаже в настоящее время заняты рестораторами, выставками различного рода, бильярдными столами и академиями игры, или общественными игорными столами, где все страсти спущены с цепи, а все муки ада собраны воедино.

Второй этаж сдается в наем, меблированный или немеблированный, лицам различного рода, особенно жрицам Венеры. Комнаты выше, называемые мансардами на французском архитектурном диалекте, в основном населены старыми холостяками, которые предпочитают экономию показухе, или художниками, которые существуют за счет применения своих талантов. Эти комнаты просторны, и хотя потолки низкие, они получают более беспрепятственную циркуляцию свежего воздуха, чем менее возвышенные регионы.

Над мансардами, в самой крыше, находятся гнезда маленьких комнат, или чердаков, напоминающих, как мне говорят, ячейки улья. Подмастерья лавочников, домашняя прислуга и обездоленные женщины, как говорят, являются основными обитателями этих воздушных обителей.

Я почти забыл упомянуть вид апартаментов, малоизвестный в Англии: я имею в виду антресоль, что мы назвали бы низким этажом (хотя здесь так не считается), непосредственно над первым этажом и прямо под вторым. В этом здании некоторые антресоли населены лавочниками снизу; некоторые — женщинами недвусмысленного призвания, которые бросают свои приманки праздным юношам, слоняющимся под аркадами; а другие снова стали домами ссуд, где ростовщики осуществляют свои лихоимские сделки.

Во Дворце Трибуната, как вы можете заметить, ни дюйма пространства не теряется; каждая дыра и угол идут в дело: здесь и там даже подвалы превращены в сцены веселья и развлечений, где хозяин дома развлекает своих клиентов чередой вокальной и инструментальной музыки, пока они принимают такие угощения, какие он предоставляет.

Эта спекуляция, которая, по всем рассказам, оказалась чрезвычайно прибыльной, была введена в начале революции. С того периода другие спекуляции, порожденные роскошью времен, были начаты в пределах этого дворца. О двух из них, ныне в полном расцвете и действии, я должен сказать несколько слов, так как они носят несколько любопытный характер.

Одна из них — кабинет чистильщика обуви, где искусство чистки обуви доведено до степени совершенства, доселе неизвестной в этой стране.

Не так много лет назад в Париже было обычным делом видеть советников, аббатов и военных офицеров, а также пети-метров всех мастей, полностью одетых, то есть со шляпой под мышкой, со шпагой на боку и с волосами в мешочке, стоящих на открытой улице, с одной ногой, взгроможденной на табурет, в то время как грубый савояр или овернец поспешно чистил их обувь грубой смесью сажи и прогорклого масла. В наши дни чистильщики обуви все еще упражняются в своей профессии на Пон-Нёф и в других кварталах; но как усовершенствование искусства, у каждого из главных входов во Дворец Трибуната открыт кабинет чистильщика обуви, или небольшое помещение, где вас приглашают сесть на стул и предлагают ежедневные газеты.

Художник с должной тщательностью и быстротой сначала удаляет грязь с ваших туфель или сапог губкой, время от времени смачиваемой в воде, а затем с помощью нескольких карандашей разных размеров, не очень отличающихся от тех, что у живописца, покрывает их черным лаком, соперничающим по блеску даже с японским. Эту операцию он выполняет с серьезностью и важностью, которые едва ли могут не вызвать смеха. И все же, согласно избитой пословице, не клиент должен предаваться веселью, а художник. Хотя его цена намного дороже той, что требуют другие профессора этого искусства, его кабинет редко пустует с утра до ночи; и по простому расчету обнаруживается, что его карандаш приносит больше, чем карандаш некоторых хороших художников современной французской школы.

На первый взгляд на этот предмет должно показаться, что до другой спекуляции мог бы додуматься любой человек с носом на лице; но при более зрелом размышлении приходишь к мысли, что ее автор был человеком некоторой учености и хорошо читал древнюю историю. Он, без сомнения, взял намек у ВЕСПАСИАНА. Как тот император не краснел, делая мочу граждан Рима источником дохода, так и ученый проектировщик в вопросе справедливо рассудил, что в таком месте посещения, как Дворец Трибуната, он может без стыда и упрека взимать небольшой налог с парижан, обеспечивая их удобство способом, несколько аналогичным. Его проницательность вознаграждается не без изящества; ибо он получает доход в 12 000 франков, или 500 фунтов стерлингов, от своих кабинетов облегчения.

