«Солнечные лучи Пека»

Ах, господа корреспонденты, вы хорошо делаете, что говорите о храбрости жены президента, но вы знаете, что эти случаи, которые мы рассказали, и случаи, которые вы видели в своем собственном опыте, показывают не меньшую, если не большую храбрость и героизм, чем у первой леди страны. О, страна полна женщин, которые храбрее самого храброго мужчины, когда-либо ходившего по земле.

ИЛЛЮСТРИРУЯ ПОКУШЕНИЕ.

Удивительно, как великое бедствие, подобное попытке покушения на президента, сближает людей и заставляет их обсуждать вещи, о которых они раньше ничего не знали. Люди, которые никогда не задумывались о таких вещах, кроме как в сезон огурцов, стали экспертами по своей печени и внутренним органам и говорят так бойко о брюшной полости, пупке — а также о том гаде, который стрелял в него, — перитоните, толстой кишке, подвздошной кишке, диафрагме, алякумбамблетопе и диафанозном холагоге, как будто они посещали соревнования по разделке мяса в Чикаго в студенческом анатомическом театре. Мужчины говорят почти только об этом, и это особенно заметно среди тех, кому нечего делать.

Два старика, которые часто слоняются вокруг бакалейной лавки, обсуждали рану президента, и один пытался показать другому, как это было. Он надел очки, взял щуп для масла и подошел к покупательнице, которая наклонилась над прилавком, принюхиваясь к каким-то пансионатским черносливам. Она была крупной дамой и, пожалуй, лучшим объектом, который можно было найти. Первый старик подозвал другого к женщине сзади и сказал:

«Вот, убийца стоял примерно так же, как ты, и выглядел, вероятно, так же, как ты. Теперь возьми этот кран и укажи на женщину, примерно сюда...» — и он приложил щуп для масла к ее спине, возле пояса.

«Да, вижу», — сказал второй старик, откусывая кусочек от содового крекера и направляя деревянный кран на женщину, держа палец на спусковом крючке. Женщина была занята тем, что проверяла, нет ли червей в черносливе, и не замечала, что происходит.

«Вот так», — сказал первый старик, прижимая конец щупа для масла чуть сильнее к женщине. — «Пуля вошла здесь и прошла вокруг, близко к печени, хотя, вероятно, не задела ее, прошла через тонкую мембрану и, вероятно, застряла здесь», — и он потянулся левой рукой вокруг женщины к тому месту, где был завязан ее фартук. — «Теперь, если они не смогут извлечь пулю, великая опасность заключается в перитоните...»

В этот момент женщина заметила, что происходит, и пришла в такую ярость, в какую только может прийти женщина. Схватив за хвост треску, лежавшую на бочке с сахаром, она огрела первого старика, державшего щуп для масла, по голове и сказала:

«Перитонит начинает развиваться, ты плешивый старый негодяй, и результатом будет общее истощение. Я научу тебя обнимать меня. Я не манекен. Ты принимаешь меня за анатомический театр? Положи это ружье, идиот», — сказала она, размахивая треской в сторону второго старика, который все еще держал кран.

Бакалейщик, который резал сыр, вышел из-за прилавка с сырным ножом в руке и сказал, что надеется, что кровопролития больше не будет, и попросил старика положить щуп для масла и уйти. Двое стариков вышли на тротуар, когда женщина сказала бакалейщику, что ни одна женщина не находится в безопасности ни на минуту, пока этим старым негодяям позволяют разгуливать на свободе, и что когда она опустится до того, чтобы позволить людям практиковаться в покушениях на ней с помощью деревянных кранов и щупов для масла, она пойдет в цирк. Когда двое стариков вышли на улицу, второй сказал первому:

«Ты не знал эту женщину?»

«Знал ее? Нет. Я не думал, что необходимо формальное знакомство в такое трудное время, когда мы все хотим получить как можно больше информации о великой трагедии. Некоторые люди совсем не идут навстречу. Но она ушла, так что давай вернем кран и щуп для масла, может быть, бакалейщик угостит нас сидром».

И два старых бездельника вошли обратно, сели на бочки и заговорили о том, как они знали людей, которых в 1837 году расстреливали в клочья, а они выживали.

НЕВЕРУЮЩИЙ И ЕГО СЕРЕБРЯНЫЙ РУДНИК.

В газетах сообщается, что полковник Ингерсолл, неверующий с билетом по доллару, озолотился на серебряном руднике и теперь стоит миллион долларов. Вот еще одно доказательство благости Божьей. Ингерсолл относился к Богу с величайшим презрением, называл Его всеми именами, какие только мог придумать, называл Его лжецом, бессердечным негодяем и стоял на пне, вызывая Бога сбить щепку с его плеча, и вместо того, чтобы Бог дал ему ниже пояса и выбил из него семь видов холодных закусок, Бог дает ему наводку на серебряный рудник, и неверующий загребает чистый миллион и посмеивается в кулак, в то время как тысячи бедных работников на винограднике зависят от сборов, которые приносят больше пуговичных заклепок и латунных пуговиц от штанов на тонну руды, чем серебра. Может, это и правильно, и мы надеемся, что так оно и есть, и мы не хотим давать советы по чужим делам, но христианам было бы гораздо приятнее увидеть, как этого дерзкого человека берут за задницу и выставляют в богадельню, а серебро, которое ему досталось, распределяют между благотворительными обществами, миссионерскими школами и церквями, чтобы священник мог получить свое жалованье и купить новую пару брюк взамен тех, у которых он протер колени, стоя на коленях на грубом полу в молитве.

