«Плутарх: Эссе и мисцеллании, Том 5»

2. Но этот город был матерью и благодетельной кормилицей многих других искусств и наук; некоторые из них она первой изобрела и прославила, другим же она дала и эффективность, и честь, и приумножение. Более всего живопись обязана ей своим первым изобретением и совершенством, которого она достигла. Ибо Аполлодор-живописец, который первым изобрел смешение красок и смягчение теней, был афинянином. Над чьими работами есть такая надпись:

Что касается Евфранора, Никия, Асклепиодора и Плистенета, брата Фидия, то одни из них писали победы, другие — битвы великих полководцев, а некоторые — самих героев. Так Евфранор, сравнивая своего Тесея с другим, нарисованным Паррасием, сказал, что Тесей Паррасия питался розами, а его — говядиной. Ибо картина Паррасия была изящно написана, и, возможно, она могла быть чем-то похожа на оригинал. Но тот, кто видел Тесея Евфранора, мог бы воскликнуть:

’Tis no hard thing to reprehend me;

But let the men that blame me mend me.

Евфранор также с большим воодушевлением написал битву при Мантинее, в которой участвовала конница афинян и Эпаминонда. История была такова. Фиванец Эпаминонд, возгордившись своей победой при Левктрах и замыслив оскорбить и растоптать павшую Спарту и славу этого города, с армией в семьдесят тысяч человек вторгся и опустошил лакедемонскую территорию, подстрекнул подвластные народы к восстанию и недалеко от Мантинеи спровоцировал спартанцев на битву; но они, не желая и, по правде говоря, не осмеливаясь встретиться с ним, ожидая подкрепления из Афин, Эпаминонд ночью снялся с места и со всей мыслимой скрытностью вторгся на лакедемонскую территорию; и лишь немного не хватило до взятия самой Спарты, лишенной людей для ее защиты. Но союзники лакедемонцев поспешили ей на помощь; после чего Эпаминонд сделал вид, будто снова хочет вернуться к грабежам и опустошению страны; и этим обманув и отвлекая своих врагов, он ночью отступает из Лаконии и быстрыми маршами неожиданно нападает на мантинейцев в то время, когда они совещались об отправке помощи Спарте, и тотчас приказал фиванцам готовиться к штурму города. Немедленно фиванцы, которые были высокого мнения о своей воинской доблести, заняли свои посты и начали окружать город. Это привело мантинейцев в ужасное смятение и наполнило весь город страшными криками и суматохой, ибо они были не в состоянии противостоять такому потоку вооруженных людей, готовых ворваться к ним, и не имели никакой надежды на помощь.

Race of Erechtheus bold and stout,

Whom Pallas bred.137

Но в то же самое время, по счастливой случайности, афиняне спустились с холмов на равнины Мантинеи, не зная ничего о критическом моменте, требовавшем более быстрой спешки, но двигаясь неторопливо. Однако, как только они были извещены об опасности своих союзников одним из тех, кто разведывал путь, хотя их было мало по сравнению с числом врагов, они, будучи сами по себе и утомленные маршем, тотчас выстроились в боевой порядок; и конница, атаковав до самых ворот Мантинеи, вступила в ужасную битву между конницей обеих сторон; в которой афиняне одержали верх и тем самым спасли Мантинею из рук Эпаминонда. Этот бой был написан Евфранором, и вы видите на картине, с какой силой, с какой яростью и энергией они сражались. И все же я не верю, что кто-то станет сравнивать мастерство живописца с мастерством полководца; или потерпит, чтобы кто-то предпочел картину трофею, или подражание — самой истине.

3. Хотя, правда, Симонид называет живопись безмолвной поэзией, а поэзию — говорящей живописью. Ибо те действия, которые живописцы изображают, когда они совершались, история рассказывает, когда они уже свершились. И то, что один изображает в красках и фигурах, другой рассказывает в словах и предложениях; они различаются лишь материалами и способом подражания. Однако оба стремятся к одной цели, и лучшим историком считается тот, кто может сделать наиболее живые описания как лиц, так и страстей. Поэтому Фукидид всегда стремится к этой ясности, чтобы сделать слушателя (как бы) зрителем и внушить те же страсти и душевные волнения своим читателям, в каких были те, кто видел причины этих последствий. Ибо Демосфен, выстраивающий афинян близ скалистого берега Пилоса; Брасид, подгоняющий кормчего выбросить корабль на берег, затем идущий к скамьям гребцов, затем раненый и падающий в обморок, оседающий в той части судна, где весла не могли ему помешать; сухопутный бой спартанцев с моря и морское сражение афинян с суши; затем снова в Сицилийской войне, и сухопутный бой, и морское сражение, проведенные так, что ни одна сторона не имела преимущества... Так что если мы не можем сравнивать живописцев с полководцами, то не должны и приравнивать к ним историков.

Терсипп из Эроеад принес первую весть о победе при Марафоне, как сообщает Гераклид Понтийский. Но большинство передает, что Евкл, бежавший вооруженным, с сочащимися ранами после боя, и упавший через дверь в первый попавшийся дом, испустил дух лишь с этими словами на устах: «Радуйтесь, мы победили». Теперь этот человек сам принес весть об успехе боя, в котором он лично участвовал. Но предположим, что кто-нибудь из козопасов или пастухов наблюдал бы за битвой с какого-нибудь высокого холма на расстоянии и, видя успех того великого свершения, большего, чем можно выразить словами, пришел бы в город без единой раны или крови на себе и потребовал бы почестей, оказанных Кинегиру, Каллимаху и Полизелу, за рассказ об их ранах, их храбрости и смерти, не счел бы ты его наглым сверх всякой наглости; видя, что лакедемоняне дали гонцу, принесшему весть о победе при Мантинее, не иную награду, кроме количества провизии из общественной трапезы? Но историки — это (как бы) хорошо озвученные рассказчики деяний великих людей, которые добавляют изящество, красоту и остроту ума к своим рассказам, и которым те, кто впервые натыкается на них и читает их, обязаны за их приятные вести. И будучи прочитанными, они получают одобрение за передачу потомству деяний тех, кто действует храбро. Ибо слова не создают действий, хотя мы и даем им слух.