С тех пор как политические причины впервые вызвали закрытие старого Французского театра в предместье Сен-Жермен, ныне превращенного пожаром в остов, Мельпомена и Талия нашли себе приют в юго-западном углу Дворца Трибуната, а в его северо-западном углу находится другой театр, меньшего масштаба, где Мом держит свой двор; так что, будь вы серьезно, сентиментально или юмористически настроены, вы можете, не покидая укрытия портиков, удовлетворить свою склонность. Трагедия, Комедия и Фарс — все лежит перед вами в пределах этого необычайного здания.

Подводя итог всем удобствам Дворца Трибуната, достаточно сказать, что почти любая потребность, естественная или искусственная, почти любой аппетит, грубый или утонченный, могли быть удовлетворены, не выходя за его пределы; ибо, пока экстравагантный сластолюбец предается всему блеску азиатской роскоши, бережливый чувственник не должен уходить неудовлетворенным.

Расположенный посреди Парижа, Дворец Трибуната был метко сравнен со сточной канавой порока, чьи заразительные последствия угрожали бы обществу величайшими бедами, если бы скандальные сцены столицы не были здесь сконцентрированы в один фокус. Также было упомянуто тем же писателем, Мерсье, как особо заслуживающее внимания, что, поскольку это здание стало грандиозным театром, где алчность, чревоугодие и распущенность проявляют себя во всех формах и излишествах, несколько других кварталов Парижа в некотором роде очищены накоплением пороков, которые процветают в его центре.

Не берусь судить, насколько верно это утверждение, но несомненно одно: Пале-дю-Трибуна — это водоворот распутства, в котором тонет немало юношей. В заключение этого письма я постараюсь вкратце объяснить, как это происходит естественным образом.

Молодой француз, совершенно не знающий Парижа, прибывает из провинции и, желая одеться по моде, спешит в Пале-дю-Трибуна, где на первом этаже находит одежду на любой вкус. Движимый сильным голодом, он обедает у ресторатора на втором этаже; после обеда, поддавшись простому любопытству, а возможно, и будучи обманутым каким-нибудь мошенником, высматривающим новичков, он посещает общественный игорный стол на том же этаже. Фортуна ему не улыбается, и он уходит, но в этот самый момент на лестничной площадке встречает пленительную девицу, которая, подобно Галатее Вергилия, убегает, чтобы ее преследовали; и неопытный юноша, поднявшись еще на один пролет, на третьем этаже попадает в публичный дом. Пресытившись или почувствовав отвращение, он снова поддается искушению испытать нрав капризной богини и возвращается к игорному столу, пока, проиграв все деньги, не вынужден спуститься в антресоль, чтобы заложить свои часы, прежде чем сможет даже снять жилье на чердаке наверху.

Какой еще город в Европе может похвастаться таким скоплением удобств? Здесь, под одной крышей, человек за несколько минут может быть снаряжен с ног до головы так, словно в его распоряжении все лучшие торговцы Лондона; а вскоре после этого, даже не ступив на улицу, он оказывается обобран до нитки, словно попал в руки банды грабителей.

Очистить эти Авгиевы конюшни, несомненно, было бы титаническим трудом. С этой целью Мерлен (из Дуэ), будучи министром полиции, предложил Директории превратить все здания бывшего Пале-Рояля в казармы. Это, безусловно, было ударом в корень зла, но, вероятно, столь смелый проект был отвергнут из опасения, что его осуществление в те критические времена может подтолкнуть распутных парижан к восстанию.

ПИСЬМО XX.

Париж, 20 ноября 1801 г.

Одним из частных развлечений, пользующихся здесь большой популярностью и считающимся признаком определенного превосходства в умении жить в наши дни, является ночная трапеза, обозначаемая незначительным термином

ЧАЙ.

Незнакомец, скорее всего, может предположить, что его пригласили на чаепитие, когда получит записку следующего содержания:

«Мадам Р------ просит господина Б--------- оказать ей честь прийти на чай, который она дает 5-го числа сего месяца».

Рассматривая в этом свете подобное приглашение, которое я получил, я уже был готов отправить извинения, когда мне сообщили, что «чай» — это не что иное, как своего рода светский вечер, сопровождаемый плотным угощением и обычно начинающийся после окончания вечернего представления в главных театрах.