Это слабое утешение для дам церковного общества — устраивать вечеринки, продавать мороженое, клубничные фестивали и все такое прочее, чтобы собрать деньги на ковер для церкви или лекционного зала, и самим мыть посуду, а потом слышать, что какой-то неверующий, который разъезжает по стране, называя Бога пиратом и конокрадом, по доллару с головы, при полных залах, чудесным образом наткнулся на серебряный рудник стоимостью в миллион долларов.

Трудящемуся священнику, который молится без устали, ест треску и покупает одежду в секонд-хенде, довольно обидно видеть, как Боб Ингерсолл наткнулся на миллионный серебряный рудник. Но, может, это и правильно, и мы полагаем, что так оно и есть. Может, Бог зацепил Боба на крючок и дает ему поплавать, как рыбак черному окуню, и когда он думает, что управляет всей игрой, и бьется, и пугает другую рыбу, возможно, Боба подтянут, и он окажется на дне лодки с пальцем и большим пальцем в жабрах и тяжелым сапогом на брюхе, и он будет вынужден выплюнуть крючок, наживку и все остальное, и будет лежать там, пытаясь вывалиться из лодки, и гадать, что это за игра, которую с ним ведут.

Все когда-нибудь заканчивается хорошо, и, судя по тому, что мы слышали о Боге, время от времени, мы не верим, что Он позволит какому-то заурядному человеку, плешивому и апоплексичному, забрать всю хурму, показывать фигу и вызывать правителя вселенной наступить на хвост его сюртука.

Боб Ингерсолл сейчас имеет преимущество перед всеми христианами и «берет больше воды», чем кто-либо другой, но Тот, кто замечает падение воробья, без сомнения, следит за этим жирным негодяем, и однажды сожмет два или три пальца вокруг горла Боба, когда его глаза вылезут так, что на них можно будет повесить шляпу, и он заблеет, как теленок, встанет на колени и скажет:

«Пожалуйста, мистер Бог, не душите так, и я все верну и буду ходить и рассказывать парням, что я самый великий лжец, который когда-либо брал по доллару с головы за то, чтобы послушать выходящий воздух из надутого пузыря. О, добрый Бог, не делайте больно. У меня вся шея натерта».

А потом он умрет, и Бог продолжит свои дела на старом месте.

ВЕЛИКИЕ МОНОПОЛИИ.

В Нью-Йорке существует ассоциация старых ископаемых, называющих себя «Антимонопольной лигой», которая взяла на себя задачу спасения страны от вечной и бесконечной гибели от рук гигантских монополий, железных дорог, и эта лига через своего президента Л. Э. Читтендена рассылает передовицы и отрывки из речей, произнесенных великими людьми, которым отказали в проездных билетах или которых железные дороги не наняли для ведения судебных процессов в той мере, в какой они считают, что должны были быть наняты, в газеты по всей стране с просьбой об их публикации.

«Солнце» получает свою регулярную долю этих документов каждую неделю, которые отправляются в корзину для мусора с регулярностью, которая поистине замечательна, учитывая, что мы не являемся железнодорожной монополией. Но в этих статьях есть что-то настолько смешное, что нельзя не рассмеяться. Они утверждают, что страна находится в тисках гигантских монополий и что они задушат страну до смерти и разорят всех, хотя какова цель управления страной и всеми, кто в ней живет, не уточняется.

Эти монополии взяли страну, когда она была слаба, как каша, и подняли ее за задницу на лидирующую позицию среди наций. Монополии проложили свои пути по всему Божьему творению, где землю нельзя было даже раздать даром, возили туда эмигрантов, устраивали их в бизнесе и делали бросовые земли правительства ценными. Они сделали перевозки настолько дешевыми, что эмигрант из Германии прошлого года может отправлять пшеницу из Дакоты на родину, и Бисмарк с королем Вильгельмом могут получить ее дешевле, чем пшеницу, выращенную в миле от их замков.

Эти монополии, против которых воют выдохшиеся антимонопольные лиги, сделали страну такой, какая она есть, и если есть кто-то в этой стране, кому это не нравится, они могут взять билеты для эмигрантов и уехать в Германию или Норвегию и занять места тех людей, которых монополии заставляют селиться здесь. Конечно, мы все могли бы управлять железными дорогами лучше, чем их владельцы, но пока у нас нет денег, чтобы купить их, нам лучше закрыть свой рот и позволить Джею Гулду и его ребятам делать со своим имуществом все, что им угодно, пока они позволяют стране процветать так, как она процветает сейчас. Антимонопольщикам лучше пойти водить трамваи.

ОЧЕРЕДНОЙ ПОЛНЫЙ ПРОВАЛ.

Снова мы вынуждены извиняться перед нашими читателями за рекламу того, что, как мы имели основания ожидать, должно было произойти в объявленное время, но что не появилось. Мы имеем в виду конец света, который должен был состояться в прошлое воскресенье.

Мы со смирением признаем, что нас снова ввели в заблуждение, заставив поверить, что долго откладывавшееся событие произойдет, и вместе с другими мы собрали вещи, которые намеревались взять с собой, только для того, чтобы в понедельник утром быть вынужденными их распаковывать.

