«Прогулки по Германии и Италии в 1840, 1842 и 1843 годах»

Примечание переводчика:

Новое оригинальное оформление обложки, включенное в эту электронную книгу, передано в общественное достояние.

ПРОГУЛКИ ПО ГЕРМАНИИ И ИТАЛИИ В 1840, 1842 И 1843 ГОДАХ.

BY

MRS. SHELLEY.

IN TWO VOLUMES.

VOL. I.

LONDON:

EDWARD MOXON, DOVER STREET.

MDCCCXLIV.

O vedovate da perpetuo gelo

Terre, è d’incerto di mesto sorriso,

Addio! * * * Questo petto anelo

Scosse di gioia un palpito improvviso,

Quando il Tiranno splendido del cielo

Mi rivelò d’Italia il paradiso.—Niccolini.

LONDON:

BRADBURY AND EVANS, PRINTERS, WHITEFRIARS.

TO

SAMUEL ROGERS,

AUTHOR OF “THE PLEASURES OF MEMORY,” “ITALY,” ETC.

THESE VOLUMES ARE DEDICATED,

AS A SLIGHT TOKEN

OF

RESPECT, GRATITUDE, AND AFFECTION,

BY

THE AUTHOR.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Я нахожу, что в путешествии приятно иметь в экипаже книги тех, кто уже проезжал по этим местам. Порой они просвещают, порой пробуждают любопытство. Если ты один, они заменяют общество; если с другими — дают повод для беседы.

Так и возникли эти тома. Посещая места, описанные уже не раз, следуя маршрутом, который составляет привычный круг для большинства туристов, я не могла рассказать ничего нового, разве что в той мере, в какой опыт каждого отдельного человека обладает новизной. Поспешно переезжая из города в город, путешествуя через горные перевалы или по обширным просторам страны, я записывала ежедневные события — как гид, первопроходец или просто попутчик для тех, кто последует за мной.

Однако, когда я достигла Италии и продвинулась на юг, я обнаружила, что могу сказать о Флоренции и Риме, если рассматривать сами города, лишь то, что уже было сказано прежде так часто и так хорошо, что предпочла отобрать из своих писем лишь те фрагменты, которые касались тем, не упомянутых мною в других источниках. Иначе обстояло дело с людьми, особенно в политическом отношении; и при описании их мой подход стал более серьезным.

Я полагаю, что никто не может много общаться с итальянцами, не привязавшись к ним. Их недостатки вредят им самим; их достоинства делают их приятными для чужестранцев. Их учтивость, простота манер, явное желание услужить, их редкий и выдающийся интеллект придают лучшим представителям высших классов, как и многим из низших, особое очарование. Поэтому, помимо роли простого болтливого спутника путешественника, я хотела бы сказать нечто, что могло бы побудить других относиться к ним благосклонно; нечто, объясняющее их истинный характер. Но если говорить о положении Италии и итальянцев —

Non è poleggio da picciola barca

Quel, che fendendo va l’ardita prora,

Nè da nocchier, ch’a se medesmo parca.

Когда я начала собирать воедино то, что знала, я обнаружила, что этого слишком мало для формирования цельной картины. Я могла лишь набросать факты, строить догадки о причинах и надеяться на результаты. Поэтому я сказала немного; но то, что я сказала, я могу, как мне кажется, смело утверждать, заслуживает доверия.

Было время, когда описания путешествий по Италии были полны презрительных суждений об изнеженности итальянцев — диатриб против порочности и трусости дворян — насмешек над придворными стихами поэтов, довольствовавшихся воспеванием свадеб или рождений среди знати: их ученые мужи были в лучшем положении, ибо в Италии всегда находились писатели, чьи имена украшали европейскую литературу, — но все же презрение оставалось общим тоном; и в последние годы путешественники (за исключением леди Морган, чья книга дорога итальянцам) повторяют то же самое, не потому что эти вещи существуют до сих пор, а потому что не знают ничего лучшего.

Италия, действительно, сильно изменилась. Их историки больше не ограничиваются спорами о датах, но горят энтузиазмом в стремлении к свободе; их поэты, с Мандзони и Никколини во главе, направляют свои усилия на возвышение и укрепление общественного духа. Сама страна обрела новый облик; она борется со своими оковами — не только с материальными, которые тяготят ее столь сильно и которые они переносят с острым чувством стыда, но и с теми, что проникли в душу и сковывают ее — суевериями, роскошью, раболепием, праздностью, насилием, пороком.