4. Но есть некое изящество и слава поэтического искусства, когда оно уподобляется величию самих действий; согласно тому, что у Гомера,

Сообщается также, что когда один из его близких друзей сказал Менандру: «Праздники Вакха уже близки, а ты не сочинил ни одной комедии», он ответил ему так: «Клянусь всеми богами, я сочинил комедию, ибо я составил сюжет; и осталось только сочинить стихи и размеры к нему». Так что сами поэты считают действия более необходимыми, чем слова, и первыми вещами, подлежащими рассмотрению. Коринна также, когда Пиндар был еще молодым человеком и слишком дерзко пользовался своим красноречием, дала ему такое наставление, что он не поэт, ибо он никогда не сочинял басен, что было главнейшей обязанностью поэзии; ввиду того, что странные слова, фигуры, метафоры, песни и размеры были изобретены, чтобы придать сладость вещам. Кое наставление Пиндар, отложив в уме, написал некую оду, которая начинается так:

And many falsities he did unfold,

That looked like truth, so smoothly were they told.140

Когда он показал ее Коринне, она с улыбкой ответила: «Когда сеешь, нужно рассеивать семена рукой, а не высыпать весь мешок сразу». И действительно, мы находим, что Пиндар смешивает в своих поэтических числах собрание всякого рода басен. То, что поэзия занимается мифологией, согласен и Платон. Ибо басня — это рассказ о ложной истории, напоминающей правду, и поэтому очень далекой от реальных действий; ибо рассказ — это образ действия, как басня — это образ рассказа. И поэтому те, кто выдумывает действия, отстают от историков настолько, насколько те, кто говорит, отличаются от тех, кто действует.

Shall I Ismenus sing,

Or Melia, that from spindles all of gold

Her twisted yarn unwinds,

Or Cadmus, that most ancient king,

Or else the sacred race of Sparti bold,

Or Hercules, that far in strength transcends.

5. Афины поэтому никогда не воспитали ни одного истинного художника в эпическом или лирическом стихе. Ибо Кинесий был докучливым сочинителем дифирамбов, человеком низкого происхождения и без всякой репутации; и, будучи осмеянным и высмеянным комедиографами, оказался весьма несчастным в погоне за славой.

Что касается драматических поэтов, то афиняне считали комедию настолько низким и докучливым делом, что издали закон, запрещающий любому ареопагиту сочинять комедии. Но трагедия процветала и была воспеваема, и с удивлением и восхищением слушалась и созерцалась всеми людьми в те дни, обманывая их баснями и показом различных страстей; благодаря чему, как говорит Горгий, тот, кто обманывал, был более справедлив, чем тот, кто не обманывал, и тот, кто был обманут, был мудрее того, кто не был обманут. Тот, кто обманывал, был более справедлив, потому что это было не более того, что он обещал сделать; и тот, кто был обманут, был мудрее, ибо должен быть человеком без всякого смысла тот, кто не пленен сладостью слов. И все же какую пользу те прекрасные трагедии принесли афинянам? Но проницательность и хитрость Фемистокла обнесли город стеной, усердие Перикла украсило их цитадель, а Кимон продвинул их к господству над соседями. Но что касается мудрости Еврипида, красноречия Софокла, высокого стиля Эсхила, какое бедствие они предотвратили от города; или какую славу или известность они принесли афинянам? Уместно ли тогда сравнивать драматические поэмы с трофеями, сцену с канцелярией полководцев или списки драм с благородными свершениями?

6. Хотите ли вы, чтобы мы представили самих людей, несущих перед собой знаки и сигналы своих собственных действий, позволяя им входить по порядку, как актерам на сцене? Но тогда поэты должны идти перед ними с флейтами и лирами, говоря и поя:

И тогда должны быть сцены, и личины, и алтари, и подвижные машины. Должны быть также актеры трагедии, никостраты, каллиппиды, мениски, теодоры, поли, костюмеры и носильщики трагедии — как у какой-нибудь роскошно одетой дамы, или скорее как у живописцев, позолотчиков и раскрасчиков статуй — вместе с дорогостоящей подготовкой сосудов, личин, пурпурных плащей и машин, в сопровождении неуправляемой толпы танцоров и стражи; и пусть вся подготовка будет чрезвычайно дорогой и великолепной. Лакедемонянин однажды, созерцая все это, не без основания сказал: «Как странно заблуждаются афиняне, тратя столько средств и труда на смехотворные пустяки»; то есть растрачивая расходы на флоты и провиант целых армий на сцене. Ибо если вы подсчитаете стоимость этих драматических приготовлений, вы обнаружите, что афиняне потратили больше на своих «Вакханок», «Эдипов» и «Антигон», и на страдания Медеи и Электры, чем в своих войнах против варваров за свободу и расширение своей империи. Ибо их полководец зачастую выводил солдат на битву, приказывая им запасаться только такой пищей, которая не требовала утомительного приготовления на огне. И действительно, их адмиралы и капитаны кораблей выходили в море без всякого иного провианта, кроме муки, лука и сыра. В то время как хореги, кормя своих танцоров угрями, латуком, ядрами чеснока и мозгом, пировали их долгое время, упражняя их голоса и услаждая их вкусы по очереди. А что касается этих капитанов, если они были побеждены, их несчастьем было быть презираемыми и освистанными; и если они были победителями, не было ни треножника, ни освященного украшения победы, как говорит Деметрий, а лишь жизнь, продленная среди канатов, и пустой дом вместо гробницы. Ибо это дань поэзии, и ничего более блестящего от нее ожидать не приходится.

Far from our choirs who in this lore’s unskilled,

Or does not cherish pure and holy thoughts,

Nor views nor joins the Muses’ generous rites,

Nor is perfected in the Bacchic tongue,

With which Cratinus bull-devourer sang.141

7. Теперь же давайте рассмотрим великих полководцев, когда они приближаются, перед которыми, когда они проходят мимо, все те должны встать и отдать приветствия, кто никогда не был знаменит никаким великим действием, военным или гражданским, и никогда не был наделен дерзкой смелостью или чистотой мудрости для таких предприятий, и не был посвящен рукой Мильтиада, который сокрушил мидян, или Фемистокла, который победил персов. Это воинская шайка, одновременно сражающаяся с фалангами на суше и вступающая в бой с флотами на море, и нагруженная добычей и тех, и других. Внимай, Алала, дочь Войны, этому самому прологу мечей и копий.

как говорил Эпаминонд — за свою страну, свои гробницы и свои алтари, бросаясь в благороднейшие и славнейшие сражения. Их победы, мне кажется, я вижу приближающимися ко мне, не волочащими за собой козла или быка в качестве награды, не увенчанными плющом и пахнущими винными дрожжами. Но целые города, острова, континенты и густонаселенные колонии — вот их награды, будучи окруженными трофеями и всякого рода добычей. Чьи статуи и символы чести — Парфеноны, сто футов в длину, Южные стены, дома для кораблей, Пропилеи, Херсонес и Амфиполь. Марафон демонстрирует победу Мильтиада, а Саламин — славу Фемистокла, торжествующего над руинами тысячи судов. Победа Кимона уносит сто финикийских галер от Эвримедонта. А победа Клеона и Демосфена уносит щит Брасида и пленных солдат в цепях из Сфактерии. Победа Конона и Фрасибула обносит город стеной и возвращает народ на свободу из Филы. Победа Алкивиада близ Сицилии восстанавливает угасающее состояние города; и Греция увидела Ионию, вновь поднятую победами Нелея и Андрокла в Лидии и Карии.