Теперь с этим покончено, и в следующий раз, когда какая-нибудь партия объявит, что миру придет конец, мы не будем принимать это всерьез. И тогда нам как раз не повезет, и мир действительно закончится, когда мы будем не готовы. В этом деле где-то есть худший вид бесхозяйственности, и мы не уверены, не лучше ли позволить Богу самому заниматься завершением земных дел, а этим ребятам, которые вычисляют конец всего сущего с грифельной доской и карандашом, дать пинка под зад.

Это чистый убыток для страны в миллионы долларов каждый раз, когда появляется предсказание, что миру придет конец, потому что есть много людей, которые бросают дела за недели до этого и не пытаются зарабатывать на жизнь, а ходят и бездельничают. Мы потеряли более пятнадцати долларов на рекламе на прошлой неделе от людей, которые думали, что если дело накроется в воскресенье, то нет смысла больше рекламировать, и мы отказались от двадцати долларов, потому что думали, что если это последняя газета, которую мы собираемся выпустить, то мы могли бы закончить работу в пятницу и субботу и пойти поймать связку окуней. Людей достаточно дурачили этим, и первого человека, который появится с новыми предсказаниями, следует арестовать.

У людей и так достаточно забот: платить налоги, покупать клубнику и сахар для консервирования, чтобы не думать о том, что если они получат квитанцию об уплате налога, деньги будут выброшены на ветер, или если они заставят погреб консервированными фруктами, мир перевернется и разобьет каждую банку и раздавит каждую жестяную консервную банку.

Впредь мы намерены продолжать жить так, как будто мир собирается оставаться в правильном положении, стричься и стараться вести себя прилично, а если старая мать-земля улетит в космос без предупреждения, мы рискнем вместе с остальными ухватиться за край какой-нибудь пролетающей мимо звезды, закинуть ногу и познакомиться с людьми там, а может, запустить юмористическую газетку и расколоть звезду пополам.

НАШИ СИНЕМУНДИРНЫЕ ОТРАВИТЕЛИ СОБАК.

«Папа, жестокий полицейский убил маленького Гипа! Он подкрался и бросил хороший кусочек мяса Гипу, и Гип съел его, и поблагодарил полицейского хвостом, и побежал за ним, выпрашивая еще, но полицейский решил, что с Гипа хватит, а потом Гип остановился и посмотрел так, будто пожалел, что съел его, а вскоре лег и умер, а полицейский рассмеялся и ушел, чувствуя себя хорошо. Если бы Дэн Шиэн был полицейским, он бы не отравил мою собаку, правда, папа?»

Такое приветствие получил плешивый сотрудник «Солнца» в четверг, и пара четырехлетних карих глаз была полна слез, способных разбить сердце полицейского с многолетним стажем, а маленький, раздавленный горем хозяин мертвого спаниеля Кинг Чарльз уснул, всхлипывая и веря, что полицейские — величайшее пятно на цивилизации девятнадцатого века.

Здесь был маленький человечек, который с того дня, как впервые встал на ноги после скарлатины, позволил своему сердцу переплестись любовью к этой бедной маленькой собачке. Почти год собака была готова играть с ребенком, когда все остальные уставали, и ни разу собака не была сердитой или не отказывалась от игры, и смех и лай много раз были единственным звуком счастья в округе.

Если мальчик спал слишком долго после обеда, собака подходила и тыкалась в него, как бы говоря: «Послушай, мистер Рой, ты больше не можешь играть в это со своим партнером. Вставай, и мы устроим отличную забаву, и не забывай об этом». И вскоре на лестнице слышались звуки детских ног и собачьих когтей, и начинался цирк.

Если собака спала слишком долго днем, мальчик искал ее, брал за хвост одной рукой, а за ухо другой, и тащил в гостиную, говоря: «Гип, слишком много сна — это то, что губит собак в этой стране. А теперь соберись и поиграй со мной в лошадку». И тогда начиналось веселье.

Что ж, все кончено; но пока мы пишем, маленький человечек спит на подушке, испачканной слезами, мечтая, возможно, о небесах, где леса полны спаниелей Кинг Чарльз, а привратник стоит с дубинкой, чтобы не пускать полицейских. И все же мы не можем винить полицейских — виноват закон — мудрецы, которые идут в законодательное собрание и делают месяцы с одним лишним днем, принимают законы, что собака должна быть в наморднике и носить латунный жетон, иначе она может взбеситься. Статистика показывает, что ни одна собака из миллиона никогда не бесится и что они более склонны беситься зимой, чем летом; но несколько сотен лет назад кто-то сказал, что лето — это «собачьи дни», и законодатели этого просвещенного девятнадцатого века все еще настаивают на проволочном наморднике в то время года, когда собаке нужны воздух и вода, и когда она хочет высунуть язык.

Поэтому мы заставляем наших стражей порядка ходить и заниматься убийством собак. Люди, которые, будучи гражданами, отрубили бы себе руки, прежде чем причинить вред собственности соседа или грубо поговорить с его собакой, когда нанимаются на службу городу, должны подавить все чувства человечности и опуститься до уровня парижских мусорщиков. Мы заставляем их делать это. Если бы они встали на дыбы и сказали городу Милуоки: «Мы будем охранять ваш город, и защищать вас от оскорблений, и умрем за вас, если это станет необходимым; но мы увидим вас в аду, прежде чем будем ходить и убивать собак», мы, как народ, больше уважали бы их и, возможно, построили бы им приличный участок, чтобы они могли отдохнуть.

