«Пьер Абеляр»

Электронная книга проекта «Гутенберг» «Пьер Абеляр», автор Джозеф Маккейб

Note:

Images of the original pages are available through Internet Archive/American Libraries. See

https://archive.org/details/peterabelard00mccaiala

Примечание транскрибатора

Table of Contents

Указатель

ПЬЕР АБЕЛЯР

Все права защищены

Авторское право зарегистрировано в Америке

ПЬЕР АБЕЛЯР

АВТОР

ДЖОЗЕФ М. МАККЕЙБ

АВТОР КНИГИ

«Двенадцать лет в монастыре» и др.

ЛОНДОН DUCKWORTH and CO. 3 ХЕНРИЕТТА-СТРИТ, W.C. 1901

Эдинбург: T. and A. Constable, (бывшие) печатники Ее Величества

ПРЕДИСЛОВИЕ

Автор не считает нужным извиняться за то, что написал биографию Абеляра. О глубоком драматизме его жизни известно из множества кратких заметок и очерков, однако у англоязычных читателей нет полного изложения фактов этой примечательной судьбы на родном языке. «История Абеляра» мистера Берингтона, датируемая XVIII веком, более не является адекватной или полезной. Многие французские и немецкие ученые переписали биографию Абеляра в свете современных знаний и представлений, но, за исключением кратких очерков, которые можно найти у Компаре, Пула, Рэшдалла, Коттера Морисона и других, ни один английский писатель XIX века не представил нам полного исследования этой уникальной и во многом превратно понятой личности. Возможно, тот, кто сам имел опыт монастырской, схоластической и церковной жизни, может подойти к этой задаче с определенной уверенностью.

Что касается фактической информации, то за последнее столетие к истории жизни Абеляра было добавлено немногое. Однако косвенно современные исследования помогли дополнить картину, а современные чувства и гуманизм позволяют по-новому интерпретировать многие аспекты этой истории.

Поскольку работа предназначена для круга читателей, у которых нельзя предполагать предварительного знакомства с авторитетными источниками, цитируемыми здесь, необходимо заранее указать их положение. Основными источниками истории являются письма Абеляра и Элоизы. Первое письмо из этой серии, озаглавленное «История моих бедствий», представляет собой автобиографический очерк, охватывающий первые пятьдесят лет жизни Абеляра. К ним следует добавить письма Бернара Клервоского, аббата Клерво; Петра Достопочтенного, аббата Клюни; Жана Росцелина, каноника Компьени, первого учителя Абеляра; и Фулька из Дея, монаха-современника. Ряд латинских трудов, написанных вскоре после смерти Абеляра, дополняют или усложняют повествование. Основные из них: «Житие блаженного Бернара», написанное его монахом-секретарем; «Житие блаженного Госвина», написанное двумя монахами того периода; «Деяния Фридриха I» цистерцианского епископа Оттона Фрейзингского; «Металогикон» и «История понтификов» Иоанна Солсберийского; а также «Житие Людовика Толстого» и «О своих деяниях» Сюжера, аббата Сен-Дени и первого королевского советника. Многие хроники XII века также содержат краткие упоминания.

Среди поздних французских историков главным является Дю Буле с его «Историей Парижского университета» — «самый глупый человек, который когда-либо писал ценную книгу», — говорит мистер Р. Л. Пул. Среди других французских хронистов XVI и XVII веков можно упомянуть: Де Лануа («О знаменитых школах»), Дюбуа («История Парижской церкви»), Лобене («История Бретани»), Фелибье («История аббатства Сен-Дени» и «История города Парижа»), Лонгеваля («История Галликанской церкви»), Тарбе («Исторические исследования города Санса») и, конечно, «Литературную историю Франции», «Галлию христианскую» и церковных историков в целом.

На основе этих документов было создано большое количество «жизнеописаний» Абеляра. На французском языке у нас есть «Жизнь П. Абеляра» Жерве, монаха-почитателя XVIII века, далекого от аскетизма, но склонного к описаниям, порожденным воображением; историческое эссе г-жи и г-на Гизо, предпосланное переводу писем Абеляра и Элоизы, выполненному г-ном Оддулем; «Абеляр» г-на Ремюза, который сам Сент-Бёв назвал «шедевром»; и «Полное собрание писем» г-на Греара с полезным введением. На немецком языке Рейтер в основном рассматривает Абеляра как мыслителя в своей «Истории религиозного просвещения»; Дойч в своей работе «Пьер Абеляр» в основном занят его теологией, но дает исчерпывающее исследование последних лет его жизни в «Осуждении Абеляра в Сансе»; Неандер обсуждает его в «Святом Бернаре»; а Хаусрат предлагает наиболее полное и авторитетное исследование его карьеры и характера в своей недавней работе «Пьер Абеляр». На английском языке у нас есть, как я уже говорил, работа Берингтона XVIII века, небольшая фантастическая американская версия (совершенно бесполезная) и более или менее пространные исследования Абеляра, которые можно найти в прекрасной книге Рэшдалла «Университеты Европы», «Жизни и временах святого Бернара» Коттера Морисона (едва ли можно назвать взвешенным очерком), «Абеляре и университетах» Компаре (где биография довольно сжата), «Жизни святого Фомы Аквинского» Роджера Воэна и «Иллюстрациях к истории средневековой мысли» мистера Р. Л. Пула (от которого, как мы можем сожалеть, мы не получили полного исследования Абеляра).

31 января 1901 г.

CONTENTS

CHAP. PAGE

I. THE QUEST OF MINERVA 1

II. A BRILLIANT VICTORY 18

III. PROGRESS OF THE ACADEMIC WAR 41

IV. THE IDOL OF PARIS 64

V. DEAD SEA FRUIT 96

VI. THE MONK OF ST. DENIS 124

VII. THE TRIAL OF A HERETIC 146

VIII. CLOUD UPON CLOUD 163

IX. BACK TO CHAMPAGNE 181

X. THE TRIALS OF AN ABBOT 202

XI. THE LETTERS OF ABÉLARD AND HELOISE 224

XII. A RETURN TO THE ARENA 253

XIII. THE FINAL BLOW 281

XIV. CONSUMMATUM EST 309

XV. THE INFLUENCE OF ABÉLARD 329

ГЛАВА I

В ПОИСКАХ МИНЕРВЫ

Пьер Абеляр родился ближе к концу XI века. Ни одна другая личность, которую мы могли бы выбрать для изучения, не дает столь ясного и верного понимания тех странных дней, как личность этого злополучного бретонского философа. Это было время перехода от самого темного часа средневековой Европы к периоду как морального, так и интеллектуального расцвета. Мрак «железного века» все еще лежал на земле, но его уже коснулся слабый, распространяющийся рассвет нового идеализма. Среди историков существует предположение, что 1000 год христианской эры ознаменовал собой реальный и очень определенный этап в истории мысли. Обычно мы насильственно искажаем события своими хронологическими разграничениями; но говорят, что христианский мир с уверенностью ожидал, что угрожающее сворачивание небес и земли произойдет в 1000 году. Медленно, очень медленно солнце ползло по циферблату небес на глазах у праздных людей. Но никакой Христос не ехал на облаках, и никакой Антихрист не входил в города. И тяжесть была снята с сердец людей, и кровь снова весело заиграла в их жилах. Они снова начали «чувствовать радость существования», как выразился один старый писатель, и заново возводить свои башни в солнечном свете.