Выйдя на днях из оперного театра, я направился к упомянутой даме и, прибыв туда около двенадцати часов, обнаружил, что попал как раз вовремя. Как обычно, были карты, но только для тех, кто был расположен играть; ибо, поскольку этой даме не приходилось прибегать к буйотке как к финансовому источнику, она мало беспокоилась о карточных столах. Будучи сама очень приятной, оживленной женщиной, она пригласила множество лиц обоих полов своего круга, так что беседа поддерживалась с бесконечной живостью до часа ночи, когда были поданы чай и кофе. Вслед за ними сразу же последовали желе, сэндвичи, паштеты и разнообразные закуски в стиле холодного ужина, а также различные сорта вин и ликеров. По мнению некоторых парижских сибаритов, однако, ни один «чай» не может быть полным без добавления продукта, который здесь считается идеальной имитацией модного английского угощения. Это горячий пунш.

Я не мог отказать веселой и обаятельной хозяйке дома и попробовать ее пунш, и в знак комплимента мне как англичанину она преподнесла бокал, содержащий по меньшей мере тройную порцию. Не будучи большим любителем пунша, я охотно отказался бы от чести пить за ее здоровье в таком большом количестве, опасаясь, что этот напиток может по качеству напоминать тот, что я пробовал здесь несколько вечеров назад в одной из главных кофеен. Последний, по сути, был смесью нового рома, напоминавшего мне дрянь подобного рода, которую перегоняют в Новой Англии, подкисленной гнилыми лимонами, подслащенной капиллером и разбавленной достаточным количеством теплой воды. Пунш моей хозяйки, напротив, был приготовлен из лучших ингредиентов, в соответствии с истинным стандартом; одним словом, это был настоящий дамский пунш, то есть горячий, сладкий, кислый и крепкий. Его разливали из чайников из прекрасного фарфора, которые, помимо того, что дольше сохраняли его теплым, были чрезвычайно удобны для того, чтобы разливать его, не проливая. Так завершилось развлечение.

Около половины третьего ночи гости разошлись, и я вернулся домой, искренне сожалея о переменах в образе жизни парижан.

До революции модным часом обеда в Париже было три часа, самое позднее четыре: общественные места тогда открывались рано; занавес в Большой французской опере поднимался в четверть шестого. В наши дни рабочий обедает в два; торговец — в три; чиновник в государственном учреждении — в четыре; богатый выскочка, маклер, биржевой спекулянт, подрядчик — в пять; банкир, законодатель, государственный советник — в шесть; а министры, как правило, в семь, а нередко и в восемь.

Раньше, когда представление в опере и других главных театрах заканчивалось в девять или четверть десятого, светские люди ужинали в десять или половину одиннадцатого; и человек, который часто бывал в обществе и водил хорошую компанию, мог спокойно отойти ко сну к полуночи. В трех четвертях домов Парижа теперь нет такого приема пищи, как ужин, за исключением случаев бала, когда это обычно превращается в простую свалку. Это, полагаю, одна из причин, почему плотные завтраки так вошли в моду.

«Холодные и горячие завтраки» — это надпись, которая теперь обычно красуется на фасаде парижской кофейни рядом с «Английским чаем, кофе со сливками, лимонадом и т. д.». Твердая пища здесь сейчас в моде. Две дамы, которые очень галантно пригласили себя на завтрак в мои апартаменты на днях, были готовы разнести дом, когда обнаружили, что я предложил им не что иное, как чай, кофе и шоколад. Мне немедленно пришлось предоставить холодную дичь, ветчину, устрицы, белое вино и т. д. Я не удивляюсь силе и бодрости этих французских красавиц. По аппетиту они могли бы поспорить с английским пахарем, который только что вспахал акр здоровой земли на пустой желудок.

Теперь, хотя «чай» можно считать заменой ужина, по своей приятности он не идет ни в какое сравнение с «маленьким ужином». Если уж человеку нужно ужинать, а я не сторонник регулярных ужинов, то это были ужины по моему вкусу. Избранный круг людей, хорошо подобранных, собирался в десять часов, после окончания оперы, и проводил пару часов разумным образом. Иногда «маленький ужин» состоял из простого тет-а-тета, иногда из компании в четыре человека, или число варьировалось по желанию. Но все же на «маленьком ужине» обычно царило не только веселье, но и некая сердечная откровенность, которая оживляла беседу до такой степени, что делала вечеринку такого рода вершиной светского общения, «пиром разума и потоком души».

При старом режиме не было ни одного чиновника, от государственного министра до клерка, который не думал бы о том, чтобы вознаградить себя за утренние труды «маленьким ужином»: эти «маленькие ужины», однако, в последнее время дошли до чрезмерной степени роскошной экстравагантности. Но что касается изысков в роскоши, хотя, признаюсь, несколько распутного характера, наш соотечественник затмил всех французских бонвиванов оригинальностью замысла.