Hasten to death, when for your country vowed,

Если вы спросите, какую пользу каждый из остальных принес городу; один ответит — Лесбос, другой — Самос, третий — Кипр, четвертый — Понт Эвксинский, пятый — пятьсот галер с тремя рядами весел, а шестой — десять тысяч талантов, награды славы и завоеванные трофеи. За эти победы город соблюдает ежегодные общественные праздники, за эти победы она приносит жертвы богам; не за победы Эсхила и Софокла, не потому, что Каркин был победителем со своей «Аэропой» или Астидамант со своим «Гектором». Но шестого сентября, по сей день, афиняне празднуют фестиваль в память о битве при Марафоне. Шестнадцатого числа того же месяца совершаются возлияния в память о морской победе, одержанной Хабрием близ Наксоса. Двенадцатого числа они приносят благодарственные жертвы за возвращение своей свободы. Ибо в тот день они вернулись из Филы. Третьего числа того же месяца они выиграли битву при Платеях. Шестнадцатое апреля было посвящено Диане, когда луна явилась в полнолунии грекам, победившим при Саламине. Двенадцатое июня было освящено битвой при Мантинее, в которой афиняне, когда их союзники были разбиты и бежали, одни сами по себе одержали победу и триумф над своими победившими врагами. Такие действия, как эти, принесли честь, почитание и величие городу; за эти деяния Пиндар назвал Афины опорой Греции; не потому, что она выпрямила судьбу греков трагедиями Фриниха и Феспида, а потому, что (как он говорит) «близ Артемисия афинская молодежь заложила первое славное основание свободы»; и впоследствии, закрепив ее на адамантовых столпах Саламина, Микале и Платей, они приумножили свое счастье для других.

8. Но что касается писаний поэтов, то это лишь пузыри. Но риторы и ораторы действительно имеют в себе нечто, что делает их в некоторой мере пригодными для сравнения с великими полководцами. По этой причине Эсхин в насмешку сообщает о Демосфене, что тот сказал, будто он ведет тяжбу в пользу ораторской трибуны против канцелярии полководцев. Но как бы то ни было, считаете ли вы правильным предпочесть Платейскую речь Гиперида Платейской победе Аристида? Или речь Лисия против Тридцати тиранов — деяниям Фрасибула и Архия, которые предали их смерти? Или речь Эсхина против Тимарха за распутство — освобождению Византия Фокионом, которым он предотвратил то, чтобы сыновья союзников стали посмешищем и предметом насмешек македонян? Или выставим ли мы перед общественностью венки, которые Демосфен получил за освобождение Греции, его речь о Венке, в которой ритор вел себя наиболее блестяще и учено, клянясь своими предками, которые рискнули своими жизнями при Марафоне за свободу Греции, а не теми, кто обучал молодежь в школах? И поэтому город похоронил этих героев за счет общественности, почитая священные останки их тел, а не людей, подобных Исократу, Антифонту и Исею, и оратор перевел их в число богов; и ими он решил клясться, хотя и не следовал их примеру. Исократ также имел обыкновение говорить, что те, кто рискнул своими жизнями при Марафоне, сражались так, как если бы они были вдохновлены другими душами, нежели их собственные; и, превознося их дерзкую смелость и презрение к жизни, одному, который спросил его (будучи в то время очень старым), как он поживает, — Так же, сказал он, как тот, кто, будучи ныне старше восьмидесяти и десяти лет, считает смерть худшим из зол. Ибо не тратил он свои годы до старости на оттачивание меча, на шлифовку и заострение копья, на чистку и полировку шлема, на командование флотами и армиями, но на связывание и соединение антитетических и равновесных предложений, и слов с похожими окончаниями, все лишь сглаживая и приспосабливая свои периоды и предложения напильниками, рубанками или долотами. Как бы этот человек испугался лязга оружия или разгрома фаланги, который так боялся допустить, чтобы одна гласная столкнулась с другой, или произнести предложение, где не хватало хотя бы одного слога!

Мильтиад, на самый следующий день после битвы при Марафоне, вернулся победителем в город со своей армией. А Перикл, покорив самосцев за девять месяцев, высмеял Агамемнона, который десять лет брал Трою. Но Исократ почти три олимпиады (или двенадцать лет) писал свой Панегирик; за все это время он не был ни полководцем, ни послом, не построил города, не был адмиралом, несмотря на многие войны, терзавшие Грецию в то время. Но пока Тимофей освобождал Эвбею от рабства, пока Хабрий побеждал врага близ Наксоса, пока Ификрат разбивал и вырезал в куски целый батальон лакедемонян близ Лехея, пока афиняне, стряхнув спартанское иго, давали остальной Греции свободу, с такими же широкими привилегиями, как были у них самих; он сидит, уткнувшись дома в свой кабинет, выискивая подходящие фразы и отборные слова для своей речи, столько же времени, сколько Перикл потратил на возведение Пропилей и Парфенона. Хотя комедиограф Кратин, кажется, высмеивает даже самого Перикла как человека, который был не из самых быстрых, когда он говорит о средней стене:

Подумайте теперь о скудном духе этого великого оратора, который потратил девятую часть своей жизни на составление одной-единственной речи. Но чтобы не говорить больше о нем, разумно ли сравнивать речи Демосфена-оратора с воинскими подвигами Демосфена-великого вождя? Например, речь против Конона за нападение — с трофеями, которые другой воздвиг перед Пилосом? Или декламацию против Аматусия о рабах — с благородной службой, которую другой совершил, приведя домой спартанских пленных? Нельзя также сказать, что Демосфен за свою речь в отношении иностранцев... заслуживал такой же чести, как Алкивиад, который присоединил мантинейцев и элейцев в качестве союзников к афинянам против лакедемонян. И все же мы должны признать, что публичные речи Демосфена заслуживают той похвалы, что в своих Филиппиках он храбро призывает афинян взяться за оружие, и он превозносит предприятие Лептина...

In words the mighty Pericles

Has rais’d us up a wall;

But ’tis a wall in only words,

For we see none at all.

ПРОТИВ ДОЛГОВ ИЛИ ВЗЯТИЯ ДЕНЕГ В РОСТ.