Это был странно переменчивый период, который превратил тьму X века в относительное сияние XIII века. Вся жизнь была омрачена густейшим невежеством, грубейшей похотью и жесточайшим насилием — едва изменившимися чертами «обращенных» северных варваров; и все же свет идеала пробивался сквозь них в чистой атмосфере реформированных монастырей, в жизнях святых прелатов и женщин, утонченных не по своему возрасту, и в интеллектуальном евангелии небольшой группы мыслителей и учителей. Среди всеобщей деградации Церкви и монастырей возникли сильные души, пылающие заразительным огнем чистоты. Высокодуховные прелаты каким-то образом обрели власть, несмотря на сети симонии и коррупции. Сыны святого Бенедикта, слишком часто поднимавшиеся и падавшие вместе с общим потоком, тем не менее сохранили некоторые сокровища древней мудрости и с любовью делились ими у своих ворот со странствующими учеными. Были тысячи тех, кто мог закрыть сердце и дом при пламенном слове проповедника и отправиться морить свою душу голодом в живой гробнице монастыря. Тысячи могли бросить свои лопаты и кубки с вином и броситься навстречу смерти по следам безумного отшельника. Это были дни мук духа; и они встают перед нами в захватывающем видении, когда мы вглядываемся в жизнь Пьера Абеляра.

Эта жизнь начинается в какой-то день последнего десятилетия XI века, когда юный бретонец, будучи тогда на пятнадцатом или шестнадцатом году жизни, вышел из замка своего отца в яркий мир на поиски Минервы. О его ранних годах мы ничего не знаем. Позднее воображение, правда, поработало над ними, если есть те, кого это интересует. Обычные необычные события наблюдались до и после его рождения, и бессмертный рой пчел, который прошел сквозь века, целуя младенческие губы поэтов и философов, не преминул появиться в Палле. По правде говоря, мы полагаемся почти исключительно на автобиографию Абеляра в деталях его ранней карьеры, а он ничего не говорит нам о своем детстве и немногое — о юности. Это не имеет значения. Жизнь души начинается тогда, когда она смотрит за пределы мыслей родителей и учителей — если это вообще когда-либо происходит — в вызывающий мир и формирует взгляд и цель.

Дом, из которого Абеляр вышел примерно в 1095 году, был древним замком в Палле, в Бретани, примерно в одиннадцати милях к юго-востоку от Нанта. В конце деревни, которая тянулась вдоль большой дороги из Нанта в Пуатье, крутая возвышенность возвышалась над узким потоком Сангэз. Замок был построен на ней: он смотрел на деревню, как оказалось, скорее в духе дружеской заботы, чем высокомерной угрозы. Это место до сих пор посещают многие паломники — не с пастырским благословением; но замок теперь лишь остаток руин. В самых проницательных движениях своего пророческого гения Абеляр никогда не предвидел восстания крепостных или вообще какого-либо экономического развития. В этом единственном отношении он не смог обнаружить и опередить то небольшое продвижение, которое было сделано в его дни. Замок его отца исчез вместе с эпохой, к которой он принадлежал, и сыновья его вассалов теперь предают кости своих мертвецов земле на его опустошенном очаге.

Беренже, отец, был дворянином редкого типа. К счастью, он получил некоторое образование, прежде чем поступить на службу к Хоэлю IV, герцогу Бретани и графу Нантскому, и в свою очередь передал свой вкус и знания своим детям. Тот факт, что он и его жена Люция приняли монашескую жизнь через несколько лет после отъезда Абеляра, позволяет нам сделать вывод, что они также были выше морального уровня своего класса. Нелишне отметить, что разум Абеляра не встретил никаких злых или нерелигиозных влияний, когда он впервые открылся. Все известные нам обстоятельства предполагают мягкое, возвышающее и почтительное воспитание. Он был старшим из сыновей Беренже; и, отчасти, несомненно, потому, что его образованию уделялось больше внимания, отчасти из-за необходимого осознания умственной силы, он рано решил покинуть дом и странствовать по стране в поисках знаний. Его слова создают впечатление, что он закинул за спину суму и отправился в путь в одиночку, по авантюрному обычаю того времени. Как бы то ни было, он говорит, что решил оставить шансы на милость Марса своим братьям, а сам отправился ухаживать за более кроткой Минервой. Отказавшись от прав первородства и возможной милости королей, он покинул великий замок и с нетерпением повернул в сторону ближайшей школы.

В те «Темные века» было не редкостью, чтобы молодой дворянин таким образом отказывался от комфорта замка и блеска придворной жизни. Схоластическая лихорадка, которая вскоре должна была охватить молодежь всей Европы, уже началась. Нельзя было проехать далеко по неровным дорогам Франции, не встретив какого-нибудь сбившего ноги ученого, направляющегося к ближайшему большому монастырю или епископскому городу. Через несколько лет, правда, произошли перемены, когда зоркий еврей наблюдал за ходом лихорадки. Возникла сложная система перевозок из города в город, организация гонцов, бегающих между замком и школой, улыбающаяся группа банков и банкиров. Но в более ранние дни, а в некоторой степени и позже, ученый странствовал пешком через длинные провинции Франции. То тут, то там дворянин или богатый купец проносился мимо в своих шелках и мехах, с телохранителями из дюжины крепких парней; или бедный клирик трусил на своем осле, с тревогой поглядывая на каждый лес или скалу, окаймляющие дорогу впереди. Разбойники, часто состоящие на службе у местного лорда, кишели в каждой провинции. Безопаснее всего было надеть грубую фризовую тунику паломника без карманов, повесить на пояс маленькие восковые таблички и стило, привязать за спину суму с хлебом, травами и солью и смеяться над нервными людьми, которые выглядывали из своих карет из-за живой изгороди из пик и кинжалов. Немногие монастыри отказывали в еде или грубой постели странствующему ученому. Редко взималась плата за преподанный урок. В остальном никто не был слишком горд, чтобы заработать несколько су, подметая, нося воду или развлекая игрой на тростниковой флейте, или носить поношенные туники своих хозяев.

Уместно, что мы впервые находим маленького Пьера — магистр Росцелин вспоминает его в более поздние годы как «самого маленького из моих учеников» — под опекой ученого-рационалиста. Любовь была первым камнем, о который разбилось прекрасное обещание его ранней зрелости, но на протяжении долгих, сурово религиозных лет, которые последовали за этим, именно его неустанное применение разума к скрытым догматам веры принесло ему бесконечную жестокость и унижение. Так вот, Жан Росцелин, каноник Компьени, был рационалистом своего времени. Как и было суждено Абеляру, он попытался приоткрыть завесу над сверхсвященным доктриной Троицы; не в духе непочтительного тщеславия, в чем люди обвиняли и его, и Абеляра, а для помощи тем, кто страдал от острого интеллекта и честного сердца. За это он был изгнан из Англии в 1093 году и из королевства Франция, и поселился в той или иной галльской провинции.