Закон о собаках такой же глупый, как закон против угощения, и если бы он не соблюдался, вреда бы не было. Нашим законодателям все равно приходится принимать много законов, и мы должны использовать свое суждение при их исполнении.

Но собака мертва, и маленький человек замышляет страшную месть. Он собирается завести козла, который может побить полицейского, говорит он; тогда в доме священника будет веселье.

И ОН ВСТАЛ И ЗАГОВОРИЛ.

В общем и целом железнодорожники — «довольно шустрые», как говорится, и не очень склонны пугаться. Но на прошлой неделе на Ла-Кросском отделении дороги Сент-Пол произошел случай, от которого у многих волосы встали дыбом.

Поезд из Сент-Пола, идущий на восток, следует до Ла-Кросса, где происходит полная смена бригады, и новый состав отправляется в Чикаго. В той поездке, о которой идет речь, в багажный вагон в Сент-Поле погрузили гроб, а в Лейк-Сити туда же поставили клетку с попугаем. Прежде чем поезд дошел до Уиноны, сверху навалили другой багаж, так что от гроба остался виден только один конец, а клетка с попугаем оказалась за сундуком, рядом с бочкой питьевой воды, вне поля зрения, где клетку не могло зажать. В Ла-Кроссе сменилась бригада, и кондуктор Фред Корнс, когда часы пробили 6:35, прокричал свое бодрое «По местам!», и поезд тронулся. Гроб видели все люди в багажном вагоне, и всех охватила торжественная серьезность. Железнодорожники никогда не чувствуют себя «вполне счастливыми», когда в поезде везут покойника.

Поезд дошел до Спарты, и Фред заглянул в багажный вагон. Заметив гроб и скорбный вид парней, он велел им взбодриться и вести себя с достоинством. Он сказал, что рано или поздно всех нас ждет то же самое, а лично для него один или два покойника в вагоне — туда или сюда — никакой разницы не составляют. Он добавил, что лучше уж везти целый вагон мертвецов, чем ехать в вагоне для эмигрантов, где одни едят вонючий сыр, а другие снимают обувь и кормят младенцев.

Он сел на стул и пересчитывал билеты, размышляя, откуда берутся все эти бесплатные проездные, когда легислатура не заседает. Поезд как раз проходил через туннель возле Гринфилда, и Фред говорит:

«Парни, мы сейчас в недрах земли, гораздо глубже, чем в могиле. Фу! Как здесь сперто пахнет».

В этот самый момент багажный мастер зачерпнул кружкой воды из бочки и только собрался сделать глоток, как загробный голос, который, казалось, исходил из гроба, произнес:

«Черт возьми, выпустите меня!»

У багажного мастера был полон рот воды, и, услышав голос из гробницы, он выплюнул ее через весь вагон на курьера экспресс-почты, побледнел и прислонился к сундуку.

Фред Корнс услышал шум, сунул билеты в карман, схватил фонарь и, глядя на гроб, сказал:

«Кто это сказал? Так, парни, без чревовещания. Я старый путешественник, со мной такие шутки не пройдут».

Багажный мастер к этому времени перевел дух и поклялся своей честью, что покойник там живой и просится наружу.

Фред вышел из вагона, чтобы отметиться в Гринфилде, курьер экспресс-почты открыл дверь, чтобы выгрузить ящики с яйцами, а багажный мастер потянул сундук. Он был так слаб, что не смог его поднять. Все они были бледны, как побеленный забор.

После того как поезд отошел от Гринфилда, они все собрались в вагоне и прислушивались, держась на почтительном расстоянии от гроба. Было так тихо, насколько может быть тихо в вагоне, идущем со скоростью двадцать пять миль в час. Они подошли немного ближе, но шума не было, и тогда Корнс сказал, что они все свихнулись и им лучше остудить головы.

«Вы, ребята, переутомились и нервничаете. Компания должна дать вам отпуск и оплатить расходы на поездку к морскому побережью».

В этот момент послышался шорох, как будто кто-то ворочается в постели, и голос произнес так отчетливо, как только возможно:

«О, как я страдаю!»

Если бы взорвалась бомба с нитроглицерином, переполох не был бы больше. Курьер экспресс-почты бросился вперед, собираясь перелезть в тендер паровоза, багажный мастер рванул в эмигрантский вагон, чтобы проверить, нет ли там кого из той местности в Германии, откуда приехала его служанка, а Корнс вдруг вспомнил, что не взял плату за проезд с индейца, который сел в Гринфилде с кучей шкурок ондатры. Меньше чем через четыре секунды покойник и попугай остались единственными обитателями вагона. Трое железнодорожников и тормозной кондуктор встретились в эмигрантском вагоне и уставились друг на друга.

Минуты две они не произносили ни слова, пока Фред не начал разговор. Он сказал, что нет смысла бояться: если человек мертв, он не опасен, а если жив, то они вчетвером могут с ним справиться, если он вздумает качать права. Их долг — выпустить его. Никто не может наслаждаться жизнью, будучи заколоченным в такой саркофаг.

«Так вот, — говорит Корнс, — в спальном вагоне едет врач из Милуоки. Я пойду попрошу его зайти в багажный вагон, а вы, ребята, идите и снимите сундуки с этого гроба, а мы возьмем отвертку и консервный нож и дадим человеку воздуха. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

Он пошел, нашел врача и сказал, что у него есть для него случай. Он хотел, чтобы тот попрактиковался на мертвеце. Врач надел брюки и пальто и пошел с Фредом. Когда они вошли в багажный вагон, парни как раз снимали большой сундук с гроба, и тут голос произнес:

«Полегче. Слава аллилуйя!»