1. Платон в своих «Законах» не позволяет никому идти и брать воду из колодца своего соседа, кто сначала не выкопал и не углубил яму на своей собственной земле, пока не дошел до слоя глины, и не проверил зондированием, что место не даст источника. Ибо глина или горшечная земля, будучи по своей природе жирной, твердой и прочной, удерживает влагу, которую получает, и не дает ей просочиться или пробиться сквозь нее. Но должно быть законным для них брать воду с чужой земли, когда нет способа или средств найти ее на своей; ибо закон должен заботиться о нужде людей, но не потворствовать их лени. Не должно ли быть подобного постановления также относительно денег; что никому не должно быть позволено брать в долг под проценты, ни идти и нырять в чужие кошельки — как бы в их колодцы и источники — прежде чем они сначала не поискали дома и не прозондировали все средства для их получения; собрав (как бы) и собрав вместе все стоки и источники, чтобы попробовать, могут ли они извлечь из них то, что может хватить для удовлетворения их самых необходимых нужд? Но напротив, многие есть, кто, чтобы покрыть свои праздные расходы и удовлетворить свои экстравагантные и излишние удовольствия, не пользуются своим собственным, а прибегают к другим, глубоко влезая в долги без всякой необходимости. Теперь это легко судить, если только подумать, что ростовщики обычно не дают в долг тем, кто находится в бедственном положении, а только тем, кто желает получить нечто излишнее и в чем они не нуждаются. Так что кредит, предоставленный кредитором, является свидетельством, достаточно доказывающим, что у заемщика есть свое собственное; тогда как, напротив, поскольку у него есть свое собственное, он должен воздерживаться от заимствования.

2. Зачем тебе идти и заискивать перед банкиром или купцом? Занимай со своего собственного стола. У тебя есть кубки, блюда и тазы из серебра. Используй их для своей нужды, и когда они уйдут на удовлетворение твоих потребностей, приятный город Авлида или остров Тенедос снова пополнят твой стол прекрасными сосудами из земли, гораздо более чистыми и опрятными, чем серебряные. Ибо они не пропитаны сильным и неприятным запахом ростовщичества, который, подобно ржавчине, с каждым днем все больше пачкает и тускнеет блеск твоего роскошного великолепия. Они не будут каждый день напоминать тебе о календах и новолуниях, которые, будучи сами по себе самыми святыми и священными днями месяцев, из-за ростовщичества становятся самыми ненавистными и проклятыми. Ибо что касается тех, кто предпочитает нести свои товары к брокерам и там закладывать их за деньги, взятые под проценты, чем продавать их наотрез, я не верю, что сам Юпитер Ктесий может уберечь их от нищеты. Им стыдно, видите ли, получать полную цену и стоимость своих товаров; но им не стыдно платить проценты за деньги, которые они заняли под них. А ведь великий и мудрый Перикл приказал сделать то дорогое украшение из чистого золота, весившее около сорока талантов, которым была украшена статуя Минервы, таким образом, чтобы он мог снимать и надевать его по своему желанию; чтобы (говорил он), когда нам понадобятся деньги для покрытия расходов на войну, мы могли взять их и использовать, положив впоследствии на их место другое, не меньшей стоимости. Так мы должны в наших делах, как в осажденном городе, никогда не допускать и не принимать вражеский гарнизон ростовщика, ни терпеть перед своими глазами отдачу наших товаров в вечное рабство; но скорее отсекать от нашего стола то, что ни необходимо, ни полезно, и таким же образом от наших кроватей, наших кушеток и наших обычных расходов, и так сохранять себя свободными и независимыми, в надежде восстановить снова то, что мы сократили, если Фортуна в будущем улыбнется нам.

3. Римские дамы прежде охотно расставались со своими драгоценностями и золотыми украшениями для изготовления чаши, чтобы отправить ее в качестве подношения в храм Аполлона Пифийского в городе Дельфы. А карфагенские матроны собственными руками состригали волосы со своих голов, чтобы сделать канаты для управления своими военными машинами и инструментами, в защиту своего осажденного города. Но мы, как будто нам стыдно быть способными стоять на своих собственных ногах, не будучи поддерживаемыми помощью других, идем и порабощаем себя обязательствами и долгами; тогда как было бы гораздо лучше, ограничивая наше честолюбие и ограничивая его тем, что полезно для нас, мы бы из нашей бесполезной и излишней посуды, которую мы должны были бы либо переплавить, либо продать, построили храм Свободы для себя, наших жен и наших детей. Богиня Диана в городе Эфес дает таким должникам, которые могут прилететь в ее храм, свободу и защиту от их кредиторов; но святилище бережливости и умеренности в расходах, в которое ни один ростовщик не может войти, чтобы вырвать оттуда и унести любого должника в плен, всегда открыто для благоразумных и предоставляет им долгое и широкое пространство радостного и почетного покоя. Ибо как пророчица, которая давала оракулы в храме Пифийского Аполлона, около времени персидских войн, ответила афинянам, что Бог для их безопасности дал им стену из дерева, на которую, покинув свои земли, свой город, свои дома и все свои товары, они прибегли к своим кораблям для сохранения своей свободы; так Бог дает нам стол из дерева, сосуды из земли и одежду из грубой ткани, если мы желаем жить и продолжать в свободе.

ибо как бы быстро они ни бежали, все же ростовщичество настигнет их и обгонит.

Aim not at gilded coaches, steeds of price,

And harness, richly wrought with quaint device;

Возьми лучше первого осла, которого встретишь, или первую вьючную лошадь, которая попадется тебе на пути, и беги от этого жестокого и тиранического врага — ростовщика, который просит у тебя не земли и воды, как прежде делал варварский царь Персии, но — что хуже — касается твоей свободы и ранит твою честь проскрипциями. Если ты не платишь ему, он беспокоит тебя; если у тебя есть чем удовлетворить его, он не примет этого, если не будет на то его желания. Если ты продаешь, он хочет получить твои товары за бесценок или по очень низкой цене; и если ты не хочешь продавать, он заставит тебя к этому; если ты судишься с ним, он говорит тебе о соглашении; если ты клянешься дать ему удовлетворение, он будет властвовать над тобой; если ты идешь в его дом, чтобы поговорить с ним, он закрывает перед тобой дверь; если ты остаешься дома, он всегда стучит в твою дверь и никогда не уйдет от тебя.

4. Какая польза афинянам была от указа Солона, которым он постановил, что тело не должно быть обязано за любой государственный долг? Ибо те, кто должен, находятся в рабстве у всех банкиров, и не у них одних (ибо тогда не было бы большого вреда), но у их собственных рабов, которые горды, наглы, варварски жестоки и возмутительны, и, одним словом, в точности такие, какими Платон описывает дьяволов и огненных палачей, которые в аду мучают души нечестивых. Ибо так эти несчастные ростовщики делают суд, где отправляется правосудие, адом для бедных должников, нападая на одних и грызя их, подобно стервятникам, до самых костей, и

и стоя над другими, которые, подобно стольким Танталам, запрещены ими от вкушения зерна и плодов их собственной земли и питья вина их собственного урожая. И как царь Дарий послал в город Афины своих наместников Датиса и Артаферна с цепями и веревками, чтобы связать пленников, которых они должны были взять; так эти ростовщики, принося в Грецию ящики, полные расписок, векселей и обязательных контрактов, как стольких желез и оков для сковывания бедных преступников, проходят через города, сея в них, по мере того как они проходят, не доброе и полезное семя — как делал прежде Триптолем, когда он проходил через все места, обучая людей сеять зерно — но корни и зерна долгов, которые производят бесконечные труды и невыносимые проценты, конца которым никогда нельзя найти, и которые, проедая свой путь и распространяя свои ростки вокруг, в конце концов заставляют города сгибаться под бременем, пока они не приходят к удушению. Говорят, что зайцы в то же время кормят одного молодого зайчонка, готовы родить и принести другого и зачинают третьего; но проценты этих варварских и нечестивых ростовщиков рождают прежде, чем зачинают. Ибо при самой выдаче своих денег они немедленно просят их назад, забирая их в тот же самый момент, когда они их отдают; и они снова дают в рост то, что берут за пользование тем, что они ранее дали в долг.

