«Пословицы и их уроки»

«Золото Тулузы» — еще одна из тех пословиц, в которых чувство людей о Боге, поистине правящем и судящем землю, нашло свое воплощение. Консул К. С. Цепион взял город Тулузу актом более чем обычного вероломства и предательства; и завладел огромными запасами богатства, хранившимися в храмах галльских божеств. С этого дня он был так преследуем бедствиями, все самые крайние беды и катастрофы, весь позор и бесчестие так густо падали на него самого и всех, кто был его, и так прослеживались моральным инстинктом человечества к этой проклятой вещи, которую он сделал своей, что любые нечестивые доходы, фатальные для их владельца, приобретали это имя; и о таком человеке говорили бы: «У него золото Тулузы».

Другая пословица, которая в английском языке превратилась в следующую сентенцию: «Многое может случиться между чашей и губами», доходит до нас от греков, имея очень поразительную историю, связанную с ней: хозяин обращался с крайней жестокостью со своими рабами, которые были заняты посадкой и иным обустройством виноградника для него; пока, наконец, один из них, самый обиженный, не предсказал, что за эту его жестокость он никогда не будет пить его вина. Когда первый сбор винограда был завершен, он приказал этому рабу наполнить кубок для него, который, взяв в руку, он в то же время упрекнул его в неисполнении его пророчества. Другой ответил словами, которые с тех пор стали пословичными: как он говорил, поспешно принесли известие об огромном диком кабане, который опустошал виноградник. Поставив нетронутый кубок, хозяин вышел навстречу дикому кабану и был убит в схватке, и таким образом возникла пословица: «Многое находит место между чашей и губой».

Шотландская пословица «Тот, кто изобрел Деву, первым испытал ее» не совсем недостойна стоять в одном ряду с этими. Она намекает на хорошо известный исторический факт, что регент Мортон, изобретатель нового орудия смерти под названием «Дева», был сам первым, на ком было произведено его испытание. Люди чувствовали, используя язык латинского поэта, что «нет закона более справедливого, чем то, чтобы творцы смерти погибали от своего собственного искусства», и воплотили свое чувство этого в пословице.

Памятные слова выдающихся людей часто не будут умирать в произнесении, а переходить из уст в уста, будучи все еще повторяемыми с самодовольством, пока, наконец, они не получили свое принятие в великую семью национальных пословиц. Гномы становятся пословицами. Таковы были гномы или изречения Семи Мудрецов Греции, предполагая, что они были действительно их, а не приписаны им только после того, как они получили всеобщее хождение и принятие. Так же и изречение, приписываемое Александру Великому, вполне могло возникнуть по случаю и при обстоятельствах, к которым обычно приписывается его рождение. Когда некоторые из его офицеров докладывали ему с некоторым смятением о бесчисленных множествах персидских полчищ, которые наступали, чтобы напасть на него, юный македонский герой заставил замолчать их и их опасения ответом: «Один мясник не боится многих овец»; не применяя здесь старую пословицу, а создавая новую, и такую, которая восхитительно выражает уверенность, которую он чувствовал в неизмеримом превосходстве эллинского над варварским человеком; — и это слово, будучи однажды пущенным в ход им, с тех пор жило, и это потому, что случаев было так много, в которых слово, подобное этому, находило бы свое применение.

И, пользуясь случаем от этой королевской пословицы, позвольте мне просто заметить мимоходом, что было бы большой ошибкой предполагать, хотя эта ошибка отнюдь не является редкой, что, поскольку пословицы популярны, они поэтому изначально возникли из лона народа. То, что было настояно в моей первой лекции об их популярности, вовсе не предназначалось в этом смысле; и здравый смысл, остроумие, мудрость, правильное чувство, которые являются их преобладающими характеристиками, одинаково противоречат любому такому предположению. Они проистекают скорее из здорового ядра нации, будь то на высоком месте или на низком; и, безусловно, стоит отметить, какая большая доля тех, с рождением которых мы знакомы, обязана своим существованием первым людям своего времени, своим философам, своим принцам и своим королям; как было бы нетрудно показать. И действительно, зло в пословицах свидетельствует об этом ничуть не меньше, чем добро. Таким образом, многие пословицы почти на всех современных языках, выражающие презрение к «злодею», сами по себе достаточны, чтобы показать, что по большей части они очень далеки от того, чтобы иметь свое рождение совсем в нижних слоях общества, но отражают гораздо чаще предрассудки и страсти тех, кто выше в социальной лестнице.

Позвольте мне привести еще один пример пословиц, которые таким образом выросли из инцидента, которые содержат намек на него и являются только тогда совершенно понятными, когда известен сам инцидент. Это испанская пословица: «Пусть то, что потеряно, будет для Бога»; история рождения которой дана ведущим испанским комментатором пословиц своего народа: — Отец семейства, составляя завещание и распоряжаясь своим имуществом на смертном одре, распорядился относительно определенной коровы, которая заблудилась и уже долгое время отсутствовала, что, если она будет найдена, она должна быть для его детей, если иначе — для Бога: и отсюда возникла пословица «Пусть то, что потеряно, будет для Бога». Поговорка была не из тех, чтобы дать ей умереть; она обнажала с чересчур тонким мастерством некоторые из самых тонких предательств человеческого сердца; ибо, действительно, всякий раз, когда люди хотят дать Богу только своих хромых и слепых, то, что не стоит им ничего, то, от чего они не надеются на добро, никакой прибыли, никакого удовольствия для себя, что они говорят в своих сердцах, как не то, что этот человек сказал открыто: «Пусть то, что потеряно, будет для Бога».

Этот предмет рождения пословиц, которого я так слегка коснулся, является тем не менее тем, о котором были написаны целые тома. Те, кто занимался этим, стремились проследить исторически обстоятельства, из которых возникли различные пословицы и которым они обязаны своим существованием; чтобы таким образом по аналогии с ними мы могли осознать для себя возникновение других, чьи истоки лежат вне нашего видения, неясные и неизвестные. Никто не будет отрицать интерес этого предмета: не может не быть наиболее интересным присутствовать таким образом при рождении поговорки, которая жила и удерживала свои позиции в мире, и не переставала, со дня, когда она была впервые произнесена, быть в большей или меньшей степени духовной или интеллектуальной силой среди людей. Тем не менее случаи, когда это возможно, чрезвычайно редки по сравнению с гораздо большим числом, где первое рождение скрыто, как почти все рождение, в тайне и неясности. И действительно, едва ли могло быть иначе. Подавляющее большинство пословиц — это подкидыши, более счастливые подкидыши остроумия нации, которые коллективная нация отказалась дать погибнуть, взяла и приняла как свои собственные. Но все же, как и должно быть в случае с подкидышами, они по большей части не могут дать никакого внятного отчета о себе. Они пробивают себе путь, полагаясь на свои собственные достоинства, а не на достоинства своих родителей и авторов; которых они забыли; и которые, кажется, в равной степени забыли их, или, во всяком случае, не смогли заявить на них права. Нередко также, когда история была дана, чтобы объяснить возникновение пословицы, это должно оставаться вопросом, открытым для больших сомнений, не была ли история впоследствии придумана для пословицы, скорее чем пословица действительно возникла из истории.