Тогда они все снова побледнели, но взялись за багаж и принялись работать с усердием, пока врач держал отвертку, которую выудил из ящика с инструментами.

Врач сказал, что человек явно жив, но есть вероятность, что он может умереть от удушья, прежде чем они отвинтят все шурупы на внешнем ящике и гробу, и добавил, что, возможно, лучший способ — взять топор и взломать его.

Фред сказал, что это и была его мысль, и он уже направился за топором, когда тормозной кондуктор сдвинул бочку с водой, опрокинул клетку с попугаем, и попугай встряхнулся, посмотрел сердито и сказал: «Вот, растяпы! Полли хочет крекер».

Корнс как раз подошел с топором и собирался сказать тормозному кондуктору рубить ящик, когда попугай заговорил.

«Ну, черт возьми...» — сказал багажный мастер. Врач рассмеялся, тормозной кондуктор выглянул в дверь посмотреть, какая погода, а кондуктор сказал: «Я все время знал, что это попугай, но вы, ребята, так рвались разрубить ящик, что я решил дать вам это сделать. Никогда не видел людей с таким любопытством». Затем они все вместе принялись уговаривать врача не рассказывать эту историю в Милуоки.

ПОПАЛ НЕ В ТУ СКАМЬЮ.

Когда Ассоциация молодых христиан покинула наш кров и стол без законной причины или провокации и обосновалась в зале «Бон Аккор», мы почувствовали себя так, будто лишились плодотворного источника тем, и поначалу были склонны дать объявление об ассоциации и предупредить торговцев, чтобы они не доверяли им от нашего имени, так как их кредит был так же хорош, как наш, но почти каждый день мы слышим что-то, о чем можно написать.

Новый зал ассоциации раньше использовался профессором Шерманом как танцевальная школа, и на днях, когда молодой мистер Коллингборн договорился зайти в танцевальную школу около половины десятого и проводить подругу домой, он не знал об этих переменах. В назначенное время он пришел туда, где всегда находил танцевальную школу, и у подножия лестницы встретил человека с торжественным видом, который вручил ему листовку и сказал: «Входи, брат, и пей свободно воды жизни».

«Будь уверен, — говорит Коллингборн, выбрасывая сигару на улицу, — но разве нам не дадут ничего, кроме воды?»

Мистер Коллингборн — последний человек в мире, который выглядел бы непочтительным, но он думал, что это танцевальная школа, и когда скорбный человек на первой площадке взял его под руку и сказал: «Придите все труждающиеся и обремененные», он почувствовал, что кто-то пытается стащить его часы, поэтому он вырвался от брата и сказал ему, что ему не нужны никакие любезности, и если тот не будет осторожен, то получит пинка, от которого у него заболит голова.

Добрый брат подумал, что Коллингборн — это головня, которую было бы похвально выхватить из огня, поэтому он последовал за ним наверх, говоря ему, что спасение есть для всех, но получил ответ, что ему лучше заниматься своим делом, иначе он получит такую взбучку, что его родные его не узнают.

На вершине лестницы он встретил двух мужчин, которых никогда не видел в танцевальной школе, и почувствовал, что его загоняют в угол не к добру, так как другой парень заблокировал его сзади. Двое новых братьев взяли его каждый за руку и говорили, как они рады, что он проявил склонность начать новую жизнь и попытаться жить иначе, и они начали рисовать ему красоту веры, когда он отступил к перилам и сказал: «Я не знаю, кто вы такие, но вы напали не на того парня. Я вырос в этом городе, знаю все игры, и вы не проведете меня на этой удочке», а затем он посмотрел на дверь, когда пианино заиграло прекрасную мелодию «С ледяных гор Гренландии», и спросил: «Во сколько заканчиваются танцы?» Добрый брат сказал ему, что еще рано, и «пока лампа горит, самый отъявленный грешник может вернуться».

Посетитель сказал, что, пожалуй, зайдет и разок тряхнет ногами, просто на удачу, и открыл дверь. Такое зрелище предстало его глазам, какого он никогда не видел в танцевальной школе. Почти вся паства стояла на коленях, и добрый человек возносил молитву, которая была поистине прекрасна. Коллингборн начал потеть на трех разных языках, но, будучи джентльменом, который питал самое безграничное уважение к религии во всех ее формах, он снял шляпу и почтительно склонил голову, пока произносилась молитва.

Когда все закончилось, он повернулся к одному из истинно верующих людей в зале, который наблюдал за его благочестием, и сказал: «Слушай, босс, это явно новая схема. Я думал, это танцевальная школа Шермана. Вы должны извинить мою кажущуюся непочтительность. Если вы пнете меня вниз по лестнице, я сочту это особым проявлением провидения», и он спустился в грешный мир и спросил полицейского, где находится танцевальная школа. Всю дорогу домой подруга спрашивала его, почему он такой серьезный, но он лишь ответил, что ботинки слишком быстро стали ему малы. Теперь он никогда не ходит в танцевальную школу, не узнав, на месте ли она еще.

ДВОРЦОВЫЕ ВАГОНЫ ДЛЯ СКОТА.

Газеты публикуют сообщения о прибытии на восток поезда из дворцовых вагонов для скота и иллюстрируют, насколько лучше чувствует себя скот после поездки в одном из таких вагонов, чем скот, который совершал путешествие в обычных вагонах.