Г-жа Гизо в своем очень тщательном исследовании Абеляра не видит доказательств того, что он учился у Росцелина, но этот факт теперь не подлежит сомнению. Оттон Фрейзингский, современный историк, говорит, что у него «Росцелин был первым учителем»; Авентин и другие также говорят о Росцелине как о его раннем учителе. Сам Росцелин в письме, которое, как говорит Дойч, «легкомысленно» было бы не принять, утверждает, что Абеляр сидел у его ног — это была буквальная практика в те дни — «от отрочества до юности». Абеляр, с другой стороны, пишет, что он посещал лекции Росцелина «в течение короткого времени»; но эта переписка происходила в момент, когда один был очень склонен преувеличивать, а другой — преуменьшать. Анонимный анекдот, который мы рассмотрим позже, утверждает, что он нашел Росцелина неудовлетворительным, но «сдерживал свои чувства настолько, чтобы оставаться у Росцелина в течение года». Достаточно ясно, что он провел несколько своих ранних лет на устланном сеном полу лекционного зала магистра Росцелина.

Существует некоторая неопределенность относительно местоположения, но достаточно указаний, чтобы придать интерес этому вопросу. Росцелин говорит, что это было в «Locensis ecclesia». Это легко понять, если мы интерпретируем это как монастырь Локменах в Бретани. Монахи Сен-Жильда на побережье Бретани, дикая группа, с которой мы познакомимся позже, основали филиал монастыря в Локменахе. Как станет ясно в свое время, они, вероятно, не имели особых сомнений по поводу увеличения его дохода путем учреждения кафедры для одного из самых известных диалектиков в христианском мире, несмотря на его осуждение за ересь в Лондоне и Суассоне. У нас нет специальной информации о манере школьной жизни в Локменахе, за исключением того, что мы знаем, что монахи Сен-Жильда были живой антитезой добрым монахам Бека; но интересно обнаружить Абеляра, изучающего диалектику у известного рационалиста, и в монастыре, который был подчинен аббатству Сен-Жильда де Рюи. Мрачные страницы его поздней истории придадут смысл этому двойному обстоятельству.

Существует еще один, менее надежный рассказ об Абеляре в его школьные годы. В анекдоте, который встречается у одного или двух старых писателей и на полях старой рукописи Абеляра, говорится, что он изучал математику у некоего магистра Тиррикуса. Анекдот обычно отвергается как бесполезный на том основании, что он содержит явные следы работы «конструктивного воображения»; но мистер Пул указывает, что «нет причин сомневаться» в подлинности сути повествования, и мне кажется, что вымышленный элемент может быть сведен к очень незначительному количеству. История гласит, что Тиррик, или Теодорик, однажды застал Абеляра проливающим слезы бесплодного пота над математическими задачами. Он уже, как говорят, овладел высшими отраслями знаний и даже преподавал, но упустил математику и пытался исправить это упущение, беря частные уроки у Тиррика. Заметив его усилия, мастер, как представлено, говорит: «Что еще может сделать сытый пес, кроме как лизать бекон?» «Лизать бекон» — это, на грубой латыни того времени, bajare lardum, и история претендует на то, что эта фраза дала прозвище Пьеру (Бажолар или Байолар) и в конечном итоге превратилась в Абеляр или Абайяр. Конструкция настолько груба, а вероятность того, что Абеляр — это фамилия, не нуждающаяся в легендарной интерпретации, настолько высока, что весь анекдот часто презрительно отвергается. Безусловно, гораздо разумнее читать эту фразу как каламбур на имя Абеляра, который какой-то поздний писатель, для которого имя было незнакомым, воспринял в конструктивном смысле.

Есть несколько веских причин для сохранения исторической основы анекдота. Это факт, что Абеляр никогда не овладел математикой; случайно упомянув арифметику в одной из своих работ, он говорит: «В этом искусстве я признаю себя совершенно невежественным». Это было неудачно для математики. Скорее всего, пуэрилизм этого свободного искусства в его ранней средневековой форме отталкивал его. Во-вторых, во Франции жил выдающийся мастер по имени Тиррик, или Теодорик, который, как говорят, имел склонность к математике. Он преподавал в епископальной школе в Шартре, давно известной лекциями его брата Бернара. Наконец, магистр Тиррик (предположительно тот же самый) появляется на суде над Абеляром в 1121 году и смело и язвительно бичует как папского легата, так и епископов. Однако, если мы приписываем истории такой авторитет, она явно относится к более поздней дате. Картина Абеляра, уже учителя, пресыщенного знаниями, приходящего «частным образом», чтобы исправить упущение в ходе своих исследований, должна быть отнесена к одному из интервалов в его преподавании в Париже, а не, как думает мистер Пул, к периоду между уходом от Росцелина и прибытием в Париж.

Сам Абеляр просто говорит, что он «ходил туда, где процветала диалектика». В течение пяти или шести лет он странствовал из школы в школу, постоянно влекомый славой школ и мастеров. Школ было много, и эпоха уже была богата великими учителями. Карл Великий положил начало схоластической эпохе за двести лет до этого основанием Дворцовой школы и распорядился, чтобы каждый монастырь и каждый епископальный город давали образование. С периодами вялости бенедиктинцы поддерживали схоластическую традицию через бездушную эпоху, которая последовала, и вторая половина XI века увидела оживленное развитие. Было великое аббатство Бек в Нормандии, где святой Ансельм все еще удерживал толпы учеников после отъезда Ланфранка. Но в Беке студенты не были частью «великой недисциплинированной орды», как называет Рэшдалл студентов раннего Средневековья. Благодаря своим тщательным правилам, поркам и очищенной классике, а также постоянно бдительным монахам, он умудрялся одновременно развивать ум (в умеренных количествах) и охранять святость веры и морали. Клюни на юге имел похожую школу у своих ворот и такой же контроль над учеными, которых он размещал и кормил. Сен-Дени, недалеко от Парижа, имел еще одну известную бенедиктинскую школу. Сорок монастырей, которые Вильгельм Дижонский недавно реформировал, открыли бесплатные школы для странствующих учеников и даже кормили более бедных юношей.