Пословица, таким образом, имевшая свое возникновение из жизни, как бы часто ни было невозможно проследить это возникновение, будет постоянно возвращаться к жизни снова; она будет подтверждать свой собственный практический характер частотой, с которой она будет представляться для использования, и будет фактически использована в серьезных и важных случаях; бросая свой вес на одну чашу весов или другую в какой-то критический момент, а иногда с решающим эффектом. Я почти не сомневаюсь, что при достаточных знаниях можно было бы собрать большую коллекцию примеров, в которых в значимые моменты пословица играла свою роль и, возможно, очень часто помогала привести к исходам, важность которых все признали бы.

В этом аспекте, как будучи использованной в великий критический момент и как часть морального влияния, оказанного по этому случаю для достижения великого результата, ни одна пословица человека не может сравниться с той, которую Господь использовал, когда Он встретил своего будущего Апостола, но в это время его гонителя, на пути, и предупредил его о бесплодности и глупости дальнейшего сопротивления силе, которая должна победить его, и с еще большим вредом для него самого, в конце: «Трудно тебе идти против рожна» (Деяния xxvi. 14). Не всегда замечается, но все же это добавляет много к уместности использования этой пословицы по этому великому случаю, что она уже, даже в том языческом мире, к которому она изначально принадлежала, преимущественно использовалась, чтобы отметить безумие стремления со стороны человека против высшей силы богов; ибо так мы находим ее в главных отрывках языческой древности, в которых она встречается.

Я должен взять вторую иллюстрацию моего утверждения из очень другого квартала, переходя одним шагом от царства небесного к царству ада и находя свой пример там. Нам говорят, что когда Екатерина Медичи желала преодолеть колебания своего сына Карла Девятого и получить от него согласие на резню, впоследствии известную как Варфоломеевская ночь, она убеждала его с эффектом пословицей, которую она привезла с собой из своей собственной земли, и, безусловно, одной из самых удобных максим для тиранов, которая когда-либо была создана: «Иногда милосердие — это жестокость, а жестокость — милосердие».

Поздняя французская история поставляет другую и более приятную иллюстрацию. При осаде Дуэ Людовик Четырнадцатый оказался со своей свитой неожиданно под тяжелым обстрелом из осажденного города. Я не верю, что Людовику не хватало личного мужества, однако, в соответствии с мольбами большинства тех, кто был вокруг него, которые настаивали, что он не должен подвергать опасности столь важную жизнь, он собирался, несколько не по-солдатски и не по-королевски, немедленно отступить; когда М. де Шарост, приблизившись к нему, прошептал известную французскую пословицу ему на ухо: «Вино разлито; его нужно выпить». Король оставался под огнем врага подходящий период, и говорят, что с тех пор он держал в большем почете, чем прежде, советника, который этим словом спас его от непристойного отступления. Пусть этого о рождении пословиц, с фактическим использованием, которое было сделано из них, на данный момент будет достаточно.

Сноски

[22] Так обстоит дело, я полагаю, с «Bos lassus fortius figit pedem» (Усталый вол тверже ставит ногу); пословица, которой он предупреждает младшего Августина не провоцировать состязание с ним, усталым, но поэтому более грозным антагонистом.

[23] Oblitus veteris proverbii: mendaces memores esse oportere (Забыв старую пословицу: лжецы должны иметь хорошую память). Позвольте мне процитировать здесь превосходное раскрытие Фуллером этой пословицы: «Память у лжеца — это не более чем необходимость. Ибо, во-первых, ложь трудно запомнить, потому что ее много, тогда как истина — только одна: во-вторых, потому что ложь, сказанная мимоходом, оставляет мало следов и прочного закрепления в памяти говорящего, но отпечатывается глубже в слушателях, которые обращают больше внимания из-за невероятности и уродства ее; и человек запомнит вид монстра дольше, чем вид красивого тела. Отсюда происходит то, что когда лжец забывается, его слушатели напоминают ему о лжи и ловят его на ней».

[24] Квинтилиан, Inst. l. 4.

[25] Comes facundus in viâ pro vehiculo est (Красноречивый спутник в пути — все равно что повозка).

[26] Кембл, «Соломон и Сатурн», стр. 56.

[27] Келли, в предисловии к своему очень полезному сборнику шотландских пословиц, описывает свое собственное разочарование при совершении именно такого открытия, как это.

[28] Страницы превосходного «Notes and Queries», несомненно, были бы открыты для получения таких, и в них они могли бы быть безопасно собраны. Что существуют такие пословицы, чтобы вознаградить того, кто должен был бы тщательно следить за ними, обильно доказывается огромным дополнением, которое, как я буду иметь случай упомянуть далее, испанский ученый смог сделать к собранным пословицам, столь многочисленным прежде, Испании. Не недостает и других указаний такого же рода. Таким образом, редактор далеко не лучшего современного сборника немецких пословиц записывает эту, найденную, как он утверждает, ни в одном предшествующем сборнике, и им самим никогда не слышанную, кроме как однажды, и тогда из уст престарелого мирянина-служителя монастыря в Шварцвальде: «Обидь одного монаха, и полы всех ряс затрепещут до самого Рима» (Beleidigestu einen Münch, so knappen alle Kuttenzipfel bis nach Rom); и все же кто может сомневаться, что мы имеем здесь подлинную пословицу, и превосходно выражающую общее дело, которое весь монашеский орден, несмотря на свои внутренние разногласия, делал всегда, когда подвергался нападению извне, друг с другом? Очень легко быть обманутым в таком деле, и нужно быть готовым часто быть таковым; но следующую, которая в ходу в Ирландии, я никогда не видел в печати: «Человек на дамбе всегда хорошо бросает»; наблюдатель за игрой в херлинг, сидящий праздно на стене, всегда воображает, что он мог бы улучшить удары реальных игроков, и, если вы будете слушать его, сыграл бы игру намного лучше, чем они; пословица достаточно широкого применения.

[29] Φθείρουσιν ἤθη χρήσθ’ ὁμιλίαι κακαί (Худые сообщества развращают добрые нравы).

[30] Αἱ Ἰβύκου γέρανοι (Журавли Ивика).

[31] Aurum Tolosanum (Золото Тулузы); см. К. Меривейл, «Падение Римской республики», стр. 63.

[32] Πολλὰ μεταξύ πέλει κύλικος καὶ χείλεος ἄκρου (Многое может случиться между чашей и краем губ). Латинская форма пословицы, «Inter os et offam» (Между ртом и куском), не приспособится к этой истории.

[33] Рассказ Ливия о «Cantherium in fossâ» (Кляча в канаве) и о том, как она стала деревенской пословицей в Италии (23, 47), является примером, где очень трудно поверить в происхождение, которое было приписано поговорке. См. Латинские синонимы Дёдерлейна, т. 4, стр. 289.