Piercing into their entrails with sharp beaks;146

5. Есть поговорка среди мессенцев,

но она может гораздо лучше быть сказана против ростовщиков,

Pylos before Pylos, and Pylos still you’ll find;

Так что они смеются над теми естественными философами, которые утверждают, что ничто не может быть сделано из ничего и из того, что не имеет существования; но у них ростовщичество делается и порождается из того, что ни есть, ни когда-либо было. Они считают взятие на откуп таможен и других общественных податей, которые законы, тем не менее, разрешают, позором и упреком; и все же сами, напротив, вопреки всем законам в мире, заставляют людей платить дань за то, что они дают в долг под проценты; или скорее, если говорить правду, в самом деле отдачи своих денег в рост, низко обманывают своего должника. Ибо бедный должник, который получает меньше, чем он признает в своем обязательстве, ложно и нечестно обманут. И персы действительно считают ложь грехом только во второй степени, но быть в долгу они считают в первой; поскольку ложь часто сопровождает тех, кто должен. Теперь нет во всем мире людей, которые чаще были бы виновны во лжи, чем ростовщики, ни которые практиковали бы больше неверности в своих дневных книгах, в которых они записывают, что они выдали такую сумму денег такому-то лицу, которому они не дали и близко столько. И движущая причина их лжи — чистая алчность, а не нужда или бедность, но ненасытное желание всегда иметь больше, конец которого не является ни приятным, ни полезным для них самих, но губительным и разрушительным для тех, кому они вредят. Ибо они ни возделывают земли, которых лишают своих должников, ни живут в домах, из которых они выселяют их, ни едят за столами, которые они отнимают у них, ни носят одежду, с которой они их раздевают. Но сначала один уничтожается, а затем второй вскоре следует, будучи привлеченным и соблазненным первым. Ибо зло распространяется как лесной пожар, все еще потребляя, и все же все еще увеличиваясь разрушением и разорением тех, кто попадает в него, кого он пожирает одного за другим. И ростовщик, который поддерживает этот огонь, раздувая и разжигая его до разорения стольких людей, не пожинает никакой другой выгоды от него, кроме только того, что он время от времени берет свою книгу счетов и читает в ней, скольких бедных должников он заставил продать то, что у них было, скольких он лишил их земель и средств к существованию, откуда пришли его деньги, которые он всегда крутит, вертит и увеличивает.

Use before use, and use still more you’ll find.

6. Не думайте, что я говорю это из-за какой-либо недоброжелательности или вражды, которую я питал против ростовщиков;

Но моя единственная цель — показать тем, кто так готов брать деньги в рост, сколько стыда и рабства в этом, и как это происходит только от крайней глупости, лени и изнеженности сердца. Ибо если у тебя есть свое, не занимай, так как ты не нуждаешься в этом; и если у тебя ничего нет, не занимай, потому что у тебя не будет никаких средств заплатить. Но давайте рассмотрим одно и другое отдельно. Старший Катон сказал некоему старику, который вел себя плохо: «Друг мой, видя, что старость сама по себе имеет так много зол, зачем ты собираешься добавить к ним упрек и стыд нечестия?» Подобным образом мы можем сказать человеку, угнетенному бедностью: «Поскольку бедность сама по себе имеет так много и так великих страданий, не нагромождай на них муки заимствования и пребывания в долгу». Не отнимай у бедности единственную хорошую вещь, в которой она превосходит богатство, а именно: свободу от задумчивой заботы. Иначе ты подвергнешь себя насмешке общей пословицы, которая говорит,

For never did they drive away

My horses or my kine.147

Ты не можешь вынести бедность, и все же ты собираешься взвалить на себя ростовщика, который является бременем даже для богатого человека невыносимым.

A goat I cannot bear away,

Therefore an ox upon me lay.

Но вы скажете, возможно, как же тогда вы хотите, чтобы я жил? Это вопрос, подходящий для тебя, чтобы задать, у кого есть руки, ноги и голос, кто вкратце человек, чье свойство — любить и быть любимым, делать и получать любезность? Не можешь ли ты учить, воспитывать маленьких детей, быть носильщиком или привратником, путешествовать по морю, служить на корабле? Нет во всем этом ничего более постыдного или ненавистного, чем быть донимаемым настойчивыми криками тех, кто всегда говорит: «Заплати мне, дай мне мои деньги».

7. Рутилий, богатый римлянин, однажды подошел к философу Музонию и прошептал ему на ухо: «Музоний, Юпитер Спаситель, которому вы, философы, претендуете подражать и следовать, не берет денег в рост». Музоний, улыбнувшись, тут же ответил ему: «Но и в долг под проценты он не дает». Ибо этот Рутилий, сам будучи ростовщиком, упрекал другого в том, что тот берет взаймы под проценты. Какая же это была глупая стоическая спесь! К чему было приплетать сюда Юпитера Спасителя, когда он мог бы дать ему то же самое наставление на примерах, которые были привычны и находились перед глазами? Ласточки не влезают в долги, муравьи не берут взаймы под проценты, хотя природа не наделила их ни разумом, ни руками, ни искусством. Но она одарила людей таким изобилием разумения, что они содержат не только себя, но и лошадей, собак, куропаток, зайцев и соек. Почему же ты осуждаешь себя, словно ты менее способен убеждать, чем сойка, более нем, чем куропатка, и более неблагороден, чем собака, раз ты не смог побудить ни одного человека помочь тебе — будь то службой, уговорами, охраной или защитой в бою? Разве ты не видишь, сколько возможностей для пропитания дают тебе земля и море? Послушай также, что говорит Кратет:

Царь Антигон, долгое время не видевший философа Клеанфа, сказал ему: «Ты все еще продолжаешь молоть, о Клеанф?» «Да, государь, — ответил Клеанф, — я все еще мелю, и делаю это, чтобы добыть себе на пропитание и не отступаться от философии». Сколь великим и благородным было мужество этого человека, который, придя от жерновов и квашни, той же рукой, что была занята вращением камня и замешиванием теста, писал о природе богов, луны, звезд и солнца! А ведь мы считаем это рабским трудом.

Here I saw Miccylus the wool to card,

Whilst his wife spun, that they by labor hard

In these hard times might 'scape the hungry jaws

Of famine.