Обладая солидным состоянием и желая наслаждаться им по своему вкусу, он купил в Париже великолепный дом, но построенный в небольшом масштабе, где было собрано все, что могла подсказать самая утонченная роскошь. Ниже приводится рассказ одного из его друзей, который был очевидцем его образа жизни.

«Г-н Б---- взял за правило удовлетворять свои пять чувств до высшей степени наслаждения, на которое они были способны. Изысканный стол, надушенные апартаменты, прелести музыки и живописи; одним словом, все самое очаровательное, что природа при содействии искусства могла произвести, поочередно льстило его зрению, вкусу, обонянию, слуху и осязанию.

«В великолепном салоне, куда он меня привел, — говорит этот джентльмен, — находились шесть юных красавиц, одетых необычным образом, чьи лица с первого взгляда не показались мне незнакомыми: мне пришло в голову, что я видел их не раз, и я уже собирался обратиться к ним, когда г-н Б----, улыбаясь моей ошибке, объяснил мне ее причину». «У меня в моих любовных делах, — сказал он, — есть особая причуда. Самая отборная красавица Черкесии не имела бы в моих глазах никакой ценности, если бы не походила на портрет какой-нибудь женщины, прославленной в прошлые века: и в то время как любовники придают большое значение миниатюре, которая верно передает черты их возлюбленной, я ценю своих лишь пропорционально их сходству с древними портретами.

«В соответствии с этой идеей, — продолжал г-н Б----, — я заставил интенданта моих удовольствий путешествовать по всей Европе с избранными портретами или гравюрами, скопированными с оригиналов. Он преуспел в своих поисках, как вы видите, раз вы решили, что узнали этих дам, на которых никогда раньше не смотрели, но чьи изображения вы, несомненно, могли встречать. Их наряд должен был способствовать вашей ошибке: все они носят одежду того персонажа, которого представляют; ибо я хочу, чтобы весь их облик был живописным. Таким образом, я совершил путешествие на несколько столетий назад и обладаю красавицами, которых время поместило на большое расстояние».

«Был подан ужин. Г-н Б---- сел между Марией, королевой Шотландской, и Анной Болейн. Я поместился напротив него, — заключает джентльмен, — имея рядом с собой Нинон де Ланкло и Габриэль д'Эстре. У нас также была компания прекрасной Розамунды и Нелл Гвинн; но во главе стола стояло пустое кресло с подлокотниками, увенчанное балдахином и предназначенное для Клеопатры, которая ехала из Египта и чьего прибытия г-н Б---- ожидал с часа на час».

ПИСЬМО XXI.

Париж, 21 ноября 1801 г.

Как часто мы слышали о необычайном количестве мест для общественных развлечений в Париже, немногие, если вообще кто-либо, в Англии имеют представление о том, что оно столь значительно, даже в настоящий момент. Но в 1799 году, в то самое время, когда нам снова и снова говорили в парламенте, что Франция не в состоянии собрать необходимые средства для ведения войны и будет, как само собой разумеющееся, вынуждена не только отказаться от своих дальнейших планов по расширению, но и вернуться к своим прежним территориальным границам; в тот критический период в Париже и его окрестностях существовало не менее семидесяти

ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТ РАЗЛИЧНОГО НАЗНАЧЕНИЯ.

При старом режиме ничего подобного по количеству никогда не было известно. Такое почти невероятное разнообразие развлечений — это действительно феномен посреди войны, беспримерной по своему потреблению крови и сокровищ. Это доказывает, что, какими бы ни были общественные бедствия, существовала, по крайней мере, большая видимость частного богатства. Действительно, мне сообщили, что в упомянутый период дух безразличия, расточительства и распутства, казалось, пронизывал каждый класс общества. Будь то внизу или наверху колеса Фортуны, жажда наживы и отсутствие бережливости были одинаково заметны среди всех слоев населения. Те, кто из кожи вон лез, чтобы получить богатство, растрачивали его с таким же размахом.

Никакие люди на земле не могут быть более склонны к развлечениям, чем парижане. Подобно древним римлянам, они довольствуются, если у них есть только «хлеба и зрелищ», что француз перевел бы как «зрелища и что поесть». Как бы ни были разделены жители по политическим вопросам, в плане развлечений Республика, по крайней мере, едина и неделима. Во времена величайшего дефицита многие ходили в театр без обеда, съедая любой кусок, который могли достать, и утешая себя мыслью о том, что они развлекутся вечером, а заодно сэкономят дома на огне и свечах.