[34] Σκληρόν σοι πρὸς κέντρα λακτίζειν (Трудно тебе идти против рожна).

[35] Эсхил, «Прометей прикованный», 322; Еврипид, «Вакханки», 795; Пиндар, «Пифийские оды», 2. 94–96. Образ, конечно, упрямого вола, который, будучи побуждаемым идти вперед, брыкается против остроконечного железного стрекала и, уже раненый, таким образом только ранит себя еще больше.

[36] Le vin est versé; il faut le boire (Вино разлито; его нужно выпить).

ЛЕКЦИЯ III. СРАВНЕНИЕ ПОСЛОВИЦ РАЗНЫХ НАРОДОВ.

«Гений, остроумие и дух народа обнаруживаются в его пословицах», — это избитое замечание лорда Бэкона; хотя, действительно, избитое только из-за своей истинности. «В них», — было сказано далее, — «можно найти неисчерпаемый источник драгоценных документов в отношении внутренней истории, нравов, мнений, верований, обычаев людей, среди которых они имели свое хождение». Давайте подвергнем эти утверждения проверке и посмотрим, насколько в пословицах этого или того народа их сокровенное сердце говорит нам; насколько сравнение пословиц одного народа с пословицами других может быть сделано поучительным для нас; что это сравнение скажет нам по отдельности о каждом. Я попрошу только об одном, прежде чем мы приступим к предмету, что если я потерплю здесь неудачу в выявлении чего-либо сильно характерного, если пословицы, рассматриваемые с этой точки зрения, не покажутся вам раскрывающими какие-либо истинные секреты национальной жизни, вы не будете поэтому сомневаться в тех утверждениях, с которых началась моя лекция; или предполагать, что эти документы не выдали бы свой секрет, если бы их правильно спросили; но только верьте, что тест был применен неумело; или, если хотите, что мои краткие пределы не позволили мне сделать ясным то, в чем при большем пространстве я мог бы не полностью потерпеть неудачу.

Я очень хорошо осознаю, что, следуя по этому пути, человек всегда подвержен самообману, введению в заблуждение других, выбирая и приводя такие пословицы, которые соответствуют предвзятой теории, пропуская те, которые противоречили бы ей. Вполне допуская, что существует такая опасность, которую необходимо остерегаться, а также что существует множество этих поговорок, которые нельзя заставить иллюстрировать различие, ибо они покоятся на широком фундаменте универсальной человечности, лежащем в основе и глубже того, что является специфическим и национальным, я все же убежден, что остается достаточно, и таких, которые могут быть приведены с полным добросовестным намерением, чтобы подтвердить эти утверждения; я убежден, что мы можем узнать из пословиц, бытующих среди народа, что ближе и дороже всего их сердцам, аспекты, под которыми они созерцают жизнь, как честь и бесчестие распределяются среди них, что является доброй, что злой молвой в их глазах, с очень многим другим, что никогда не может быть бесполезным знать.

Начнем, значит, с пословиц Греции. То, что больше всего поражает в изучении их, и что, чем больше они изучаются, тем больше наполняет вдумчивого студента удивлением, — это доказательство, которое они дают о пропитывании насквозь всей нации самым интимным знанием своей собственной мифологии, истории и поэзии. Бесконечное множество легких и тонких намеков на легенды их богов и героев, на более ранние инциденты их собственной истории, на гомеровское повествование, деликатные боковые взгляды на все это, которые греческие пословицы постоянно воплощают, предполагают знакомство, действительно фамильярность, со всем этим с их стороны, среди которых они имели хождение, что почти превосходит веру. Во многих и самых важных отношениях греческие пословицы, рассматриваемые как целое, уступают пословицам многих народов современного христианского мира. В этом нет ничего удивительного; христианство сделало бы мало для мира, доказало бы свою неэффективность для возвышения, очищения и углубления жизни человека, если бы было иначе. Но, при всем этом, как свидетельствуя о высоком интеллектуальном обучении людей, которые использовали их, о культуре, не ограниченной определенными классами, но которая должна была быть распространена через всю нацию, никакой другой сборник не может выдержать отдаленного сравнения с этим.

Roman proverbs.

Совершенно иначе обстоит дело с римскими пословицами. Эти, подлинно римские, плод их собственной почвы, очень далеко уступают по количеству греческим, как и следовало ожидать от гораздо менее тонкого и менее плодородного гения народа. Едва ли какие-либо из них являются легендарными или мифологическими; что опять же согласуется с фактом, что итальянский пантеон был очень скудно населен по сравнению с греческим. Очень немногие имеют много поэзии в себе, или какую-либо очень редкую деликатность или утонченность чувства. В отношении любви, действительно, не только римские, но греческие и римские одинаково, неизмеримо уступают тем, которые многие современные народы могли бы предоставить. Таким образом, пословицу такой религиозной глубины и красоты, как наша собственная, «Браки совершаются на небесах», было бы совершенно невозможно произвести всей языческой древности, или даже отдаленно приблизиться к ней.

В изложении не любви, а дружбы, и требований, которые она предъявляет, благословений, которые она приносит, проявляется вся глубина и нежность, которые они могут иметь. Это, действительно, как было справедливо замечено, следовало ожидать, видя, насколько более высокий идеал этого существовал, чем того, полное осуществление которого было зарезервировано для современного христианского мира. Тем не менее римские пословицы не лишены других существенных достоинств своих собственных. Энергичное моральное чувство говорит во многих; и даже когда это не так заметно, они часто носят совершенно старый римский аспект; будучи деловыми и практическими, бережливыми и суровыми, мудрыми изречениями, которые старший Катон должен был любить, которые должны были быть часто на его устах; в то время как в числе тех, которые относятся к земледелию, они несут единственное свидетельство тому сильному и живому интересу к сельскохозяйственным занятиям, который был столь замечательной чертой в старой итальянской жизни.

Number of Spanish proverbs.

Невозможно будет пройти даже этот самый поспешный обзор более чем двух или трех современных семейств пословиц. Давайте обратимся сначала к пословицам Испании. Я ставлю их в самый передний ряд, потому что испанская литература, бедная во многих провинциях, в которых другие литературы богаты, вероятно, богаче в этой провинции, чем любая другая в мире, безусловно, чем любая другая в западном мире; и это я был бы склонен верить, как в отношении количества, так и качества. В отношении количества, само число испанских пословиц поразительно. Сборник, который я использовал при подготовке этих лекций, содержит от семи до восьми тысяч, и все же не содержит всех; ибо я искал в нем тщетно несколько, с которыми из других источников я стал знаком. Более того, он должен быть очень далек от исчерпания всего запаса, видя, что существует рукописный сборник, собранный выдающимся испанским ученым, в котором пословицы достигли почти невероятного количества от двадцати пяти до тридцати тысяч.

Spanish characteristics.