Поэтому, конечно, чтобы быть свободными, мы берем деньги в рост, а ради этого льстим низким и рабским натурам, прислуживаем им, угощаем их, делаем им подарки и платим им жалованье; и делаем мы это не по принуждению бедности (ибо ни один ростовщик не даст денег бедняку), а чтобы удовлетворить свою расточительность. Ибо если бы мы довольствовались тем, что необходимо для человеческой жизни, ростовщики были бы в мире не менее редки, чем кентавры и горгоны. Но роскошь и излишества, породив ювелиров, серебряников, парфюмеров и красильщиков диковинных тканей, породили также и ростовщиков. Ведь мы влезаем в долги не ради хлеба и вина, а ради покупки величественных особняков, многочисленных рабов, породистых мулов, дорогостоящих пиршественных залов, богатых столов и ради всех тех глупых и излишних трат, на которые мы часто идем ради устройства представлений для народа или ради какой-то подобной тщеславной амбиции, от которой мы часто не пожинаем ничего, кроме неблагодарности. Тот же, кто однажды запутался в ростовщичестве, остается должником на всю жизнь, подобно лошади, которая, однажды взяв в рот узду и получив на спину седло, принимает одного всадника за другим. И нет для этих должников никакого способа сбежать на те прекрасные пастбища и луга, которыми они когда-то наслаждались, но бродят они повсюду, подобно тем демонам, о которых упоминает Эмпедокл, изгнанным с небес разгневанными богами.

Подобным же образом такие люди попадают из рук одного ростовщика или банкира в руки другого — то коринфянина, то патрасца, то афинянина, — пока, будучи обманутыми и облапошенными всеми, они наконец не обнаруживают, что растрачены и разорваны ростовщичеством на куски. Ибо как тот, кто упал в грязь, должен либо встать и выбраться из нее, либо лежать на месте, куда упал, ибо, кувыркаясь, поворачиваясь и перекатываясь, он лишь все больше и больше пачкается, так и те, кто лишь меняют кредитора и заставляют переписывать свои имена из книги одного ростовщика в книгу другого, обременяя и запутывая себя новыми процентами, становятся все более и более угнетенными. В этом они походят на людей, страдающих холерой, которые не могут принять никакого лекарства, достаточного для полного исцеления, но постоянно извергают все, что им дают, и тем самым освобождают путь для накопления желчной жидкости. Ибо точно так же эти люди не желают очиститься сразу, но с тяжкими муками и скорбью платят свои проценты в каждое время года, и едва они расплачиваются с одним, как тут же набегает другой, что причиняет им боль и в сердце, и в голове; тогда как им следовало бы позаботиться о том, чтобы полностью освободиться, дабы оставаться свободными и независимыми.

By the sky’s force they’re thrust into the main,

Which to the earth soon spews them back again.

Thence to bright Titan’s orb they’re forced to fly,

And Titan soon remits them to the sky.

8. Ибо теперь я обращаю свою речь к тем, кто более богат, а вместе с тем более изнежен и женоподобен, и чьи рассуждения обычно таковы: «Как же я останусь без слуг, без огня, без дома или места, куда я могу прийти?» Но это то же самое, как если бы человек, страдающий водянкой и раздутый, как бочка, сказал врачу: «Как? Ты хочешь, чтобы я стал стройным, худым и пустым?» А почему бы и нет, если благодаря этому ты обретешь здоровье? Так и лучше тебе остаться без слуг, чем самому стать рабом; и лучше остаться без имущества, чем стать чьей-то собственностью. Прислушайся немного к разговору двух стервятников, как об этом рассказывается в басне. Один из них был охвачен таким сильным приступом рвоты, что сказал: «Кажется, я извергну свои собственные внутренности». На это его товарищ ответил: «Какой от этого будет вред? Ведь ты извергнешь не свои собственные внутренности, а того мертвеца, которого мы пожирали на днях». Так и тот, кто в долгах, продает не свое наследство и не свой дом, а дом ростовщика, который дал ему деньги, которому по закону он передал право и владение ими. «Нет, клянусь Юпитером (скажет он мне), но ведь отец оставил мне это поместье». Верю, охотно верю, но он оставил тебе также свободу и доброе имя, о которых ты должен больше заботиться и быть более осмотрительным. Тот, кто породил тебя, создал твою ногу и твою руку, и все же, если они начнут гнить, ты дашь денег хирургу, чтобы он их отрезал. Калипсо подарила Одиссею одеяние, источающее благоухание бессмертного тела, которое она надела на него как знак и память о любви, которую она к нему питала. Но когда его корабль потерпел крушение и сам он был готов пойти ко дну, не в силах удержаться на воде из-за своего мокрого одеяния, которое тянуло его вниз, он снял его и выбросил, и, опоясав свою обнаженную грудь широкой повязкой,

А впоследствии, когда опасность миновала и его увидели на берегу, он не нуждался ни в пище, ни в одежде. И разве это не настоящий шторм, когда ростовщик спустя некоторое время набрасывается на несчастных должников со словом: «Плати!»

Swam, gazing on the distant shore.148

Эти ветры — проценты, и проценты на проценты, которые накатывают один за другим; и тот, кто ими подавлен и придавлен их тяжестью, не может помочь себе или спастись вплавь, но в конце концов идет ко дну, где и погибает, увлекая за собой своих друзей, которые были залогодателями и поручителями за него.

This having said, the clouds grow thick, the sea

Is troubled, and its raging waves beat high,

Whilst east, south, west winds through the welkin fly.149

Кратет, фиванский философ, поступил совсем иначе; не будучи ничем обязанным и, следовательно, не будучи принуждаемым к уплате никаким кредитором, а лишь устав от забот и хлопот по хозяйству и беспокойства, необходимого для управления своим имуществом, он оставил наследство стоимостью в восемь талантов и, взяв только свой плащ и суму, удалился в философию и бедность. Анаксагор также оставил свои обильные и хорошо устроенные пастбища. Но к чему приводить эти примеры, видя, что лирический поэт Филоксен, будучи одним из тех, кого отправили заселять новый город и новую землю на Сицилии, где ему достался хороший дом и большое богатство, с которыми он мог бы жить в полном довольстве, однако, видя, что в тех краях царят наслаждения, удовольствия и праздность, лишенные каких-либо занятий словесными искусствами, сказал: «Эти блага, клянусь всеми богами, не погубят меня, но я лучше потеряю их». И, немедленно оставив другим долю, которая была отведена ему самому, он снова сел на корабль и вернулся в Афины. В то время как те, кто в долгах, терпят и позволяют себя судить, облагать налогами, делать рабами и обманывать фальшивыми деньгами, питая, подобно царю Финею, неких крылатых гарпий. Ибо эти ростовщики слетаются к ним и вырывают из их рук саму пищу. И у них нет терпения подождать и дождаться сезона; ибо они скупают зерно своих должников до того, как оно поспеет к жатве, договариваются об оливковом масле до того, как созреют оливки, и точно так же — об их винах. «Я хочу, — говорит ростовщик, — по такой-то цене», — и немедленно получает подписанную расписку; а ведь виноград все еще висит на лозе, ожидая восхода Арктура.