Затем были люди с европейской славой, преподававшие в соборных монастырях больших городов. В Шартре добрый епископ Иво — единственный юрист, который когда-либо жил и умер в ореоле святости — потратил много энергии на улучшение своей школы. Маленький Иоанн, или Иоанн Солсберийский, оставил нам гордую запись о ее жизни в чуть более позднюю дату, когда Тиррик и его брат Бернар председательствовали в ней. В Турне магистр Эд Орлеанский, перипатетик того времени, весь день ходил по монастырям со своими вопрошающими учеными и собирал их перед дверью собора вечером, чтобы объяснить глубокие тайны твердых сфер, которые кружились над головой, и крошечных, бессмертных огней, которые были помещены в них. Другими известными епископальными школами были школы Тура, Реймса, Анже и Лана. Но у каждого епископа был свой мастер или мастера для преподавания грамматики, риторики и диалектики (тривиум), а в больших городах были «лекторы» других четырех свободных искусств (квадривиум): музыки, геометрии, арифметики и астрономии. Теология преподавалась под бдительным оком епископа и его капитула, и со временем были основаны кафедры иврита, а с прогрессом сарацинского вторжения в интеллектуальный мир — даже арабского языка. В аббатстве Сен-Дени монах Бодуэн, одно время врач короля Англии, преподавал и практиковал искусство исцеления. В Шартре также медицина преподавалась несколько позже; и есть истории об учителях права. И помимо всего этого, были частные мастера, «репетиторы» и т. д., которые открывали школы везде, где собиралось какое-либо количество ученых.

Таким образом, историческое воображение может легко представить все, что содержится в краткой фразе, которой Абеляр отбрасывает пять или шесть лет своих исследований. «В те дни не было регулярной учебной программы», — говорит мистер Рэшдалл в своем исследовании «Университеты Европы»; но семь свободных искусств преподавались и постепенно организовывались в серию под давлением обстоятельств. Музыку Абеляр, безусловно, изучал; через несколько лет его песни пели по всей длине и ширине Франции. Никто из его современников не делал более усердного и прибыльного изучения того, что называлось грамматикой — то есть не просто упражнения в правилах Доната и Присциана, но близкого знакомства с великими латинскими поэтами и историками. Риторикой и диалектикой он наслаждался — «Я ходил туда, где процветала диалектика». С такой пользой он продвинулся в этой работе развязывания языка и оттачивания остроумия, что на протяжении всей его жизни самые гордые ораторы и мыслители христианского мира в ужасе отступали от мысли о словесном поединке с ним. «Я ребенок рядом с ним», — умолял Бернар Клервоский в то время, когда Франция и даже Рим дрожали от звука его собственного голоса. Но мы должны отложить на несколько страниц рассмотрение средневековой диалектики.

«Illi soli patuit quicquid scibile erat»,

говорилось в древней эпитафии; и, хотя историк обращается с эпиграммами с осторожностью, следует признать, что Абеляр превосходил своих современников не только способностями и красноречием, но и эрудицией. Есть одно исключение — математика, но кажется вероятным, что он презирал то, что проходило под этим именем в XII веке. «Математика», — говорит он где-то в саркастической скобке, — «упражнение в которой является гнусным». Но в выпаде и парировании диалектики он находил острое наслаждение; и поэтому он странствовал с места на место, оттачивая свое логическое оружие на соучениках и провинциальных мастерах, пока однажды, примерно в начале XII века, он не направил свои шаги к прославленному Парижу — прекрасному, непослушному, блестящему, соблазнительному Парижу, даже в те далекие дни.

Но Париж первого десятилетия XII века был совершенно иным, не только по сравнению с сегодняшним Парижем, но даже с Парижем из знаменитой картины Виктора Гюго.

ГЛАВА II

БЛЕСТЯЩАЯ ПОБЕДА

Если вы желаете увидеть Париж тех ранних дней, представьте себя рядом с местом, где стоит современный Пантеон. Это вершина того, что Париж называл «холмом» на протяжении многих веков — холм Святой Женевьевы. Если не считать большого монастыря светских каноников рядом с вами, аббатства Святой Женевьевы, еще мало признаков потока грязной кладки, который будет медленно ползти вверх из речной долины по мере продвижения веков и загрязнять сладкую сельскую местность на многие мили вокруг. Париж лежит в долине внизу, город-игрушка. Больший остров на Сене несет на себе почти весь вес столицы Франции. Он, правда, немного вгрызся в северный берег реки, к которому присоединен Великим мостом. Это Ломбардский квартал, и лютецианская торговля быстро растет. Множество любопытных кораблей плывут вверх по широкой серебряной груди Сены и направляются в порт Сен-Ландри. Коммерческий квартал уже распространяется в направлении Монмартра, с общественной бойней и пекарней на окраине; но это лишь бахрома. Широкие долины и пологие холмы, которые однажды будут поддерживать Париж, теперь покрыты виноградниками, фруктовыми садами и хлебными полями и увенчаны рощами олив и дубов. На ближней стороне город также уже переполнил узкие пределы острова. Есть дома на прекрасном каменном мосту, Малом мосту, и есть милое смешение домов, часовен, школ и таверн, постепенно крадущихся вверх по склону Святой Женевьевы. Но здесь также большая часть холма покрыта садами и виноградниками, из которых то тут, то там выглядывает часовня или реликт старой римской Лютеции — руины знаменитых старых терм лежат на полпути вниз по холму под нами —; и вдоль долины

«... florentibus ripis amnis»

(цитируя поэта того времени), к востоку и западу, лежат широкие озера свежего зеленого цвета, нарушаемые в своей сладкой монотонности лишь случайным островом кладки, аббатством с группой коттеджей вокруг него.

Именно прямо под нами, на длинном узком острове, мы видим сердце Франции, центр ее политической, интеллектуальной и церковной жизни. Широкая, немощеная дорога, идущая от Великого моста к Малому мосту, разрезает его на две части. Церковь занимает большую часть восточной половины, Государство — большую часть западной; их благодарные подданные упаковываются как можно удобнее в узкой бахроме, которая осталась между королевскими и церковными владениями и руслом реки. Каждое поколение по очереди задавалось вопросом, почему оно было так наказано «горящим огнем» (чумой), и решало быть более щедрым к Церкви. С вершины холма Святой Женевьевы мы видим фасад огромного серого римского собора, который восходит к дням Хильдеберта, и резиденции его прелатов и каноников, граничащие с монастырем. Напротив него, на западе, находится просторный королевский сад, который любезно открывается для людей два или три раза в неделю, с дворцом короля Филиппа на краю острова. Это Париж в год благодати 1100; и все за пределами этих узких пределов — это сама мечта о волнистых пейзажах, с одеянием из виноградной лозы, пихты, кипариса, дуба, оливы и инжира; и цветом розы, миндаля, лилии и фиалки; и широкой, сладкой Сеной, извивающейся через него; и чистейшим воздухом, который только мог пожелать смертный.