И в отношении их качества, нужно только вспомнить некоторые из тех, столь богатых юмором, столь двойным смыслом с домашним здравым смыслом, которыми оруженосец в «Дон Кихоте» украшает свою речь; будучи зачастую действительно не бахромой и каймой, а главной основой и текстурой ее: и тогда, если мы предположим, что остальные не совсем не похожи на эти, мы, я думаю, почувствуем, что было бы трудно оценить их выше, чем они того заслуживают. И некоторые в более возвышенном ключе; ибо принимая, как мы имеем право делать, Сервантеса самого как истинного выразителя испанского характера, мы были бы готовы проследить в пословицах Испании серьезную вдумчивость, величественный юмор, найти их дышащими самим духом рыцарства и чести, и действительно свободы тоже; — ибо в Испании, как и во всей Европе, именно деспотизм, а не свобода, является новым. И мы не разочарованы в этих наших ожиданиях. Как в высшей степени рыцарственно, например, следующее: «Белые руки не могут причинить вреда». Какой величественный юмор скрывается в этом: «Осел хорошо знает, в чье лицо он ревет». Какая величественная апатия, как гордо смотрит бедствие в лицо, говорит в наставлении, которое содержит это: «Когда ты видишь свой дом в огне, подойди и погрейся у него»; какой дух свободы, который отказывается быть ущемленным даже самыми высокими, воплощен в другом: «Король идет так далеко, как он может, а не так далеко, как он хотел бы»; какая кастильская гордость в следующем: «Каждый мирянин в Кастилии мог бы сделать короля, каждый клерк — папу». Презрение испанца к своим полуостровным соседям находит свое эмфатическое выражение в другом: «Забери у испанца все его хорошие качества, и останется португалец».

Мы можем также, я думаю, заметить, как нация будет время от времени в своих пословицах предаваться тонкой иронии над самой собой и показывать, что она прекрасно осознает свои собственные слабости, глупости и ошибки. Это испанцы должны быть допущены делать в своей пословице: «Помощь из Испании — либо поздно, либо никогда». Как бы широко и уверенно ни обещалась, эта помощь из Испании либо не прибывает вовсе, либо прибывает только после того, как возможность, в которой она могла бы послужить, прошла. Конечно, любой, кто читает депеши Великого Капитана Англии во время Пиренейской войны, найдет почти на каждой странице их то, что обильно оправдывает эту пословицу, признает, что те, кто сделал ее, прочитали себя правильно и не могли бы обозначить нарушенные обязательства, невыполненные обещания помощи, запоздалую и, таким образом, неэффективную помощь, более счастливым названием, чем «Помощь из Испании». И затем опять какой страшный проблеск тех кровных распрей, которые, однажды начавшись, кажутся, как будто они никогда не могут закончиться, кровь касается крови, и насилие вечно провоцирует подобное, имеем мы в следующем: «Убей, и ты будешь убит, и они убьют того, кто убьет тебя». Мы можем быть благодарны, что у нас в Англии, по крайней мере, насколько я знаю, нет чувств, параллельных этим, воплощенных как постоянные убеждения национального ума.

Итальянцы также в высшей степени богаты пословицами; и все же, если когда-либо я был искушен отречься или серьезно изменить то, что я буду иметь случай позже утверждать в отношении более благородной жизни и духа как преобладающих в пословицах, это было после изучения некоторого итальянского сборника. «Итальянские пословицы», — было сказано не без слишком большого основания, хотя, возможно, также со слишком большой строгостью, — «приняли оттенок от их глубокого и политического гения, и их мудрость кажется полностью сконцентрированной в их личных интересах. Я думаю, каждая десятая пословица в итальянском сборнике — это какая-то циничная или какая-то эгоистичная максима, книга мира для мирских людей». Конечно, многие из них достаточно проницательны, и только слишком проницательны; «нелюбезны», внушающие всеобщее подозрение, учащие искать везде врага, ожидать, как говорили греки, скорпиона под каждым камнем, прославляющие хитрость и коварство как истинных проводников и единственных безопасных лидеров через запутанный лабиринт жизни, и в целом кажущиеся продиктованными самим духом самого Макиавелли.

Proverbs on revenge.

И хуже этого — прославление мести, которое говорит во многих из них. Я не знаю ничего подобного, рассчитанного на то, чтобы дать человеку более содрогающее чувство ужаса, чем серия, которая могла бы быть собрана итальянских пословиц по этому вопросу; особенно когда мы берем их с комментарием, который поставляет итальянская история, и который показывает их не пустыми словами, а глубочайшими высказываниями сердца нации. Нет никаких сомнений в них о праве принимать столь смертельного гостя в грудь; напротив, одна из них, превознося сладость мести, объявляет: «Месть — это кусок для Бога». Нет ничего в них (было бы гораздо лучше, если бы было), слепой и безрассудной страсти, но скорее дух преднамеренного расчета, который заставляет кровь стынуть. Таким образом, одна дает этот совет: «Жди времени и места, чтобы совершить свою месть, ибо она никогда не делается хорошо в спешке»; в то время как другая провозглашает бессмертие ненависти, которую никакие промежутки времени не смогли ослабить: «Месть столетней давности все еще имеет свои молочные зубы». Мы можем быть благодарны, что у нас в Англии, по крайней мере, насколько я знаю, нет чувств, параллельных этим, воплощенных как постоянные убеждения национального ума.

Как любопытно опять же признание, которое говорит в другой итальянской пословице, что поддержание римской системы и изучение Священного Писания не могут идти вместе. Это: «С Евангелием человек становится еретиком». Без сомнения, с изучением Слова Божьего человек становится еретиком, в итальянском смысле слова; и поэтому только благоразумно сделано ставить все препятствия на пути этого изучения, назначать три года и четыре года тюремного заключения с каторжными работами тем, кто осмелится прочитать его; однако, конечно, это не мало примечательно, что такое признание должно было воплотиться в популярных высказываниях нации.

Italian proverbs.

Но хотя должно быть свободно признано, что обвинения, выдвинутые только что против итальянских пословиц, достаточно подтверждаются слишком многими, они не все должны быть включены в общий позор. Очень многие есть не просто деликатной утонченности красоты, как эта, выражающая свободу в отношении «твоего» и «моего», которая будет существовать между истинными друзьями: «Друзья связывают свои кошельки паутиной»; тонкой мудрости, которая не выродилась в хитрость и обман; но также более благородного клейма; честь и честность, прямота и порядочность имеют здесь свои похвалы тоже, и не редко провозглашаются в конце концов более чем равными всей хитрости и обману. Как превосходно в этом смысле следующее: «Для честного человека половины его ума достаточно, целого слишком мало для мошенника»; пути, то есть, истины и порядочности настолько просты и ясны, что небольшого ума обильно достаточно для тех, кто ходит в них; пути лжи и мошенничества настолько запутанны и перепутаны, что рано или поздно весь ум самого умного мошенника не спасет его от запутывания в них. Как часто и как чудесно это находило свое подтверждение в жизнях злых людей; так верно, чтобы использовать другую пословицу и очень глубокую из того же квартала, что «Дьявол хитер, но ткет грубую ткань».