Насколько мы понимаем, вагоны обставлены самым роскошным образом, красным деревом и палисандром, а обивка — нечто совершенно грандиозное, чего никогда раньше не предпринималось, за исключением дворцов старого света.

Когда вы входите в вагон, там есть приемная с несколькими стульями, кушеткой и оттоманкой, и техасский бык вежливо приглашает вас присесть рогами, одновременно смахивая хвостом вашу шляпу. Если есть какая-то конкретная корова, бычок или вол, которых вы хотите увидеть, вы отдаете свою карточку быку-администратору, и он извиняется и рысью бежит найти того, кого вы желаете видеть. Вам не приходится долго ждать, ибо животное любезно встает, выгибает спину, потягивается, зевает и с замечанием: «Этот олух, вероятно, хочет взять у меня интервью, а я бы хотел, чтобы он держался подальше», — тот, кого искали, подходит к приемной, протягивает переднюю ногу для рукопожатия, улыбается и говорит: «Рад, что вы пришли. Боялся, что вы позволите нам уехать и не заглянете».

Затем корова или бык садится на задние ноги, и разговор течет в легком русле. Вы спрашиваете, как им нравится страна, хорошо ли они проводят время, не слишком ли много работают, и все в таком духе; они зевают и говорят, что страна великолепна в это время года и что, проезжая по дороге, им хочется выйти на какой-нибудь луг, поесть травы и помахать хвостом от мух.

Бык спрашивает посетителя, не хочет ли он осмотреть вагон, на что тот отвечает, что хотел бы, если это не слишком затруднительно. Бык говорит, что это совсем не затруднительно, в то же время тряся рогами, как будто он злится, и сбивая копытом позолоту с каюты.

«Это, — говорит бык, выполняющий обязанности хозяина, — каюта, которую занимает старая Бриндл, которую везут из Сент-Джозефа, штат Миссури. Бриндл весит 1600 фунтов живого веса — Бриндл, вставай и покажись джентльмену».

Бриндл сбрасывает красное одеяло, лениво вращает глазами, мычит и встает на полке, выгибает спину так, что поднимает верхнюю полку и заставляет телку, которая пытается проспать похмелье от отрубной каши, лягнуть, как быка, а затем смотрит на интервьюера, как бы говоря: «О, иди уже и дай нам отдохнуть». Бриндл поворачивает голову к фонтанчику, в котором течет вода «Аполлинарис», ароматизированная свежескошенным сеном, пьет, поворачивает голову, лижет себе спину, останавливается и задумывается, а затем, оглядываясь, как бы говоря: «Джентльмены, вы должны меня извинить», ложится, кладет голову на подушку, натягивает покрывало и начинает храпеть.

Бык-администратор проводит посетителя в следующее отделение, которое является большим и заполнено скотом в самых разных позах. Одна лежит в гамаке, положив ноги на окно, и читает статью в «Чикаго Таймс» об «Олеомаргарине, или Бычьем масле», время от времени прерывая чтение, чтобы проклясть автора, который утверждает, что олеомаргарин — это незаконный продукт, содержащий вредные вещества.

Компания из четырех волов сидит вокруг стола, играя в «севен-ап» на выпивку, и когда бык-администратор проходит мимо, пестрый вол с одним сломанным рогом заказывает четыре ведра воды из Уокеши с добавлением овсянки. «И сделайте погорячее», — говорит вол, подсчитывая очки.

Проходя мимо игроков в карты, посетитель замечает пианино и спрашивает, для чего оно, и бык-администратор говорит, что они все любят музыку, и спрашивает, не хотел бы он послушать, как играют некоторые из скота. Он говорит, что хотел бы, и бык зовет белую корову, которая рисует, и просит ее спеть несколько нот. Корова садится на задние ноги на табурет для пианино, сказав, что у нее такой насморк, что она не может петь, и, кроме того, оставила свои ноты дома на пастбище. Перевернув несколько страниц передним копытом, она находит что-то знакомое и начинает ходить передними ногами по клавишам пианино и мычать: «Встреть меня на бойне, когда наступит срок оплаты», или что-то в этом роде, когда посетитель говорит, что ему пора на скотный двор на прием колорадского скота, и он сваливает.

Мы полагаем, что эти дворцовые вагоны для скота будут иметь успех и что скот будет получать от них большое удовольствие. Говорят, что стороны, желающие зафрахтовать эти вагоны для экскурсий для людей, могут быть обслужены в любое время, когда они не нужны для перевозки скота, если они дадут обязательство вернуть их в таком же порядке, в каком нашли.

УТКА ИЛИ НИКАКОГО ОБЕДА.

Нет ничего, что раздражало бы благочестивых людей больше, чем слышать стрельбу в воскресенье на каком-нибудь соседнем болоте, пока они молятся, и нет ничего более раздражающего для нечестивых воскресных охотников, чем утки, которые привычно летают в окрестностях церкви.

Уиннеконн, вверх по реке Вулф, примерно поровну разделен между церковными людьми и теми, кто получает больше удовольствия, стоя с ружьем. Когда утки летают вокруг Уиннеконна весной, они следуют вверх и вниз по реке, и мост в городе — излюбленное место для охотников, чтобы стоять и посыпать уток дробью.

Одно воскресенье около трех недель назад утки летали ужасно, и когда прозвенел колокол к церкви, мост был довольно плотно покрыт охотниками, и многие прихожане входили в церковь неподалеку с запахом пороха на своих весенних шляпках. Охотники были так увлечены утками в воздухе, что не заметили уток, идущих в церковь.