Следующий список общественных мест, который я переписал для вашего удовлетворения, был сообщен мне человеком правдивым; и, насколько это возможно, его правильность была подтверждена моим собственным наблюдением. Хотя он не дотягивает до числа существовавших здесь два года назад, он позволит вам судить о пыле, все еще преобладающей среди парижан, к «бегу за кольцом удовольствия». Немногие из этих мест закрыты, за исключением зимнего периода; и новые почти ежедневно приходят на смену тем, которые окончательно закрываются. Однако для ясности я буду добавлять букву S к тем, которые предназначены главным образом для летнего отдыха.

Театр искусств, улица Луа.

------- Французский театр, улица Луа.

------- Фейдо, улица Фейдо.

------- Лувуа, улица Лувуа.

------- Фавар, ныне Опера-буффа.

------- Порт-Сен-Мартен.

------- Олимпийского общества (бывшая Опера-буффа).

------- Водевиль, улица Шартр.

------- Монтансье, Пале-дю-Трибуна.

------- Амбигю-Комик, бульвар Тампль.

------- Гэте, бульвар Тампль.

------- Юных артистов, бульвар Сен-Мартен.

------- Юных учеников, улица Тионвиль.

------- Комических развлечений, бульвар Тампль.

------- Без претензий, бульвар Тампль.

------- Маре, улица Культур-Сент-Катрин.

------- Сите, напротив Дворца правосудия.

------- Виктуар, улица Бак.

------- Мольера, улица Сен-Мартен.

------- Эстрапад.

------- Маре, улица Сент-Антуан.

------- Слепых, улица Сен-Дени.

------- улица Сен-Жан-де-Бове.

Бал-маскарад в Опере, улица Луа.

---------- в Опера-буффа, улица Виктуар.

Бал в Салоне иностранцев, улица Гранж-Бательер.

--- в отеле Сальм, улица Лилль, предместье Сен-Жермен.

--- улица Мишодьер.

Веселые вечера в отеле Лонгвиль, площадь Карусель.

Вечерние собрания в Сите, напротив Дворца правосудия.

Фантасмагория Робертсона, двор Капуцинов.

Концерт в Фейдо.

Ранлаг в Булонском лесу.

Тиволи, улица Клиши, S.

Фраскати, улица Луа, S.

Идали, S.

Шантийи, на Елисейских полях.

Пафос, бульвар Тампль.

Зимний Воксхолл.

-------- летний, S.

-------- в Муссо, S.

-------- в Сен-Клу, S.

-------- в Малом Трианоне, S.

Сад отеля Бирон, улица Варенн, S.

------ Телюссон, улица Шоссе-д'Антен, S.

------ Марбёф, решетка Шайо, S.

------ отеля Орсе, S.

Сельские праздники в Багатель, S.

Ла Мюэт, у входа в Булонский лес, S.

Колизей, в парке Саблон, S.

Амфитеатр верховой езды Франкони, у Капуцинов.

Панорама, там же.

Выставка Кюртиуса, бульвар Тампль.

Физические опыты, в Пале-дю-Трибуна.

Хижина, на Новых бульварах.

Кабинет демонстрации физиологии и патологии, в Пале-дю-Трибуна, № 38, на втором этаже.

Хотя до революции вкус к драматическим развлечениям незаметно распространился, Париж тогда мог похвастаться не более чем тремя главными театрами, исключая Опера-буффа, введенную в 1788 году. Это были Опера, Французский театр и Итальянский театр, которые вместе с шестью второстепенными, называемыми «малыми зрелищами», доводили общее число театров до десяти. Второстепенные театры постоянно ограничивались в своей деятельности привилегиями, предоставленными Комеди Франсез, труппа которой одна обладала правом ставить первоклассные постановки: она также обладала правом цензуры и иногда осуществляла его самым деспотичным образом. Авторы, постоянно спорящие с комедиантами, которые диктовали им закон, тщетно просили об открытии второго французского театра. Произошла революция, и вскоре было декретировано неограниченное число театров. Было открыто множество новых, но привлекательность новизны рассеивала любителей, число зрителей не всегда соответствовало ожиданиям директоров, и прибыль, разделенная между столь многими конкурентами, перестала быть достаточно продуктивной для поддержки каждого заведения такого рода. Следствием этого стало то, что многие из них вскоре оказались в состоянии банкротства.

Три театра первого и второго ранга были уничтожены огнем за эти два года, однако более двадцати в настоящее время открыты почти каждую ночь, не считая нескольких ассоциаций самоназванных артистов-любителей.