Далее, какое описание Египта в его нынешнем состоянии или, если уж на то пошло, Востока в целом могло бы так глубоко погрузить нас в его нравственное состояние, могло бы заставить нас понять всё то, во что долгие века угнетения и дурного правления превратили его и его народ? Что могло бы сделать это столь же эффективно, как собрание арабских пословиц, бытующих в Египте, которые собрал путешественник Буркхардт и которые после его смерти были опубликованы под его именем? В других книгах авторы описывают современных египтян, но здесь они бессознательно описывают самих себя. Эгоизм, полное отсутствие гражданского духа, раболепие, которое больше не прокрадывается в поступки людей с внутренним стыдом, а смело провозглашает себя признанным законом их жизни, чувство угнетения со стороны сильных, незащищенность слабых и, в целом, весь характер жизни, как внешней, так и внутренней — бедной, низкой, убогой и подлой, лишь с редкими, едва уловимыми проблесками той романтики, которую обычно приписывают Востоку; всё это, по мере того как мы изучаем эти документы, встает перед нами в самых правдивых, хотя и самых болезненных очертаниях.

Таким образом, только в стране, где правители, сами будучи порочными, чувствуют в любом добре своего инстинктивного врага и потому сами питают к нему инстинктивную враждебность, где они наказывают, но никогда не вознаграждают, где остаться незамеченным ими — высшая амбиция тех, кто находится под их игом, — ни в какой другой стране не могла бы родиться такая пословица, как следующая: «Не делай добра, и не встретишь зла». Какое твердое убеждение в том, что зло, а не добро, является верховным владыкой мира, должно было укорениться в душах людей, прежде чем такие слова (я не знаю более печальных) могли сорваться с их уст.

Irish proverb.

Я совершил широкий круг по разным народам; пословицей народа, более близкого нам, я должен завершить эту часть темы. Это одна, и весьма характерная пословица, которую поэт Спенсер, долго живший в Ирландии, упоминает как бытовавшую в его время среди ирландцев; в ней содержалось их предложение службы своим местным вождям с указанием того, чего они ожидали взамен: «Трать меня и защищай меня». Их лидеры во все времена слишком буквально понимали их в отношении первой половины пословицы и не упускали случая расточительно «тратить» их; хотя их обязательства «защищать» заканчивались ровно так, как всегда заканчиваются все обещания со стороны других защищать людей от тех бед, от которых никто не может защитить их, кроме них самих.

Другие семейства пословиц могли бы рассказать свою историю, раскрыть свою тайну, но я не должен пытаться исследовать их дальше с этой точки зрения. Я предпочел бы теперь обратить ваше внимание на то, что даже там, где они не исходят — а они не могут исходить все — из самого центра сердца народа, и не открывают нам самые сокровенные вещи, которые там находятся, а пребывают скорее на поверхности вещей, в этом случае они также часто имеют местные или национальные черты, изучение и прослеживание которых может оказаться как любопытным, так и поучительным. О скольких, например, мы можем заметить, как они облекаются во внешнюю форму и вид, заимствованные из или подсказанные своеобразным пейзажем, обстоятельствами или историей их родной земли; так что они вряд ли могли бы возникнуть, по крайней мере не в том виде, который они носят сейчас, где-либо еще. Так, наша собственная пословица «Коси сено, пока светит солнце» — истинно английская, и могла родиться только под такими переменчивыми небесами, как наши, — во всяком случае, не в тех южных краях, где, по крайней мере летом, солнце светит всегда. Точно так же существует прекрасная корнуоллская пословица в отношении упрямых глупцов, которые не принимают советов, кроме как от бедствий, которые разбиваются о препятствия, которых при небольшой осмотрительности и дальновидности могли бы легко избежать. Она гласит: «Кто не хочет подчиняться рулю, должен подчиниться скале». Она сразу переносит нас на какое-то скалистое и усеянное обломками кораблекрушений побережье; мы чувствуем, что она никогда не могла бы стать пословицей народа, живущего в глубине материка. И эта: «Не говори по-арабски в доме мавра» — то есть, потому что там твое несовершенное знание будет сразу обнаружено, — мы бы уверенно назвали испанской, где бы мы ее ни встретили. Так же и путешественник, имеющий хоть какой-то опыт в сочинении испанских проповедей и испанских олий, не ошибся бы в отношении следующего: «Проповедь без Августина — что рагу без бекона». Немецкие пословицы. Так, «Большая и пустая, как Гейдельбергская бочка» могла иметь свой дом только в Германии; этот огромный сосуд, известный как Гейдельбергская бочка, построенный для вмещения почти 300 000 фляг, стоит пустым уже сотни лет. Что касается следующего: «Не каждый приходской священник может носить туфли доктора Лютера», мы не могли бы сомневаться, к какому народу она относится. И эта: «Мир — это падаль, а те, кто собирается вокруг нее — собаки», ясно провозглашает себя принадлежащей к тем восточным землям, где бесхозные собаки, рыскающие по улицам города, являются естественными падальщиками, которые собирались бы вокруг падали, брошенной на дороге. Точно так же форма, которую принимает наша собственная пословица «Крайность человека — возможность Бога», или, как мы иногда говорим, «Когда нужда величайшая, помощь ближайшая», среди евреев, а именно эта: «Когда удваивается число кирпичей, приходит Моисей», ясно укореняется в ранней истории этого народа, являясь аллюзией на Исход 5:9–19, и без знания этой истории была бы совершенно непонятна. То же самое можно сказать и об этой: «Мы должны вползать в Гевал и впрыгивать в Гаризим»; другими словами, мы должны быть медленны на проклятия и быстры на благословения (Второзаконие 27:12, 13).

Но в то время как это справедливо для некоторых, которые связаны самими условиями своего существования с узкой и специфической сферой, или, во всяком случае, движутся в ней более естественно и свободно, чем где-либо еще, есть другие, напротив, которые мы встречаем по всему миру. Истинные космополиты, они, кажется, путешествовали из страны в страну и сделали своим домом каждую из них. Греки получили их, вероятно, от более древнего Востока и, в свою очередь, передали их римлянам; и от них они нашли путь во все языки западного мира.

Многое, я думаю, можно было бы узнать, зная, какие истины настолько ощущаются всеми народами как истинные, что все они полюбили обладать ими в этих кратких формах, в которых они могут легко переходить из уст в уста: которые, будучи облечены в удачную форму, получили признание почти у всех людей и стали частью общего запаса мировой мудрости, в каждой стране находя себе признание и дом. Такой пословицей, например, является «Человек предполагает, а Бог располагает»; та, которую, я склонен полагать, имеет каждый народ в Европе, настолько глубоко впечатано в сознание всех людей чувство слов Гамлета, если не сами слова.

“There’s a divinity that shapes our ends,

Rough-hew them how we will.”

Proverbs compared.