Наконец, все прихожане расселись, и священник прочитал им отличную проповедь, которую лишь изредка прерывал добрый человек, пригибаясь за кафедрой, чтобы избежать случайного заряда дроби № 4, который влетал через открытое окно. Никаких жалоб не поступало, и не было сделано никаких саркастических замечаний о нечестивых людях, у которых не было мяса и которые немного постреливали к обеду, хотя возносились безмолвные молитвы за нарушителей субботы.

Наконец служба закончилась, и хор пел «У меня есть долг, который нужно хранить», когда священник выковыривал утиную дробь из своих брюк, как вдруг поднялся переполох. Ранненая утка упала на порог церкви и, будучи только «подбитой», впорхнула в церковь и заползла под сиденья, когда пара ретриверов, принадлежащих немцу, ворвалась в священное здание и с воем бросилась под сиденья за уткой, в то время как голос владельца можно было услышать снаружи, кричащего: «Rouse mit em!»

Ну, некоторые из них, те, у кого были чулки с часовым механизмом, подняли ноги в воздух, чтобы убрать их от собак, в то время как другие запрыгнули на скамьи и вопили благим матом. Некоторые бросились к окнам, и тормозной кондуктор говорит нам, что старший дьякон упал в обморок.

Собаки принесли утку, и когда прихожане вышли из церкви, немец пошел к мосту, сворачивая шею утке и пиная собак за то, что у них не хватило ума не лезть прямо в церковь во время службы.

С охотниками Уиннеконна должен поговорить председательствующий старейшина. Они поступают очень плохо, стреляя в воскресенье.

МОРСКАЯ СВИНКА.

Никто не знает, кого винить в том, что первая морская свинка была привезена в эту страну, но, конечно, он не сделал ничего особо похвального. Морская свинка ничего не знает и ничему не учится. Это довольно милая маленькая игрушка для детей, и если бы у нее был хоть какой-то ум, она стала бы домашним любимцем, но она ничему не учится.

Леди, живущая недалеко от театра в этом городе, недавно купила морскую свинку в Чикаго и принесла ее домой, и с тех пор она живет в семье, и она ничему не научилась, кроме того, что когда она голодна, она подходит к леди и грызет ее ногу, а как она этому научилась, никто не знает.

Однажды она сбежала и забрела в театр, где бегала вокруг, пока зрители не расселись на вечернее представление, когда свинка начала возиться под сиденьями, вероятно, ища леди, которой принадлежала. В первом ряду бельэтажа сидели молодой человек и женщина из Уокеши. Неизвестно наверняка, приняла ли морская свинка девушку за свою хозяйку, но видели, как животное залезло под сиденье, занятое молодой женщиной.

Ее спутник наклонился над ее плечом, шепча ей на ухо, когда внезапно она подпрыгнула на два фута вверх и схватилась за платье обеими руками. Ее кавалер поцарапал подбородок булавкой, которая держала бант на ее плече, и, вытирая его, он спросил ее, когда она снова опустилась на сиденье, часто ли с ней такое бывает.

Лысый гражданин, сидевший рядом с ней, с изумлением посмотрел на женщину, взял свое пальто и пересел на другое место. Она дерзко посмотрела на лысого мужчину и сказала своему спутнику, что мужчина ее оскорбил. Он сказал, что разберется с этим мужчиной после окончания шоу.

Примерно через три ряда ближе к сцене сидела девушка с Вест-Сайда с молодым парнем, и они были очень общительны. Внезапно он наклонился, чтобы поднять программу, которую уронил, как раз когда морская свинка укусила ее за подъем ноги. Она отстранилась от своего спутника, краснея, и с негодованием, отраженным на каждом лице, посмотрела в другую сторону и больше не разговаривала с ним весь вечер. Он подумал, что она флиртует с кем-то другим, и разозлился, и они сидели там весь вечер, выглядя так, будто они женаты.

Морская свинка пошла дальше по ряду, и вскоре другая женщина выскочила из сиденья, сказала: «Ради всего святого, что это было?» — и оглянулась на мужчину, который сидел на сиденье позади нее, как будто могла съесть его живьем.

Перед самым поднятием занавеса свинка залезла в галошу к леди и уснула, а когда представление закончилось и она пошла надевать обувь, она немного вскрикнула и запрыгнула на сиденье, сказав что-то о крысах, что привело к ней на помощь билетера, и он взял морскую свинку и отправил ее владельцу. На несколько минут поднялся почти такой же переполох, как на пикнике, если бы мальчик разорил гнездо шершней.

КРАХ СОЛИДНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ.

Мы удивлены, узнав, что бостонский торговец консервами разорился. Если есть одна отрасль бизнеса, которая должна быть солидной, так это консервирование фруктов и прочего, ибо на этом должна быть самая огромная прибыль, какая только может быть. Нужно помнить, что продукты консервируются тогда, когда они не продаются в своем естественном виде.

Если бы консервщики брали помидоры, например, когда они только появляются, по полдоллара за шесть штук, и консервировали их, было бы оправдано брать двадцать пять центов за полную жестяную банку, но они ждут, пока лозы будут так полны помидоров, что производитель оплатит перевозку, если вы их заберете, а затем помидоры окунают в горячую воду, чтобы кожица слезла, и запихивают в банки, которые стоят два цента каждая, а вы платите два шиллинга за них, когда проголодаетесь по помидорам. То же самое с горошком, персиками и всем остальным.