Нашему молодому философу Париж, вероятно, представился сначала в характере «города философов». У каждого из великих аббатств была своя школа. Школа аббатства Святой Женевьевы скоро станет нам знакома. Аббатство Сен-Жермен-де-Осер на севере и аббатство Сен-Жермен-де-Пре на западе имели школы у своих ворот для всех желающих. Сен-Мартен-де-Шан имел свою школу, а маленький приорат Сен-Виктор на востоке вскоре должен был иметь одну из самых известных школ теологии. Королевское аббатство Сен-Дени, в нескольких милях отсюда, имело школу, в которой тогда обучался принц Людовик вместе со знаменитым аббатом Сюжером. Ряд частных школ был разбросан у подножия холма Святой Женевьевы. У евреев была школа, и — отметьте либеральность того времени — была, или была до нескольких лет назад, школа для женщин; ею руководили жена и дочери знаменитого магистра Манегольда из Эльзаса, женщины, которые были хорошо сведущи в Писании и «наиболее выдающимися в философии», говорит Муратори.

Но Абеляр направился прямо в центр Парижа, в монастырское ограждение в тени старого Нотр-Дама, где находилась первая епископальная школа в королевстве и один из первых мастеров в христианском мире. Гильом де Шампо был сравнительно молодым мастером, который проложил себе путь на высокие места благодаря чистым способностям. Он считался первым диалектиком во Франции и «почти первым королевским советником». В великом философском споре того периода он был лидером ортодоксальной школы. Епископ Парижа привез его в островной город и наделил достоинством архидиакона собора и схоластика (канцлера или ректора) и мастера епископальной школы. Так высока была репутация его способностей и его доктрины, что, как говорит Флёри, его называли «столпом докторов». Из безвестного местного центра обучения он поднял парижскую школу на командную позицию и привлек ученых из многих стран. И он был тогда в расцвете сил. В течение нескольких месяцев Абеляр заставил его авторитет пошатнуться, а его репутацию — пойти на убыль. За шесть или семь лет он изгнал его в стыде и унижении с его кафедры после состязания, которое наполнило христианский мир своими отголосками.

Повторим, что Гильом де Шампо был тогда в расцвете сил, или всего на десять лет старше Абеляра. Есть те, кто говорит о «почтенном учителе» и дерзком, непочтительном юнце. Эта картина конфликта исторически смехотворна. Руссело и Мишо, два самых тщательных исследователя жизни Шампо, дают дату его рождения как 1068 и 1070 годы соответственно. Он пробился с ранним успехом на первую кафедру в христианском мире; он не мог быть намного старше Абеляра, когда получил ее. Абеляр обладал неизмеримо большими способностями; он был откровенно сознавал этот факт; и он, по-видимому, сразу же сформировал совершенно законный план вытеснения Гильома — чья философия, безусловно, казалась ему абсурдной — и восхождения на великую кафедру Нотр-Дама.

Такая мысль естественно приняла бы форму в течение следующих двенадцати месяцев. Единственное указание, которое дает нам Абеляр, сводится к тому, что Гильом был хорошо расположен к нему поначалу, хотя нет никаких оснований в записанных фактах для утверждения, что Гильом приглашал юношу в свой дом, но они постепенно были вовлечены в горячее диалектическое столкновение. Абеляр был не только красивым и талантливым юношей (каковые факты он откровенно сообщает нам сам), но он был практикующим диалектиком. Лекции тех неутомимых дней длились часами и могли быть прерваны в любой момент вопросом от ученого. Более того, Гильом был в основном занят диалектикой, и было бы совершенно невозможно — если бы это было желательно — обучать юношей искусству спора, не давая им упражнять свои силы на множестве проблем, которые служили целью иллюстрации. Отсюда юный бретонец должен был быстро пустить в ход свою острую рапиру. Осознание силы и подростковое тщеславие демонстрировать ее, оба щедро развитые в Абеляре, подготовили бы путь для амбиций. Вопрос и ответ вскоре привели к личному состязанию.

Но был и более сильный источник провокации, и здесь необходимо бросить беглый взгляд на великий спор того часа. Кузен сказал, что схоластическая философия родилась из фразы, которую Боэций перевел из Порфирия. Это хорошая эпиграмма; но она имеет недостаток большинства эпиграмм — она ложна. Спор о родах и видах отнюдь не имеет жизненно важного значения для схоластической философии, как сказал сам Абеляр. Однако есть много правды в утверждении, что этот знаменитый спор, как специфический вопрос, может быть прослежен полностью к Порфирию.

Боэций был главным автором, читаемым в ранних средневековых школах. Среди других работ у них был его латинский перевод «Введения» Порфирия к Аристотелю, и в одном углу этого тома какой-то странствующий схоласт был остановлен намеком на старый греческий спор о родах и видах. Короче говоря: у нас есть ментальные картины отдельных людей, и у нас также есть идея человека в целом, идея, которая может быть применена к каждому и всем отдельным людям, которых мы знаем. Серьезная проблема, которая волновала века, заключалась в том, имели ли не только отдельные люди, которые живут и движутся вокруг нас, но и этот «общий человек» или вид, существование вне разума. Современный фотограф преуспел в создании композитных фотографий. Ряд человеческих подобий накладываются на одну и ту же пластину, так что в конце концов отдельные черты смешиваются, и появляется только расплывчатый портрет «человека». Вопрос, который мучил средневековую душу, заключался в том, имел ли этот человеческий тип, в отличие от отдельных смертных, которых мы видим во плоти, реальное существование.

В каких бы терминах ни была сформулирована проблема, она обязательно покажется почти детской нефилософскому читателю; как, впрочем, она казалась некоторым ученым даже того времени. Иоанн Солсберийский, с его британским здравым смыслом и нетерпением к диалектической тонкости, раздраженно говорил о ней как о «древнем вопросе, в решении которого мир поседел, и было потрачено больше времени, чем Цезари дали на завоевание и господство над земным шаром, больше денег потрачено, чем Крез насчитал во всем своем богатстве». Но послушайте другого британца, и того, перед кем развернута полнота современной жизни. Архиепископ Роджер Воэн, защищая позицию энтузиастов в своем «Фоме Аквинском», говорит: «Убейте идеи, взорвите теории, взорвите архетипы вещей, и эпоха грубой силы недалеко». А Руссело заявляет в своей «Философии Средневековья», что проблема универсалий — это «самый возвышенный и самый трудный вопрос во всей философии». Бедная философия! — будет комментарием среднего мирянина. Однако, хотя ни древние греки, ни средневековые формалисты не были виновны в смешении идей и идеалов, которое выдает Дом Воэн, схоласты умудрились связать вопрос любопытным образом с тайной Троицы.

Поэтому, когда Жан Росцелин начал исследовать вопрос своим диалектическим оружием, уши ортодоксов широко открылись. Единственная позиция, которая считалась совместимой с верой, был реализм — представление о том, что вид или род — это реальность, отличная от индивидов, которые принадлежали к нему, и вне разума, который его зачал. Постепенно в школах шептались, и странствующие ученые разносили слух в далекие монастыри и епископства, что Росцелин отрицал реальное существование этих универсалий. Действительно, в своем презрении к ортодоксальной позиции он презрительно объявил их «просто словами»; ни в мире реальности, ни в самом разуме не было ничего, что соответствовало бы им; они были не чем иным, как уловкой человеческой речи. Европа сразу же вспыхнула. Святой Ансельм атаковал еретика с теологической стороны; Гильом де Шампо решительно возглавил оппозицию и защиту реализма со стороны философии. Таков был вопрос часа, таково было состояние мира мысли, когда Пьер Абеляр достиг монастырской школы в Париже.