Иногда пословица не повторяется буквально в разных языках. У нас действительно есть в точности та же мысль; но она принимает внешнюю форму и воплощение, варьирующиеся в зависимости от разных стран и периодов, в которые она была в ходу: у нас есть пословицы, совершенно отличные друг от друга по форме и внешнему виду, но которые, однако, если мы посмотрим на них немного глубже, оказываются в основе своей одними и теми же, и все эти различия являются, так сказать, лишь вариациями одной и той же мелодии. Это почти всегда занимательное, часто поучительное исследование; и прослеживание этого сходства в различии представляет собой довольно живой интерес. Так, формы пословицы, которая подчеркивает абсурдность тех, кто упрекает других за недостаток или грех, к которым они сами причастны в равной или большей степени, иногда не имеют никакой видимой связи друг с другом, или имеют самую слабую; однако, несмотря на это, пословица в основе своей и по сути одна и та же. Мы говорим по-английски: «Печь называет духовку “горелым домом”»; итальянцы: «Сковорода говорит котелку: “Отойди, а то испачкаешь меня”»; испанцы: «Ворона крикнула грачу: “Прочь, чернокожий”»; немцы: «Один осел называет другого “длинноухим”»; в то время как надо признать, что есть определенная оригинальность в каталонской версии пословицы: «Смерть сказала человеку с перерезанным горлом: “Как ты уродливо выглядишь”». В какое богатое разнообразие форм облекается здесь одна и та же мысль.

Позвольте мне привести еще одну иллюстрацию того же факта. Мы, вероятно, принимаем как должное, что «Уголь в Ньюкасл» — это чисто английское выражение абсурдности посылки в место того, чего там и так в изобилии, — воды в море, хвороста в лес: — и английское, конечно, оно по своей внешней оболочке; но в своей глубинной сущности оно принадлежит всему миру и всем временам. Так, греки говорили: «Сов в Афины», так как Аттика изобиловала этими птицами; раввины: «Заклинания в Египет», поскольку Египет издревле считался штаб-квартирой всей магии; восточные народы: «Перец в Индостан»; а в средние века была такая пословица: «Индульгенции в Рим», поскольку Рим был центром и источником этого духовного торга; и этот список далеко не исчерпывающий.

Various proverbs.

Позвольте мне привести некоторые другие вариации тех же описаний, хотя они и не встречаются в таком большом количестве языков. Так, сравните немецкую: «Кто позволяет сидеть у себя на плечах, тому вскоре будут сидеть на голове», с итальянской: «Если позволишь положить себе на плечи теленка, вскоре навалят корову», и, опять же, с испанской: «Дай мне, где сесть, я сделаю, где лечь». Все три ясно содержат один и тот же намек на то, что чрезмерным вольностям лучше всего сопротивляться в самом начале, иначе они могут повлечь за собой другие, большие вольности; но это выражено в таком богатом и юмористическом разнообразии форм. Не сильно отличаются и следующие. Мы говорим: «Намажься медом, и тебя покроют мухи»; датчане: «Сделай из себя осла, и у тебя на плечах будет мешок каждого человека»; в то время как французы: «Кто делает из себя овцу, того съедает волк»; а персы: «Не будь весь из сахара, иначе мир проглотит тебя», к чему они, однако, добавляют в качестве необходимого дополнения: «но и не будь весь из полыни, иначе мир выплюнет тебя». Или, опять же, мы довольствуемся тем, что говорим без метафоры: «Принимающий так же плох, как и вор»; но французы: «Грешит так же тот, кто держит мешок, как и тот, кто кладет в него»; а немцы: «Тот, кто держит лестницу, так же виновен, как и тот, кто лезет на стену». Мы говорим: «Стежок вовремя экономит девять»; испанцы: «Кто не чинит водосточный желоб, чинит весь дом». Мы говорим: «Беды никогда не приходят поодиночке»; у итальянцев есть не менее трех пословиц, чтобы выразить это же народное убеждение: «Благословенна та беда, которая приходит одна»; и опять: «Одна беда — канун другой»; и опять: «Беда и монах редко бывают одни». Или еще раз, русские говорят: «Назови мужика “братом”, он потребует, чтобы его называли “отцом”»; итальянцы: «Протяни мужику палец, он схватит тебя за кулак». Многие языки имеют эту пословицу: «Бог дает холод по одежде»; она очень красива, но не достигает нежной красоты нашей: «Бог умеряет ветер для стриженой овцы».

И, как в последнем примере, так и нередко будет наблюдаться явное превосходство пословицы на одном языке над пословицей, которая, однако, близко напоминает ее на другом. Двигаясь в той же сфере, она все же будет богаче, полнее, глубже. Так, наша собственная: «Обожженный ребенок боится огня» — хороша; но та, что есть во многих языках: «Ошпаренная собака боится холодной воды» — еще лучше. Наша лишь выражает то, что те, кто пострадал однажды, впредь будут робки в отношении того же самого, от чего они пострадали; но та другая — тенденцию преувеличивать такие страхи, так что теперь они будут бояться даже там, где нет страха. И тот факт, что так оно и будет, облекается в почти бесконечное разнообразие форм. Так, одна итальянская пословица гласит: «Собака, которую били палкой, боится своей тени»; а другая, которая могла родиться только на солнечном Юге, где мелькающая, но безобидная ящерица так часто перебегает вам путь: «Кого укусила змея, тот боится ящерицы». С небольшим отличием от этого, еврейские раввины говорили задолго до этого: «Укушенный змеей боится конца веревки»; даже то, что имеет такое отдаленное сходство со змеей, как это, теперь будет внушать ему ужас; и сингальцы, все еще выражая ту же мысль, но с образами, заимствованными из их собственного тропического климата: «Человек, получивший удар головней, убегает при виде светлячка».

Rabbinical proverb.

Некоторые из изречений нашего Господа содержат те же уроки, которые уже содержали пословицы еврейских раввинов; ибо Он был готов извлечь из своей сокровищницы вещи как старые, так и новые; но очень поучительно наблюдать, как они приобретают в Его устах достоинство и благопристойность, которых, возможно, им недоставало прежде. Мы все знакомы с тем словом в Нагорной проповеди: «Кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два». У раввинов была пословица под стать, достаточно живая и пикантная, но, безусловно, лишенная серьезности этой, и которая никогда не могла бы сорваться с тех же уст: «Если сосед назовет тебя ослом, надень себе на спину вьючное седло»; то есть не уклоняйся от несправедливости, а скорее иди ей навстречу. Но так, в малом, как и в великом, Его делом было делать все новым.

Иногда пословица, не меняя своей формы полностью, все же на устах разных народов будет слегка видоизменяться; и эти модификации, какими бы незначительными они часто ни были, могут тем не менее быть в высшей степени характерными. Так, по-английски мы говорим: «Прогресс неблагодарности. Река пройдена, и Бог забыт», чтобы выразить с какой печальной частотой Тот, чья помощь призывалась, возможно, искренне, в момент опасности, больше не вспоминается, как только с Его помощью опасность была преодолена. У испанцев тоже есть эта пословица; но у них она звучит так: «Река пройдена, святой забыт», поскольку святые в Испании являются более заметными объектами призыва, чем Бог. А итальянская форма ее звучит еще более печальной глубиной неблагодарности: «Опасность миновала, святой осмеян»; обеты, данные ему в опасности, остаются невыполненными в безопасности; и с ним поступают примерно так, как в греческом предании поступили с Юноной по отношению к Мандрабулу с Самоса; который, обнаружив под ее покровительством и благодаря ее указанию золотой рудник, в своей мгновенной благодарности дал обет принести ей в жертву золотого барана; которого он вскоре в намерении заменил на серебряного; а затем этого на совсем маленького медного; а этого — вообще ни на что; быстро нисходящая шкала чьей благодарности, с полным исчезновением его благодарственного дара, могла бы очень полезно жить в наших воспоминаниях, так как, возможно, тогда она с меньшей вероятностью повторилась бы в наших жизнях.