Вы когда-нибудь пробовали есть консервированный горошек? Это всегда старые запасы, которые тверды и безвкусны, как щепки, и консервируются после того, как их высушили на семена. Мы однажды купили банку горошка за два шиллинга и не смогли расколоть его щипцами для орехов. Но это не была полная потеря, так как следующей осенью мы использовали их как дробь. На самом деле, мы подстрелили енота зарядом этого гороха, и он упал в воду и умер от холеры на следующий день.

Говорить о консервированных персиках; за блестящую карьеру в сорок лет мы никогда не видели и шести банок персиков, которые стоили бы пороха, чтобы их взорвать. Человек, который изобретет консервный нож, способный вскрыть один из этих бледных, болезненных, твердосердечных консервированных персиков, плавающих в пинте сока вяза в жестяной банке, получит состояние. И они дошли до консервирования тыквы и берут за это деньги.

Почему, за доллар консервная фирма может купить тыкв достаточно, чтобы заполнить все жестяные банки, которые они могут сделать за год, и все же они берут с парня двадцать центов за банку тыквы, а потом консервное предприятие разоряется. Должно быть, какая-то сырая тыква прокисла в руках бостонской фирмы, или, может быть, и теперь мы думаем, что на правильном пути, чтобы выследить причину краха, может быть, консервирование бостонских печеных бобов — это то, что вызвало остановку.

Мы читали о бостонских печеных бобах со школьных лет и никогда не видели их до четырех лет назад, когда мы пошли на пикник и купили банку, чтобы взять с собой. Мы знали, как должны готовиться печеные бобы из многолетнего опыта, но предполагали, что бостонский боб должен превосходить любой другой боб, поэтому, когда банка была открыта и мы обнаружили, что каждый боб отделен от каждого другого боба и, казалось, был сам по себе, и что они были тверды, как кремень, мы отдали их детям играть в шарики и разочаровались в бостонских печеных бобах. Вероятно, именно консервирование бостонских бобов разорило консервное предприятие.

Мероприятия в честь Дня поминовения в Эпплтоне были несколько омрачены дискуссией о том, следует ли украшать могилы солдат Конфедерации, и один человек — профессор Сойер — солдат, потерявший ногу на войне, сказал, что если кто-нибудь попытается украсить могилу солдата-мятежника в его округе, это придется делать через его — Сойера — труп.

Несмотря на этот душераздирающий рассказ, могилы солдат-мятежников во многих местах этого штата и по всему северу были украшены солдатами Союза. Какой вред от того, чтобы бросить несколько цветов на глину, покрывающую того, кто когда-то был вашим врагом? Никто не думает хуже о солдате Союза из-за этого, и южной матери или сестре погибшего мальчика стало бы намного легче узнать, что добрые руки на севере совершили благородный поступок.

Предположим, этот профессор Сойер был убит и похоронен на юге, и люди Конфедерации украшали бы могилы своих собственных мертвецов, и они бросили бы несколько цветов на его могилу, и какой-нибудь горячий, мстительный мятежник начал бы возмущаться и говорить, что человек, который положил этот букет на могилу янки, должен убрать его или драться. Профессор, если бы он лежал там и слышал это, захотел бы выбраться из могилы, взять костыль и выбить дурь из фанатичного мятежника.

Мы украшаем не дело мятежника, но мы кладем несколько цветов над его останками, чтобы показать людям, которые любили его дома, что в нас все-таки нет ничего такого уж подлого, и что мы поступаем так, как хотели бы, чтобы поступали с нами, и что, хотя мы были злы, дерзки и полны желания драться восемнадцать лет назад, мы хотим быть друзьями, пожать руки над могилами наших близких и перестать делать из себя дураков.

Нелепая сцена произошла в Пальмире на днях. В печь в подвале церкви можно попасть через люк, который находится прямо рядом с кафедрой. Там был новый проповедник из других мест, и он ничего не знал о люке, а церковный сторож спустился туда, чтобы поправить огонь, до прибытия нового священника. Священник как раз разогрелся в своей проповеди и рисовал своим слушателям ад во всем его жаре. Он разгорячился и рассказал об озере горящей серы внизу, где дьявол был кочегаром, и где жара была в десять тысяч раз сильнее, чем в политической кампании, и где души грешников будут жариться, и вариться, и тушиться, пока место не замерзнет.

Вытирая пот с лица, он сказал, указывая на пол: «Ах, друзья мои, посмотрите вниз в это кипящее, горящее озеро, и...» Как раз в этот момент люк немного приподнялся, и появилось лицо сторожа, все в угольной саже. Он хотел подняться и послушать проповедь.

Если бы ад разверзся, новый священник не мог бы быть более удивлен. Он отступил, схватил свою рукопись и уже собирался спрыгнуть с кафедры, когда дьякон на переднем сиденье сказал: «Все в порядке, брат, он просто спускался вниз, чтобы проверить огонь». Сторож поднялся и закрыл люк, цвет вернулся на лицо священника, и он продолжил, хотя инцидент, казалось, выбил из него всю дурь.

Путешествующий человек, который случайно оказался в церкви, говорит нам, что он знает, что священник был напуган, потому что он так вспотел, что пот стекал прямо на ковер и образовал лужу, как будто там опрокинули кружку воды. Священник говорит, что не был напуган, но мы не видим, как он мог этого избежать.