Если бы вы ясно изложили проблему сотне мужчин и женщин, которые не были знакомы с философскими спекуляциями, девяносто девять из них, вероятно, ответили бы, что эти универсалии — не просто слова и не внешние реальности, а общие или обобщенные идеи — композитные фотографии, если использовать интересное сравнение мистера Гальтона, в камере разума. Это было глубокое открытие, с помощью которого Абеляр разрушил авторитет своего мастера, революционизировал мысль своей эпохи и отправил свою славу на края земли. Он ввел новый инструмент в диалектический мир, здравый смысл, как маленькая девочка в сказке, которую привели увидеть принца в его воображаемой одежде. Это, по крайней мере, Абеляр совершил, и это был блестящий триумф для неизвестного юноши: он навсегда вымел из мира мысли, вопреки почти всем ученым христианского мира, тот образ мышления и речи, который известен как реализм. Я знаком с мнением схоластических мыслителей в этом вопросе, с XIII века до наших дней. Оно отличается словесно, но не существенно, от концептуализма Абеляра. Юноша двадцати или двадцати одного года сформулировал мнение, которое мир мысли должен был принять.

У нас все еще есть некоторые аргументы, с которыми Абеляр атаковал своего начальника — но достаточно философии, давайте продолжим историю. Еще раз быстрые и оживленные годы сжаты в краткую фразу мрачным автобиографом; хотя есть мгновенная вспышка старого духа, когда он говорит о более ранней стадии, что он «казалось временами одерживал победу в споре», и когда он описывает окончательный исход словами Овидия,

«... non sum superatus ab illo».

Он вскоре нашел слабые места в доспехах Гильома и приступил к атаке на него со страстью юности, не знающей расчета. Прошло немного времени, прежде чем дружелюбный мастер превратился в горького, пожизненного врага; и это, устало пишет он, «было началом моих бедствий». Возможно: но не исключено, что у него был подобный опыт в Локменахе. Как бы то ни было, это была роковая победа. Десять лет спустя мы находим Гильома в теснейшей близости и ежедневном общении с Бернаром Клервоским.

Большинство ученых в Нотр-Даме были возмущены успехом Абеляра. В те ранние дни собрание было преимущественно клерикальным; тем более из-за защиты Гильомом ортодоксии. Но по мере того, как спор продолжался и слухи разносили его эхо в далекие школы, число и разнообразие ученых увеличивались. Многие из юношей приняли сторону красивого, блестящего молодого дворянина и поощряли его сопротивляться. Он решил открыть школу.

В школах того периода было мало организации — университет начал формироваться только через шестьдесят лет (Компаре) — и Абеляру вряд ли понадобилась бы «лицензия» для этой цели за пределами непосредственных пределов монастыря. Но Гильом был зол и могущественен. Было бы осмотрительнее, по крайней мере, не создавать прямую и вопиющую оппозицию ему. Небольшая группа ученых переехала в Мелен и подняла кафедру для своего нового мастера в этом королевском городе. Это было в тридцати милях, вниз по долине Сены; но тридцатимильная прогулка была пустяком в дни, когда железные дороги были неизвестны, и Гильом вскоре заметил утечку в своем классе. Более того, Мелен был важным городом, король проводил там несколько месяцев каждый год. Гильом предпринял энергичные усилия, чтобы добиться подавления новой академии, но, по-видимому, поссорился с некоторыми придворными, и те взяли на себя дело нового мастера дворянского происхождения.

Когда Абеляр увидел бессилие канцлера Нотр-Дама, он решил подойти немного ближе. Был другой укрепленный и королевский город, Корбей по имени, примерно на полпути к Парижу, и туда он перенес свою кафедру и своих последователей. Переезд был сделан, говорит он нам, для удобства его студентов. Его репутация была уже выше, чем у Гильома, и дуэль мастеров привела к шумному конфликту между их соответствующими последователями. Поскольку Корбей находился на расстоянии комфортной дневной прогулки от Парижа, между ними постоянно текла река соперничающих учеников. В школах и тавернах, на дорогах и мостах ничего не было слышно, кроме растущего жаргона младших реалистов и концептуалистов. Помимо великой проблемы, диалектика имела бесчисленные меньшие, которые предоставляли аргументативный материал для вечности. «Движется ли свинья, которую гонят на рынок, человеком или веревкой»; «может ли щит, который белый с одной стороны и черный с другой, называться черным или белым», и проблемы такого рода не идут ни в какое сравнение по глубине и плодовитости с такими простыми фактами, как происхождение видов. Но долгое и сильное напряжение серьезно подорвало здоровье Абеляра; он был вынужден закрыть свою школу и вернуться в Бретань. Гильом был не единственным, кто радовался. Церковь начала с некоторой тревогой наблюдать за распространением новой доктрины и нового духа. Циничные соперники жаловались, что «маг» принес «чуму лягушек» на землю.

Абеляр говорит нам, что он оставался «несколько лет почти отрезанным от Франции». Ремюза думает, что, вероятно, именно в этот период он учился у Росцелина, но теперь мало сомнений в том, что его общение со знаменитым номиналистом приходится на более ранние годы. Гораздо вероятнее, что мы должны отнести его отношения с Тирриком Шартрским к более поздней дате. Суть анекдота, который был найден на полях рукописи из Регенсбурга, кажется, прекрасно согласуется с обстоятельствами Абеляра в период, которого мы теперь достигли. Вопрос, однако, заинтересует немногих, за пределами узкого круга исторических специалистов. Сам он молчит о нескольких годах отдыха в бретонском замке, просто заявляя, что вернулся в Париж, когда поправил здоровье. Мы должны помнить, что автобиография, которую он оставил нам, была озаглавлена им «История моих бедствий». Это не полное представление быстро движущейся драмы жизни Абеляра. Он говорит о радости только тогда, когда она является прелюдией к печали, или когда какая-то слабая искра старого пыла вспыхивает в жизни еще раз.