Среди этого ложного блеска драматического богатства театры первого ранга незаметно пришли в упадок и, наконец, пали. Не входит в мою компетенцию или намерение искать причины этого в недостатках их управления, но факт остается фактом. Театры Фавар и Фейдо, в каждом из которых ставились преимущественно французские комические оперы, в конце концов были вынуждены объединить свои таланты, и испытанный ими позор не затронул ни один из тех второстепенных театров, где второразрядные исполнители строят свой успех на более грубых сценах и более неотесанном языке.

В настоящий момент правительство, по-видимому, приняло этот упадок главных театров к серьезному рассмотрению. Я понимаю, что в равной степени следует опасаться, что они могут слишком мало или слишком много заботиться об их благополучии. До сих пор лица, которым поручена трудная задача поддержания падающих театров первого ранга, имели здравый смысл ограничить свои меры примирением; но в последнее время ходят слухи, что сцена должна быть подвергнута своим прежним ограничениям. Выгода, проистекающая для самого искусства и для публики от соперничества театров, снова ставится под сомнение: и некоторые люди даже заходят так далеко, что утверждают, что, за исключением нескольких злоупотреблений, управление дворян палаты было чрезвычайно хорошим: отсюда следует, что единственная трудность заключается в том, чтобы найти этих лордов опочивальни, если таковые еще существуют, чтобы вернуть им их драматический скипетр.

Несомненно, свобода, привнесенная революцией, во многих отношениях была использована во зло, и, возможно, в слишком многих, что касается мест общественных развлечений. Но должна ли она из-за этого быть полностью утрачена для сцены, и, впадая в противоположную крайность, должны ли мы прибегать к произвольным мерам, которыми также могли бы злоупотреблять те, кому поручено их исполнение? Неограниченное число театров может быть подходящим предметом для вмешательства правительства: но что касается свободы театров, включенных в число, которое может быть определено для представления пьес любого рода, за исключением тех, которые могут быть вредны для морали, это кажется здравым и неоспоримым принципом. Именно это, освободив французскую комическую оперу от узкой сферы, к которой она была ограничена, в значительной степени совершило музыкальную революцию, которой должны радоваться все люди со вкусом, внедрив на этой сцене гармонические богатства Италии. Именно это также породило на театрах второго и третьего ранга пьесы, которые не лишены ни регулярности, ни связи, ни представления, ни декораций. Эффект такого принципа долго был нужен здесь до революции, когда независимый дух драматических авторов был скован проволочками группы привилегированных комедиантов, которые обескураживали их нелюбезными отказами или отвращали несправедливыми предпочтениями. Отсюда старая французская поговорка, что, когда автор сочинял хорошую пьесу, он выполнял лишь половину своей задачи; это было правдой, так как более трудная половина, а именно добиться ее прочтения и представления, еще оставалась невыполненной.

Что касается множества театров, то правительству, безусловно, следует ограничить их число, а не привилегиями, которые могут быть предоставлены по милости или получены, возможно, за деньги. Зная вкус публики к театральным развлечениям, следует прежде всего учитывать население, так как именно оно дает и деньги, и зрителей. Было бы легко установить пропорцию между населением столицы и количеством театров, которые она должна включать. Общественные места должны быть свободны в отношении вида развлечений, но ограничены в количестве, чтобы не превышать пропорцию, которую может выдержать население. Театры тогда были бы постоянно хорошо посещаемы, а владельцы, актеры, авторы и все те, кто заинтересован в их успехе, были бы защищены от последствий неудачи, и истинный интерес искусства был бы также продвинут. Одним словом, не должно преобладать ни абсолютная независимость, ни исключительная привилегия; но должен быть принят средний путь, чтобы определить судьбу тех великих сценических заведений, которые, составляя столь существенную часть общественных развлечений, имеют пропорциональное влияние на мораль нации.

Я постепенно пришел к этим наблюдениям не только из обзора упадка некоторых главных театров здесь, но и из убеждения, что их общий принцип применим к любой другой столице Европы. Что, например, может быть абсурднее, чем то, что в собачьи дни, когда особенно необходимы пространство и воздух, любители драматических развлечений в британской столице должны быть набиты в маленький театр в Хеймаркете и вариться год за годом, как в потешной комнате в бане, потому что полвека назад была необдуманно предоставлена исключительная привилегия?