ПЛАТОНОВСКИЕ ВОПРОСЫ ПЛУТАРХА.

ВОПРОС I.

Почему Бог повелел Сократу исполнять роль повивальной бабки для других, но запретил ему самому порождать, как он говорит в «Теэтете»?

1. Ибо он никогда не использовал бы имя Бога в такой веселой, шутливой манере, хотя Платон в этой книге заставляет Сократа несколько раз говорить с большим хвастовством и высокомерием, как он делает это сейчас: «Многие, дорогой друг, так настроены по отношению ко мне, что готовы даже укусить меня, когда я предлагаю излечить их от малейшего безумия. Ибо они не хотят верить, что я делаю это из добрых побуждений, потому что они не знают, что ни один Бог не питает недоброжелательства к человеку, и поэтому я не желаю зла никому; но я не могу позволить себе ни лгать, ни скрывать истину». Назвал ли он поэтому свою собственную природу, которая была весьма сильного и плодовитого ума, именем Бога — как говорит Менандр: «Ибо наш разум — это Бог», и как Гераклит: «Человеческий гений — это божество»? Или какая-то божественная причина, или какой-то демон, или кто-то еще внушил Сократу этот способ философствования, благодаря которому, постоянно расспрашивая других, он очищал их от гордыни, заблуждений и невежества, а также от того, чтобы быть обузой как для самих себя, так и для других? Ибо примерно в то время в Греции появилось несколько софистов; этим людям некоторые молодые люди платили огромные суммы денег, за что приобретали твердое мнение о своей учености и мудрости, а также о том, что они являются искусными спорщиками; но этот род споров тратил много времени на пустяковые препирательства, которые не приносили ни чести, ни пользы. Сократ же, используя аргументированную речь в качестве очистительного средства, добивался доверия и авторитета к тому, что говорил, потому что, опровергая других, сам он ничего не утверждал; и он тем скорее располагал к себе людей, что казался скорее ищущим истину вместе с ними, чем отстаивающим свое собственное мнение.

2. Однако, сколь бы полезной вещью ни было суждение, оно сильно страдает от порождения собственных фантазий. Ибо влюбленный ослеплен предметом любви; и ничто из своего собственного не любимо так сильно, как мнение и рассуждение, которое человек породил сам. И распределение детей, которое называют самым справедливым, в отношении рассуждений является самым несправедливым; ибо там человек должен взять свое, а здесь человек должен выбрать лучшее, даже если оно принадлежит другому. Поэтому тот, у кого есть собственные дети, является худшим судьей чужих; ибо верно то, что хорошо сказал софист: «Элейцы были бы самыми подходящими судьями Олимпийских игр, если бы сами элейцы не были участниками состязаний». Так и тот, кто хочет судить о спорах, не может быть справедливым, если он либо сам ищет лавров, либо сам является противником одного из антагонистов. Ибо как греческие военачальники, когда им предстояло решить голосованием, кто вел себя лучше всех, каждый из них голосовал за себя; так и нет среди них ни одного философа, который не поступил бы так же, кроме тех, кто признает, подобно Сократу, что они не могут сказать ничего, что было бы их собственным; и только они являются чистыми, непредвзятыми судьями истины. Ибо как воздух в ушах, если он не спокоен и не лишен шума сам по себе, без всякого звука или жужжания, не воспринимает звуки точно, так и философское суждение в спорах, если оно встревожено и шумно внутри, с трудом постигает то, что говорится снаружи. Ибо наше привычное и врожденное мнение не допустит того, что противоречит ему самому, как доказывает множество сект и партий, из которых философия — если она обращается с ними наилучшим образом — должна признать одну правильной, а все остальные — воюющими с истиной в своих мнениях.

3. Более того, если люди не могут ничего постичь и знать, Бог справедливо запретил Сократу порождение ложных и неустойчивых рассуждений, которые подобны ветряным яйцам, и повелел ему убеждать других, кто был иного мнения. И рассуждение, которое избавляет нас от величайших зол — заблуждения и суетности ума, — является не меньшим благом для нас: «Ибо Бог не даровал этого эскулапам». Не давал Сократ и лекарств для тела; напротив, он очищал ум от тайной порчи. Но если существует какое-либо знание истины, и если истина едина, то тот, кто учится ей у изобретателя, обладает ею в той же мере, что и сам изобретатель. А легче всего достигает истины тот, кто убежден, что у него ее нет; и он выбирает лучшее, точно так же, как тот, у кого нет собственных детей, усыновляет лучшего. Заметьте хорошо, что поэзия, математика, ораторское искусство и софистика, которые являются вещами, запрещенными божеством Сократу для порождения, не имеют никакой ценности; и что относительно единственной мудрости о том, что есть божественное и умопостигаемое (которую Сократ называл достойной любви и выбора ради нее самой), нет ни порождения, ни изобретения человеком, но лишь припоминание. Поэтому Сократ ничему не учил, но, предлагая принципы сомнения, подобно родовым мукам, молодым людям, он возбуждал и в то же время подтверждал врожденные понятия. Это он называл своим искусством повивальной бабки, которое не (как утверждали другие) внешним образом наделяло слушателей разумом, но доказывало, что он врожденный, хотя и несовершенный и запутанный, и нуждающийся в кормилице, чтобы питать и укреплять его.

ВОПРОС II.

Почему он называет Верховного Бога Отцом и Творцом всех вещей?

1. Не потому ли, что он есть (как называет его Гомер) Отец сотворенных богов и людей, а для бессловесных и неодушевленных вещей — творец? Если верить Хрисиппу, то не совсем правильно называть отцом того, кто предоставил семя, хотя оно и происходит из семени. Или он образно назвал творца мира его отцом? В своем «Пире» он называет Федра отцом любовной речи, которую тот представил; и так же в своем «Федре» он называет его «отцом благородных детей», когда тот был поводом для многих превосходных рассуждений о философских материях. Или есть какая-то разница между отцом и творцом? Или между порождением и созиданием? Ибо как то, что порождено, также и создано, но не наоборот; так и тот, кто породил, также и создал, ибо порождение животного есть его созидание. Но работа творца — как строителя, ткача, изготовителя музыкальных инструментов или ваятеля — совершенно отлична и отдельна от своего автора; но принцип и сила породителя внедрены в потомство и содержат его природу, причем потомство является частью, оторванной от породителя. Поскольку, следовательно, мир не похож ни на работу гончара, ни на работу столяра, но в нем есть большая доля жизни и божественности, которую Бог от самого себя передал материи и смешал с ней, Бога можно правильно назвать Отцом мира — поскольку в нем есть жизнь — а также его творцом.