Примечания

[37] Автор мог бы добавить: суеверия; ибо немало пословиц включают в себя и опираются на народные суеверия, и собрание их было бы любопытным и во многих отношениях поучительным. Такова, например, латинская (она, впрочем, также и греческая): «Змея, если не съест змею, не станет драконом» (Serpens, nisi serpentem comederit, non fit draco); которую лорд Бэкон морализует так проницательно: «Глупость одного человека — удача другого; ибо никто не процветает так внезапно, как от ошибок других людей». Такова, опять же, старая немецкая пословица: «Ночь — никому не друг» (Die Nacht ist keines Menschen Freund), которая опирается, как так верно заметил Гримм (Deutsche Mythol., стр. 713), на широко распространенное в северных мифологиях чувство ночи как недружелюбной и, по сути, враждебной человеку силы. И такова же французская: «Рожденный в воскресенье никогда не умрет от чумы» (Qui nait le dimanche, jamais ne meurt de peste).

[38] Мы можем привести далее слова Салмазия: Argutæ hæ brevesque loquendi formulæ suas habent veneres, et genium cujusque gentis penes quam celebrantur, atque acumen ostendunt.

[39] Так Ἄϊδoς κυνῆ—Ἄπληστος πίθος.—Ἰλιὰς κακῶν.

[40] Эта греческая пословица о любви — самая благородная из тех, что я помню: Μουσικὴν ἔρως διδάσκει, κἄντις ἄμουσος ᾖ τὸ πρίν.

[41] В этом отношении латинская пословица Mores amici noveris, non oderis, на которую Гораций дал столь изысканный комментарий (Sat. i. 3, 24–93) и которая находит свой изящный эквивалент в итальянском: Ama l’amico tuo con il difetto suo (Люби своего друга с его недостатком), достойна всяческого восхищения.

[42] Целлем в его небольшом, но изящном трактате «О пословицах древних римлян» (Ferienschriften, т. 2, стр. 1–96).

[43] Так, Noxa caput sequitur;—Conscientia, mille testes.

[44] Он сохранил для нас ту очень разумную и в то же время поистине характерную: Quod non opus est, asse carum est.

[45] Вот две или три из наиболее примечательных — первая против «высокого земледелия», странно, если на нее не ссылались в современных спорах по этому вопросу: Nihil minus expedit quam agrum optime colere. (Плиний, H. N., 6. 18.) Напротив этого, однако, мы должны поставить другую, предостерегающую от попытки заниматься сельским хозяйством с недостаточным капиталом: Oportet agrum imbecilliorem esse quam agricolam; и еще одну, о щедром ответе, который земля даст на затраченные на нее труды и расходы: Qui arat olivetum, rogat fructum; qui stercorat, exorat; qui cædit, cogit.

[46] Таково было суждение Салмазия, который говорит: Inter Europæos Hispani in his excellunt, Itali vix cedunt, Galli proximo sequuntur intervallo.

[47] Что могло стать с этой коллекцией, я не знаю; но она была ранее в библиотеке Ричарда Хебера (см. Catalogue, т. 9, № 1697). Хуан Ириарте был собирателем, и в примечании к Catalogue указано, что он посвятил себя с таким рвением доведению ее до максимально возможной полноты, что давал своим слугам вознаграждение за любую новую пословицу, которую они ему приносили; при этом к каждой, по мере внесения ее в свой список, он был внимателен, чтобы прикрепить памятку о том, из какого источника она пришла; и если это было не из книг, а из жизни, указание имени, ранга и положения в жизни человека, от которого она была получена.

[48] Las manos blancas no ofenden.

[49] Bien sabe el asno en cuya cara rebozna.

[50] Quando vierás tu casa quemar, llega te á escalentar.

[51] El Rey va hasta do puede, y no hasta do quiere.

[52] Socorros de España, ó tarde, ó nunca.

[53] Matarás, y matarte han, y matarán a quien te matare.

[54] Curiosities of Literature, стр. 391. Лондон: 1838.

[55] Они могут служить примерами: Chi ha sospetto, di rado è in difetto.—Fidarsi è bene, ma non fidarsi è meglio.—Da chi mi fido, mi guardi Iddio; da chi non mi fido, mi guarderò io.—Con arte e con inganno si vive mezzo l’anno; con inganno e con arte si vive l’altra parte.

[56] Vendetta, boccon di Dio.

[57] Aspetta tempo e loco à far tua vendetta, che la non si fa mai ben in fretta. Сравните другую: Vuoi far Vendetta del tuo nemico, governati bene ed è bell’e fatta.

[58] Vendetta di cent’anni ha ancor i lattaiuoli.

[59] Con l’Evangelo si diventa eretico.

[60] Gli amici legono la borsa con un filo di ragnatelo.

[61] Ad un uomo dabbene avanza la metà del cervello; ad un tristo non basta ne anche tutto.

[62] Джереми Тейлор, по-видимому, находил большое удовольствие в пословицах Италии. В кратких сносках, которые он добавил только к «Holy Living», я насчитал двадцать пять таких, на которые он делает более или менее отдаленные намеки в тексте. Существует отличная статья о «Тосканских пословицах» в Fraser’s Magazine, янв. 1857 г.

[63] Арабские пословицы современных египтян. Лондон: 1830.

[64] И все же это весьма печальное собрание Буркхардта содержит по крайней мере одну очень красивую пословицу о всепобеждающей силе любви: «Человек — раб благодеяния».

[65] En casa del Moro no hables algarabia.

[66] Sermon sin Agostino, olla sin tocino.

[67] Gross und leer, wie das Heidelberger Fass.

[68] Doctor Luther’s Schuhe sind nicht allen Dorfpriestern gerecht.

[69] Cum duplicantur lateres, Moses venit.

[70] La gente pone, y Dios dispone.—Der Mensch denkt’s; Gott lenkt’s.

[71] La padella dice al pajuolo, Fatti in là, che tu mi tigni.

[72] Dijó la corneja al cuervo, Quítate allá, negro.

[73] Ein Esel schimpft den andern, Langohr.

[74] Γλαῦκας εἰς Ἀθήνας.

[75] Wer sich auf der Achsel sitzen lässt, dem sitzt man nachher auf dem Kopfe.

[76] Se ti lasci metter in spalla il vitello, quindi a poco ti metteran la vacca.