Когда Абеляр наконец вернулся на арену, он обнаружил значительные перемены. Гильом покинул монастырскую школу. В уединенном месте вниз по реке, за подножием восточного склона горы Святой Женевьевы, находился небольшой монастырь, принадлежавший монахам аббатства Сен-Виктор в Марселе. Туда, как пишет Франклин, Гильом удалился, «чтобы скрыть свое отчаяние и стыд поражения». Спор отнюдь не был решен в его пользу. Действительно, биографы Гильома преданно утверждают, что он был искренне тронут религиозным духом эпохи и принял монашеский образ жизни из самых чистых побуждений. Абеляр, напротив, заявляет, что вдохновение пришло из надежды сменить кафедру Нотр-Дама на епископскую. Абеляр вряд ли является идеальным свидетелем, хотя этот отрывок был написан почти тридцать лет спустя, однако его интерпретация, вероятно, верна; по крайней мере, если рассматривать ее как частичное объяснение. Гильом был достаточно проницателен, чтобы понять, что его превосходство в схоластическом мире обречено и что лучшая альтернатива — это епископство. Он был еще молод (по-видимому, около тридцати восьми лет) и амбициозен; в сане архидиакона он уже был в одном шаге от епископства; к тому же он обладал влиянием и квалификацией выше среднего. Едва ли верно утверждение Жерве, что в то время «монастырь был признанным путем к епископству» из-за глубокого упадка белого духовенства. Их упадок, безусловно, был глубоким и повсеместным, но такими же были симония и коррупция при выборах. В старых хрониках мы обычно находим, что один из архидиаконов покойного епископа восходит на вакантный престол. Однако Гильом де Шампо был религиозным человеком; для благочестивых самый верный путь к епископству пролегал через монастырь.

Каким бы ни был правильный анализ мотива — а это, вероятно, было сложное чувство, включавшее все упомянутые побуждения, которые сам Гильом вряд ли стремился рассматривать слишком пристально, — факт остается фактом: в 1108 году он облачился в черную рясу августинского каноника и поселился с несколькими сподвижниками в монастыре Сен-Виктор. Жизнь августинских каноников была компромиссом между жизнью строгих монахов и неаскетическим образом жизни белых каноников и белого духовенства. В целом они следовали известному уставу Святого Августина. Они вставали в полночь, чтобы петь заутреню, но, в отличие от цистерцианцев, возвращались в постель, как только «служба» заканчивалась. Они ели мясо три раза в неделю, и не было ограничений на употребление рыбы и яиц. У них было льняное нижнее белье, много дружеского общения друг с другом, и они были менее жестко отделены от мира. В целом, не слишком суровый путь к высшим санам — или к небесам — и (что немаловажно) путь, который не уводил далеко от Парижа.

Таково было основание одной из самых знаменитых школ мистического богословия. Аббатство, которое учредил Гильом до того, как его перевели на вожделенную должность в 1113 году, обрело бессмертие в мире мысли благодаря таким своим обитателям, как Ришар и Гуго Сен-Викторские.

Первым порывом Абеляра, когда он услышал эту новость, было немедленно отправиться в монастырскую школу. Он обнаружил, что кафедра занята. Гильом, по сути, не сложил с себя звание схоласта и посадил на кафедру заместителя. Это была слабая уловка, ибо в христианском мире не было мастера, который мог бы долго выдерживать быстрые, острые стрелы амбициозного бретонца. Абеляр быстро сделал бы кафедру Нотр-Дама невыносимой для самого толстокожего заместителя; и, кажется, он сразу же приступил к этому назидательному занятию, когда услышал, что несчастный Гильом открыл кафедру риторики в Сен-Викторе. Подобно ястребу, магистр Петр обрушился на злополучного каноника. Епископ Ле-Мана, по-видимому, побудил Гильома к возобновлению деятельности, и тот выбрал этот, казалось бы, безопасный раздел тривиума — искусство риторики.

С тем, что должно было быть притворной скромностью, Абеляр каждый день спускался к реке вместе с толпой монахов и клириков, чтобы получать наставления по риторике от нового приора Сен-Виктора. Дойч с тевтонской серьезностью отмечает, что мы не читаем о примирении между ними. Мы также не находим, что Абеляр был «обращен» в дух Роберта из Арбрисселя или Бернара Клервоского во время своего уединения в Палле. Абеляр, которому было уже около тридцати лет, мог бы научить Гильома искусству риторики с большей пользой, чем сам мог извлечь из его prælectiones. Его очевидной целью было разорвать связь Гильома с Парижем и Нотр-Дамом. Высокий и мягкий дух наших дней, который изучает чувства противника и отбрасывает амбиции, ведущие к успеху за счет падения ближнего, не был присущ средневековому сознанию.

И так продолжалось состязание, пока наконец по дорогам и школам Европы не разнесся новый слух. «Столп докторов» был сломлен — пал без возможности восстановления. Гильом де Шампо изменил свое учение по вопросу об универсалиях. Быстро разнеслась весть по холмам и долинам — это были дни, когда слова учителей опережали деяния королей и падение династий: поборник реализма настолько уступил давлению Абеляра, что существенно изменил свой тезис. Долгие годы он утверждал, что универсалия по существу едина и тождественна во всех своих индивидах; теперь он признал, что она идентична лишь «неразличимо» или «индивидуально». Смерть короля Филиппа была делом второстепенным для мира, который день и ночь размышлял над вопросом о родах и видах.

Абеляр почувствовал, что ему больше не нужно бороться в зале бедного августинского каноника, и обратил свое внимание на фактического обладателя кафедры Нотр-Дама. Нам не нужно медлить с определением имени этого незадачливого мастера — был ли это Роберт Меленский, как полагают некоторые, или Адам Малого Моста, или Петр Пожиратель (бедняга! печальное имя, дошедшее до наших дней; это была лишь аллюзия на его ненасытное чтение). Он обладал спасительным даром здравого смысла, какими бы другими дарами он ни был обременен. Как только он увидел крах авторитета Гильома и рассеяние его учеников, он решил отказаться от состязания с неотразимым бретонцем. Он добровольно уступил кафедру Абеляру и занял свое место на устланном сеном полу среди новых слушателей. Однако такой исход не пришелся по вкусу разгневанному схоласту. Заместитель, по-видимому, имел право делегировать свою лицензию, так что назначение Абеляра в соборную школу было корректным и каноничным. Но Гильом все еще оставался схоластом этого места, и у него было очевидное средство. Роберт, или Петр, или кто бы это ни был, зависел от него, и он немедленно принялся за то, чтобы отозвать делегирование. Абеляр говорит, что он сочинил ложное и крайне неприятное обвинение против посредника. Во всяком случае, ему удалось добиться смены назначения и тем самым сделать субделегированную лицензию Абеляра недействительной. Новый человек был иного нрава, так что Абеляр занимал великую кафедру лишь «несколько дней». Он не мог преподавать в епископальной школе или ее окрестностях без «ответчика», и поэтому снова перенес свою кафедру в Мелен.

Приор Сен-Виктора одержал пиррову победу. Усвоил ли Абеляр урок от него и начал ли в свою очередь практиковать тонкое искусство дипломатии, мы сказать не можем, но в Париже приора вскоре стало слишком жарко. Беззаконные студенты больше не уважали его авторитет и требовали Абеляра. Король умер: да здравствует король! Они обнаружили, что обращение Гильома было на удивление неполным. Для человека, который почувствовал внутренний призыв оставить мир, он все еще проявлял довольно живой интерес к его делам. Гильом нашел их «бесконечные насмешки» невыносимыми. Он бежал, пишет архиепископ Роджер Воэн, «чтобы скрыть свой стыд в отдаленном монастыре». Абеляр лишь отмечает, что «он перевел свою общину в некий город на некотором расстоянии от Парижа». Путь в Париж снова был открыт.