Театры здесь, в целом, были хорошо посещаемы этой зимой, особенно главные; но в Париже не каждый ранг имеет именно свой театр, как на балу. От зрелищ на бульварах до театров первого и второго ранга существует смешение публики. Раньше низшие классы ограничивались исключительно первыми; в настоящее время они посещают последние. Увеличение заработной платы позволило рабочему удовлетворить свою склонность к потаканию своего рода роскоши; и, по своего рода инстинкту, он время от времени бросает взгляд на те сцены, о которых раньше имел лишь несовершенное представление из слухов.

Если вы хотите увидеть новую или любимую пьесу, вы не должны забывать обеспечить себе место в нужное время; ибо в таких случаях зал полон задолго до поднятия занавеса. Что касается бронирования мест, как мы делаем в Англии, то такой договоренности не существует, если, конечно, вы не решите взять целую ложу, что дорого. В этом случае вы платите за нее в момент заказа, и она остается запертой весь вечер или до тех пор, пока вы и ваша компания не появитесь.

На всех зрелищах в Париже вас буквально держат снаружи здания, пока вы не получите билет в обмен на свои деньги через отверстие во внешней стене. В нескольких шагах от дверей главных театров находятся две кассы, которые, как только открываются, вызывают образование длинных очередей кандидатов на вход, тянущихся от портика прямо на улицу, и они продвигаются к ним по двое в регулярной последовательности. Устойчивый часовой, стоящий у отверстия, повторяет ваши пожелания кассиру и в мягкой, примирительной манере способствует их выполнению. Другие часовые расставлены для поддержания порядка под непосредственным наблюдением офицера, который следит за тем, чтобы каждый соблюдал свою очередь для получения билетов: однако нередко перекупщики приобретают определенное их количество, особенно на представление новой или любимой пьесы, и предлагают их частным образом по ростовщической цене, которую многие люди рады заплатить, лишь бы не оказаться в хвосте очереди.

Метод, который я всегда использую, чтобы избежать этой неприятной необходимости, я порекомендую вам как очень простой, который, возможно, избавит вас от многих театральных разочарований. Предварительно узнав, какое зрелище стоит посмотреть, во время обеда я посылаю своего лакея, или, если не могу удобно обойтись без него, прошу его отправить комиссионера за нужным количеством билетов, так что, когда я прибываю в театр, мне остается только войти и занять место с наибольшим удобством.

Очень мудро придумано не устраивать кассы внутри здания, как в наших театрах. Благодаря этому плану, как бы велика ни была толпа, вход всегда свободен, и те жестокие борьбы и давления, которые среди нас стоили жизни многим, эффективно предотвращаются. Вы заметите, что ни в одном театре Парижа не берется плата за полцены; но в разных частях здания есть офисы, называемые «бюро доплаты», где, если вы хотите перейти из одной части в другую, вы обмениваете свой контрольный знак, доплачивая разницу.

Ничто не может быть лучше отрегулировано, чем нынешняя полиция, как внутренняя, так и внешняя, театров в Париже. Глаз не шокирован, как это было раньше, присутствием гренадеров с черными усами, занимающих разные части зала и своей непреклонной суровостью лица внушающих зрителям подавление своих чувств. Ни один фузилер с примкнутым штыком и ружьем, заряженным пулей, теперь не диктует слушателям в партере, что такое-то место должно вмещать столько-то человек, хотя многие из них, вероятно, могли бы быть такими же широкозадыми, как голландцы. Если вы чувствуете себя стесненным от жары или давления, вы вольны заявить об этом, не боясь вызвать недовольство. Критика человека со вкусом больше не заглушается произвольным контролем военного деспота, который за восклицание или жест, не совсем совпадающий с его собственными предубеждениями, указывал на него своим приспешникам и переправлял его сразу в тюрьму. Вы можете теперь смеяться с Мольером или плакать с Расином, не имея своего веселья или чувствительности, столь несвоевременно остановленных в своем проявлении.

Существование этого деспотизма отрицалось; но факты — упрямая вещь, и я расскажу вам случай, в котором я видел, как он был применен самым бессмысленным образом. Несколько лет назад я присутствовал в Французском театре, когда в одной из пьес Корнеля мадемуазель Рокур, трагическая актриса, была особенно небрежна в произнесении отрывка, который, чтобы отдать должное автору, требовал тончайшей разборчивости. Любитель в партере упрекнул ее в очень мягкой манере за неправильное ударение. Будучи в то время фавориткой королевы, она, по-видимому, была выше увещеваний и упорствовала в своих неуместных криках, пока не стало очевидно, что она бросает вызов аудитории: другие люди тогда присоединились к первому, выражая свое неодобрение. Мгновенно майор выделил главного критика: два гренадера пробились к месту, где он сидел, и препроводили его в тюрьму за то, что он имел дерзость упрекнуть актрису, пользующуюся расположением при дворе. От такого ненадлежащего осуществления власти следующий стих стал пословицей:

«Свистков много, но у нас есть стража».