[77] Dame donde me asiente, que yo haré donde me acueste.

[78] Qui se fait brebis, le loup le mange.

[79] Существует каталонская пословица с тем же смыслом: Qui de tot es moll, de tot es foll.

[80] Autant pèche celui qui tient le sac, que celui qui met dedans.

[81] Wer die Leiter hält, ist so schuldig wie der Dieb.

[82] Quien no adoba gotera, adoba casa entera.

[83] Benedetto è quel male, che vien solo.—Un mal è la vigilia dell’altro.—Un male ed un Frate di rado soli.

[84] Al villano, se gli porgi il dito, ei prende la mano.

[85] Dieu donne le froid selon le drap.—Cada cual siente el frio como anda vestido.

[86] Cui serpe mozzica, lucerta teme.

[87] El rio passado, el santo olvidado.

[88] Passato il punto, gabbato il santo.

ЛЕКЦИЯ IV. ПОЭЗИЯ, ОСТРОТА И МУДРОСТЬ ПОСЛОВИЦ.

В трех лекциях, которые мне еще предстоит прочитать, я постараюсь оправдать то внимание, которого я требовал от вас в пользу пословиц, не просто ссылаясь на авторитет других, кто в разное время ценил их и придавал им большое значение, но раскрывая и представляя вам, насколько мне хватает умения, некоторые из достоинств и превосходств, которыми они главным образом отличаются. Их острота, их мудрость, их поэзия, деликатность, справедливость, мужественность, которые характеризуют многие из них, их мораль, их теология — все это по очереди станет предметом нашего рассмотрения. Однако я буду остерегаться представлять их вам так, будто они воплощают только эти благородные качества. Я не буду скрывать, что существуют пословицы грубые, эгоистичные, несправедливые, трусливые, кощунственные; «максимы», совершенно не заслуживающие чести, подразумеваемой этим именем. Тем не менее, поскольку мое удовольствие, и, я не сомневаюсь, ваше, заключается скорее в пшенице, чем в плевелах, я, не скрывая этого, предпочту в основном остановиться на тех благородных чертах, которые они представляют.

Poetic imagery.

И прежде всего, что касается поэзии пословиц — все, что исходит от народа или истинно для народа, все, что либо рождается из их груди, либо было ими сердечно принято, а тем более все, что объединяет оба эти условия, будет содержать в себе поэзию, воображение. Ибо, как бы ни было мало удовлетворено и насыщено стремление народа к здоровой пище для воображающей способности и к входу в более прекрасный и гармоничный мир, чем тот убогий и запутанный, которым они часто окружены, все же они жаждут всего этого с честным сердечным стремлением, которое должно пристыдить пресыщенное безразличие, лишь притворный энтузиазм слишком многих, чьи возможности культивировать эту славную способность были неизмеримо больше, чем их. Раз это так, и пословицы являются, как мы видели, изречениями, которые нашли благосклонность у народа, их особым наследием, мы можем быть совершенно уверены, что в них будет поэзия, воображение, страсть. Столь много мы могли бы утверждать заранее; наше более пристальное их изучение подтвердит уверенность, которую мы осмелились питать.

Таким образом, мы можем ожидать, что они часто будут содержать смелые образы, поразительные сравнения; и такие они содержат. Пусть послужит примером наша собственная: «Седые волосы — цветы смерти»; или итальянская: «Время — неслышный напильник»; или греческая: «Человек — пузырь», которую Джереми Тейлор развернул в такую славную поэзию в начале «Holy Dying»; или та турецкая: «Смерть — черный верблюд, который опускается на колени у ворот каждого человека», чтобы принять там бремя гроба; или эта арабская, о никогда не насыщающемся оке желания: «Ничто, кроме горсти пыли, не наполнит глаз человека»; или другая из того же источника, достойная самого пророка Мекки и той искренности, с которой он осознавал Геенну, в чем бы еще он ни был несовершенен: «В аду нет вееров»; или эта другая, также с Востока: «Держи все полы своего плаща расправленными, когда небо дождем проливает золото»; то есть используй в полной мере более счастливые кризисы своей духовной жизни; или эта индийская, о том, что за зло следует воздавать добром: «Сандаловое дерево ароматизирует топор, который его рубит»; или эта, бытовавшая в Средние века: «Чья жизнь светит, того слова гремят»; или еще раз, эта китайская: «Башни измеряются их тенями, а великие люди — их клеветниками»; как бы последняя ни имела несколько искусственный вид, если судить по нашему стандарту пословицы.

Поэзия может быть в игре слов; и такую мы вряд ли не признаем в той прекрасной испанской пословице: «La verdad es siempre verde», которую я должен оставить в ее первоначальной форме; ибо если бы я перевел ее как «Истина всегда зелена», ее очарование и главная красота были бы напрасно искомы. Она находит свою пару и дополнение в другой, которую я также должен отчаяться адекватно передать: «Gloria vana florece, y no grana»; которая выразила бы эту истину, а именно, что тщеславие может вырасти в стебель и колос, но никогда не может достичь полного зерна в колосе. Не можем мы, я думаю, отказать в праве называться поэзией и этой восточной пословице, в которой пожелание, чтобы женщина могла победить своих врагов, облекается так: «Пусть ее враги споткнутся о ее волосы»; — пусть она процветает так, пусть ее волосы, внешний знак этого процветания, растут такими богатыми и длинными, пусть они так метут землю, что ее хулители и преследователи могут запутаться в них и упасть.

Witty proverbs.

А затем, как изысканно остроумны многие пословицы. Так, не говоря уже об одной, знакомой нам всем, которая, возможно, является королевой всех пословиц: «Дорога в ад вымощена благими намерениями»; возьмите эту шотландскую: «Человек может любить свой дом, не катаясь по коньку крыши»; мудрому человеку достаточно знать, что для него ценно, не делая себя смешным, постоянно провозглашая это миру; или эту нашу собственную: «Когда дьявол умирает, ему всегда нужен главный плакальщик»; другими словами, нет такого злоупотребления, нет такого вопиющего зла, чтобы интересы или страсти некоторых не были настолько связаны с его продолжением, что они будут оплакивать его исчезновение; или эту итальянскую: «Когда негодяи идут процессией, дьявол несет крест»; когда злые люди добиваются своего, тогда худшее — лучшее, и в перевернутой иерархии, которая тогда устанавливается, самый главный в пороке — самый главный и в почестях, которые раздаются. Или подумайте, как удачно эгоизм и корыстные цели, которые слишком часто господствуют даже в молитвах людей, отмечены в этой португальской: «Сапожники идут к мессе и молятся, чтобы коровы дохли»; то есть, чтобы кожа была дешевой. Или возьмите другую, немецкую, отмечающую с легким преувеличением меру милосердия, которая, увы, слишком распространена: «Он проглотит яйцо, а скорлупу отдаст в милостыню»; или эту из Талмуда, интерпретацию которой я оставлю вам: «Все виды дерева горят молча, кроме терновника, который трещит и кричит: “Мы тоже дерево”».