ГЛАВА III

ХОД АКАДЕМИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ

Когда Абеляр и его поклонники вернулись из Мелена в Париж, они обнаружили нового преемника Гильома, решительно восседавшего на кафедре Нотр-Дама. Из некоторых рукописей «Истории моих бедствий» следует, что он приобрел репутацию своими лекциями о Присциане, латинском грамматике. Таким образом, он смог пополнить небольшую группу тех, кто оставался верен Гильому и ортодоксии, определенным числом личных поклонников. Очевидно, епископальную школу нужно было брать штурмом. И поэтому, пишет Абеляр, его перо забегает вперед, вспоминая это двадцать лет спустя, «мы разбили наш лагерь на холме Святой Женевьевы».

В течение столетия, предшествовавшего слиянию школ в университет, гора Святой Женевьевы была естественным прибежищем бунта. Там преподавал Росцелин. Жослен Рыжий, другой известный номиналист, преподавал там. «Феминисты» воздвигли там свою скинию; евреи — свою синагогу. Благодаря своим физическим преимуществам холм естественным образом представлялся уму каждого мастера, у которого были планы на епископальную школу или епископальную философию. Его пологие, солнечные склоны предлагали идеальные места для школ, а студенты все больше отрывались от близости монастыря и подчинения, которое он выражал. У его подножия, у реки и на северном склоне быстро формировался новый город; живописное смешение школ, часовен, борделей, таверн и приютов. Это была колыбель знаменитого Латинского квартала — очень латинского в те дни, когда таверны вывешивали свои латинские вывески: «taverna de grangia», «ad turbotum», «apud duos cygnos» и так далее, а песни, доносившиеся из увитых виноградом беседок, были наполовину французскими, наполовину кельтско-латинскими.

Абеляр не открывал частную школу на «холме». Он начал свой штурм «острова» из аббатства Святой Женевьевы на вершине, на месте, которое сейчас занимает Пантеон. Нет ничего примечательного в том, что аббатство открыло свои ворота тому, кто явно был намерен атаковать великую церковную школу и кто уже считался отцом нового и более свободного поколения студентов. Светские каноники в тот период мало уважали авторитет и не питали любви к аскетизму. Святой Норберт безуспешно пытался реформировать их и был вынужден воплотить свой идеал в новом ордене. Кардинал Жак де Витри, классический цензор XII века, горько комментирует их ястребов и лошадей, их шутов и певиц, а также их более чем духовную привязанность к своим сестрам по вере, «канониссам». Было вполне естественно, что аббатство светских каноников приветствовало остроумного и блестящего молодого дворянина — и богатство, которое его сопровождало.

У нас мало информации об аббатстве на ту конкретную дату, но история многое говорит о его делах спустя тридцать или сорок лет, что проливает ретроспективный свет. В 1146 году Иннокентий II посетил Париж. Реликвии Святой Женевьевы были одним из сокровищ города, и туда его святейшество отправился со своей свитой, а также король Людовик и его приближенные. В давке, возникшей в монастырской церкви, слуги каноников поссорились со слугами двора, и одному из них не повезло опустить свой посох с некоторой силой на королевскую голову. Это был смертельный удар по веселой жизни аббатства. Париж через аббата Сен-Дени, который был также первым королевским советником, быстро получил королевское и папское согласие на выселение каноников, и вскоре они были в спешном порядке выставлены на большую дорогу. Правда, они не сдались без борьбы. Много ночей спустя, когда сменившие их августинские каноники были в разгаре своего торжественного полуночного пения, изгнанники выламывали двери церкви и устраивали внутри такой шум, что певчие не слышали друг друга через хор. А когда они в конце концов отправились в менее суровые условия, они предусмотрительно прихватили с собой немало золота из гробницы Женевьевы и другие церковные сокровища, которые были возвращены только после многих приключений.

В это аббатство Святой Женевьевы воинствующий магистр привел своих последователей и сразу же начал уводить студентов из Нотр-Дама, как он откровенно нам сообщает. Если епископ Гало и его капитул обнаружили, что их монастырская школа опустела, их можно было побудить обратить внимание на дарования и влияние Абеляра. Так война весело продолжалась между двумя лагерями. Магистры громили друг друга; студенты бегали из школы в школу, спорили на мосту и в тавернах, доводя вопросы до логического завершения на Пре-о-Клер. Как мы видели ранее, в проблемах средневековой диалектики, безусловно, было достаточно места для судебных тяжб. Иоанн Солсберийский изучал диалектику у Абеляра в Сен-Женевьеве (хотя и не в аббатстве) позднее, и он говорит нам, что, вернувшись в Париж двенадцать лет спустя, он нашел своих друзей-диалектиков там же, где их оставил. «Они не добавили ни малейшего суждения», — говорит он с презрением. Маленький Иоанн предпочитал «филологию», как называли классические исследования в его дни.

Мы получаем любопытное представление о школьной жизни того периода из «Жития святого Госвина». Госвин Дуайский — с которым мы встретимся еще раз или два — учился в школе магистра Жослена Рыжего, внизу холма. Он был юным святым по стандартному образцу: носил ореол с колыбели. Примерно в это время он описывается как переполненный преждевременным рвением к праведности и пораженный безнаказанностью, с которой Абеляр изливал свои новинки. Почему никто не заставил замолчать «эту собаку, которая лает на истину»? Авторы жития святого — два монаха XII века — уже говорят: «Рука Абеляра была против каждого, и рука каждого против него», однако никто, казалось, не был склонен «отхлестать его палкой истины». Юный святой не мог этого понять. Наконец он отправился к магистру Жослену и заявил, что собирается сам совершить дело Господне. Сообщается, что Жослен пытался отговорить его, чувственно описав риторическую силу Абеляра; однако мы не знаем, был ли Жослен лишен всякого чувства юмора. В любом случае, святой юноша «скромного роста» с «серо-голубыми глазами и легким нравом» обладал изрядной долей мужества. Возможно, будет интересно прочитать об исходе в серио-комическом языке того времени.

«С несколькими спутниками он поднялся на холм Святой Женевьевы, готовый, подобно Давиду, вступить в единоборство с Голиафом, который сидел там, громогласно излагая своим последователям странные новинки мнений и высмеивая здравое учение мудрых.

«Когда он прибыл на поле битвы — то есть когда он вошел в школу, — он застал мастера за чтением лекции и внушением своих новинок слушателям. Но как только он начал говорить, мастер бросил на него гневный взгляд; зная себя воином с юности и заметив, что ученик начинает нервничать, он презирал его в своем сердце. Юноша был, правда, красив и приятен на вид, но худощав телом и мал ростом. И когда гордеца побудили ответить, он сказал: «Помолчи и не мешай ходу моей лекции».