Многие, я знаю, одобряли такой способ обуздания капризных парижан на том основании, что они так привыкли к узде, что больше не могут без нее обходиться. Стража снаружи театра, несомненно, необходима и уместна для поддержания порядка; но чтобы публика не была вольна одобрять или осуждать такой-то отрывок или такого-то актера — это значит сразу задушить выражение того общего мнения, которое одно может создать хороших исполнителей. Внутренняя полиция театра, находясь в настоящее время почти полностью в руках самой публики, по этой причине более справедливо соблюдается и должным образом уважается.

Учитывая природную стремительность их характера, удивляешься терпеливому спокойствию, с которым французы располагаются на своих местах. Редко они прерывают представление громким разговором, а обмениваются мыслями шепотом. Когда видишь, как они с восторгом аплодируют нежной сцене, которая дышит чувствами человечности или сострадания, говорит прямо каждому чувствующему сердцу и внушает самые приятные ощущения, искушаешься вопросом, принадлежат ли парижане наших дней к той самой расе, которая могла в одно время проявлять свирепость тигров, а в другое — кротость ягнят, в то время как их ближайшие родственники и лучшие друзья ежедневно истекали кровью на эшафоте?

Согласно существующим правилам, многие из которых достойны принятия в Лондоне, ни один театр не может быть открыт в Париже без разрешения полиции, которая назначает соответствующих лиц для проверки того, что здание прочно построено, проходы и выходы свободны и удобны, и что оно обеспечено резервуарами с водой и адекватным количеством пожарных насосов.

Любое общественное место, которое может быть открыто, должно быть немедленно закрыто, если хотя бы на один день владельцы пренебрегают содержанием резервуаров полными воды, насосов в надлежащем порядке, а пожарных готовыми.

Никто не может быть допущен за кулисы, кроме лиц, занятых на службе театра. Также количество распределяемых билетов не должно превышать число лиц, которых здание может удобно вместить.

Ни один кучер ни под каким предлогом не может отпустить поводья своих лошадей, пока лица, которых он привез, выходят из кареты или садятся в нее. Действительно, необходимость в этом устраняется носильщиками, расставленными у дверей театров и назначенными полицией. Они отличаются медной бляшкой, на которой выгравировано их разрешение и название театра.

Во всех театрах Парижа есть внешняя стража, которая находится в распоряжении гражданского офицера, размещенного там для поддержания порядка. Эта стража не может входить внутрь театра, кроме как в случае угрозы безопасности публики и по прямому требованию указанного офицера, который никогда не может ввести вооруженную силу в здание, пока не оповестит аудиторию громким голосом о своем намерении.

Каждый гражданин обязан подчиняться, временно, офицеру полиции. Вследствие этого каждый человек, приглашенный офицером полиции или вызванный им покинуть здание, должен немедленно направиться в полицейский участок театра, чтобы дать такие объяснения, которые могут от него потребоваться. Указанный офицер может либо переправить его в компетентный трибунал, либо отпустить на свободу, в зависимости от обстоятельств.

Назначены надлежащие места для ожидания карет. Когда спектакль окончен, ни одна ожидающая карета не может сдвинуться с места, пока первая толпа, выходящая из здания, не исчезнет. Командующий офицер дежурной стражи решает момент, когда можно вызывать кареты.

Ни одна карета не может двигаться быстрее шага и только в один ряд, пока не выедет из улиц вблизи театра. Также она не может прибыть туда иначе, как по улицам, назначенным для этой цели.

За два часа до поднятия занавеса расставляются часовые в достаточном количестве, чтобы способствовать выполнению этих приказов и предотвратить любые препятствия на различных подъездах к театру.

Действительно, препятствия теперь редко встречаются; я не раз имел любопытство сосчитать и заставить сосчитать все частные кареты, ожидающие у Большой французской оперы в вечер, когда ложи были заполнены самой модной публикой. Ни я, ни мой лакей никогда не могли насчитать более сорока-пятидесяти; тогда как раньше здесь нередко можно было видеть от двухсот до трехсот; и шум стольких экипажей, грохочущих по улицам от каждого из главных театров, достаточно указывал на то, что представление окончено.