2. И поскольку эти вещи очень близки к мнению Платона, рассмотрите, я прошу вас, не может ли быть в них некоторой вероятности. В то время как мир состоит из двух частей, тела и души, Бог, конечно, не создавал тело; но, когда материя была предоставлена, он сформировал и приспособил ее, связав и ограничив то, что было бесконечным, надлежащими пределами и формами. Но душа, причастная уму, разуму и гармонии, была не только работой Бога, но и частью его; не только созданной им, но и порожденной им.

ВОПРОС III.

В «Государстве» он предполагает, что вселенная, как одна линия, должна быть разрезана на две неравные части; снова он разрезает каждую из этих частей на две в той же пропорции и предполагает, что две первые части составляют два рода вещей: чувственно воспринимаемых и умопостигаемых во вселенной. Первая представляет род умопостигаемых, включая в первом подразделении первоначальные формы или идеи, во втором — математику. Из чувственно воспринимаемых первое подразделение включает твердые тела, второе включает образы и представления о них. Более того, каждому из этих четырех он назначил свою собственную судящую способность: первому — разум, математике — рассудок, чувственно воспринимаемым — веру, образам и подобиям — догадку.

Но что он имеет в виду под «делением вселенной на неравные части»? И какая из частей, умопостигаемая или чувственная, является большей? Ибо в этом он не объяснил себя.

1. На первый взгляд покажется, что чувственная часть является большей. Ибо сущность умопостигаемых, будучи неделимой и во всех отношениях всегда одной и той же, сжата в малое и чистое; но сущность, делимая и пронизывающая тела, составляет чувственную часть. Теперь то, что нематериально, ограничено; но тело в отношении материи бесконечно и неограниченно, и оно становится чувственным только тогда, когда оно определено через причастность к умопостигаемому. Кроме того, поскольку каждое чувственно воспринимаемое имеет много образов, теней и представлений, и из одного и того же оригинала можно сделать несколько копий как природой, так и искусством; поэтому последние должны превосходить первые по количеству, согласно Платону, который делает вещи умопостигаемые образцами или идеями вещей чувственных, подобно оригиналам образов и отражений. Далее, Платон выводит знание идей из тела путем абстракции и отсечения, ведя нас различными шагами в математической дисциплине от арифметики к геометрии, оттуда к астрономии, и ставя гармонию выше их всех. Ибо вещи становятся геометрическими с прибавлением величины к количеству; твердыми — с прибавлением глубины к величине; астрономическими — с прибавлением движения к твердости; гармоническими — с прибавлением звука к движению. Абстрагируйте тогда звук от движущихся тел, движение от твердых тел, глубину от поверхностей, величину от количества, и мы придем к чистым умопостигаемым идеям, которые не имеют различия между собой в отношении одной единственной умопостигаемой сущности. Ибо единица не создает числа, если не соединена бесконечной двоицей; тогда она создает число. И оттуда мы переходим к точкам, оттуда к линиям, от них к поверхностям, глубинам, телам и к качествам тел, так или иначе квалифицированных. Теперь разум — это единственная судящая способность умопостигаемых; а рассудок — это разум в математике, где умопостигаемые появляются как бы в отражении в зеркалах. Но что касается познания тел, то из-за их множества природа дала нам пять сил или различий чувств; и не все тела различаются ими, многие ускользают от чувств из-за своей малости. И хотя каждый из нас состоит из тела и души, все же гегемоническая и интеллектуальная способность мала, будучи скрыта в огромной массе плоти. И то же самое происходит во вселенной в отношении чувственного и умопостигаемого. Ибо умопостигаемые — это принципы телесных вещей, но каждая вещь больше, чем принцип, из которого она произошла.

2. Однако, напротив, некоторые скажут, что, сравнивая чувственное с умопостигаемым, мы в некоторой мере сопоставляем смертное с божественным; ибо Бог находится в умопостигаемом. Кроме того, содержащееся всегда меньше содержащего, и природа вселенной содержит чувственное в умопостигаемом. Ибо Бог, поместив душу в середину, распространил ее через все и покрыл ее со всех сторон телами. Душа невидима и не может быть воспринята ни одним из чувств, как говорит Платон в своей книге «Законы»; поэтому каждый человек должен умереть, но мир никогда не умрет. Ибо смертность и разложение окружают каждую из наших жизненных способностей. В мире дело обстоит совсем иначе; ибо телесная часть, удерживаемая в середине более благородным и неизменным принципом, всегда сохраняется. И тело называют лишенным частей и неделимым из-за его миниатюрности; но то, что бестелесно и умопостигаемо, таково, будучи простым и искренним, и лишенным всякой твердости и различия. Кроме того, было бы глупо думать судить о бестелесных вещах по телесным. Настоящее, или «сейчас», говорят, не имеет частей и неделимо, поскольку оно везде, и никакая часть мира не лишена его. Но все аффекты и действия, и все разложения и порождения в мире содержатся этим «сейчас». Но ум является судьей только того, что умопостигаемо, как зрение — света, из-за его простоты и подобия. Но тела, имея различные различия и разнообразия, постигаются, одни — одной судящей способностью, другие — другой, как разными органами. И все же нехорошо поступают те, кто презирает умопостигаемую и интеллектуальную способность в нас; ибо, будучи великой, она постигает все чувственное и достигает вещей божественных. Самое важное он сам учит в своем «Пире», где он показывает нам, как мы должны использовать любовные дела, обращая наши умы от чувственных благ к вещам, постижимым только разумом, что мы не должны быть порабощены красотой любого тела, занятия или учения, но, отбросив такую малодушность, должны обратиться к бескрайнему океану красоты.

ВОПРОС IV.

Почему, хотя Платон всегда говорит, что душа древнее тела и что она является причиной и принципом его возникновения, он также говорит, что ни душа не могла бы существовать без тела, ни разум без души, но душа — в теле, а разум — в душе? Ибо так тело будет казаться существующим и не существующим, потому что оно и существует с душой, и порождено душой.

Возможно, верно то, что мы часто говорили: а именно, что душа без разума и тело без формы взаимно всегда сосуществовали, и ни у одного из них не было порождения или начала. Но после того, как душа причастилась разума и гармонии и, став через согласие мудрой, произвела изменение в материи, и, будучи сильнее движений другой, она привлекла и обратила эти движения к себе. Так тело мира взяло свое начало от души и стало соразмерным и подобным ей. Ибо душа не создала природу тела из самой себя или из ничего; но она создала упорядоченное и податливое тело из одного беспорядочного и бесформенного. Точно так же, если бы кто-то сказал, что сила семени находится в теле, и все же тело фигового дерева или оливкового дерева было сделано из семени, он был бы не очень далек от истины; ибо тело, его врожденное движение и мутация, происходящие из семени, выросли и стали тем, что есть. Так, когда бесформенная и неопределенная материя была однажды сформирована пребывающей душой, она получила такую форму и расположение.