Со времени написания этих писем Италия была сильно взбудоражена, — но восстания и их печальные последствия для отдельных лиц воспринимаются нами с презрением или вызывают лишь желание положить им конец как пагубным для страдальцев, не приносящим никакой пользы делу цивилизации и нравственного совершенствования. И все же не следует забывать, что угнетение, которому подвергается та часть страны, что недавно была охвачена волнениями, таково, что оправдывает утверждение доктора Джонсона: «если злоупотребление огромно, природа восстанет и, требуя своих изначальных прав, опрокинет коррумпированную политическую систему».

Англичане, в частности, должны сочувствовать их борьбе; ибо стремление к свободным институтам во всем мире берет свое начало в Англии. Наш пример первым научил французское дворянство стремиться превратиться из придворных в законодателей. Американская война за независимость, правда, ускорила этот импульс, показав путь к успешному сопротивлению чрезмерному осуществлению власти; но семена были посеяны нами. Толпы англичан, наводняющие Италию, поддерживают это чувство. Итальянский джентльмен естественно завидует англичанину, наследственному или выборному законодателю. Он завидует его гордости за свою страну, которую сам он никак не может разделить. Он знает, в лучшем случае, что его государь — лишь слабая марионетка в руках иностранного властителя; и что все, к чему стремятся правящие им правительства, — это принести пользу Австрии, а не Италии. Но это лишь малая часть его бед. Он видит, что мы пользуемся привилегией делать и говорить все, что нам угодно, пока не нарушаем закон. Если он пишет книгу, она представляется цензору, и если в ней заметна хоть какая-то смелость суждений, она запрещается. Если он пытается осуществить какой-либо план по улучшению положения своих соотечественников, его останавливают; если ему дается запоздалое разрешение действовать, оно обрастает такими условиями, которые сводят эффект на нет. Если он ограничивает свои усилия самосовершенствованием, его подозревают — он окружен шпионами; в то время как его друзья разделяют позор, который ложится на него. Результат такого преследования — раздражение или разочарование. Он либо погружается в «свинарник Цирцеи», в котором так многие влачат жалкое существование, либо его непреодолимо влечет к сопротивлению. Никакой путь к смягчению бед, под гнетом которых он стонет, или к служению своим соотечественникам не открыт, кроме тайных обществ. Пагубные последствия таких обществ для тех, кто в них замешан, невыразимо велики. Они боятся шпиона в человеке, который разделяет их клятву; их действия темны, и предательство всегда рядом. Результат неизбежен; их собственное нравственное чувство подвергается воздействию и портится; или, если они избегают этого зла и сохраняют чистоту свободной и благородной натуры, они становятся жертвами.

Пока таким образом кипят все страсти, дурные и добрые, — достаточно одного прикосновения, и вспыхивает вооруженный бунт. Это должно быть подавлено, иначе мир в Европе будет нарушен. Мир — прекрасная вещь. Ужасно воображать опустошение войны; сожженную хижину, уничтоженный труд земледельца — насилие и смерть там, где еще недавно безопасность сеяла улыбки и радость: — а плодородие и красота Италии еще больше подчеркивают чудовищность этого контраста. Неужели нельзя обойтись мирным посредничеством и сильным всеобщим чувством справедливости, вместо пушек и штыков?

Есть и другой взгляд. Мы в последнее время привыкли смотреть на Италию как на недовольную провинцию Австрии, забывая, что ее господство началось лишь после падения Наполеона. Со времени вторжения Карла VIII до 1815 года Италия была полем битвы, где испанец, француз и немец сражались за господство; и мы поистине слепы, если не видим, что это повторится вновь, по крайней мере между двумя последними. Предположим, что между ними возникнет война, одним из первых актов агрессии со стороны Франции будет попытка изгнать немцев из Италии. Даже если мир сохранится, чувствуется, что папская власть шатается и готова пасть — она поддерживается лишь потому, что французы не позволят Австрии расширить свои владения, а австрийцы стремятся предотвратить любые изменения, которые могут дать повод для вмешательства французов. Если бы нынешний папа действовал с хоть какой-то долей благоразумия, его власть, подпертая таким образом, могла бы продержаться еще некоторое время; но в нынешнем положении кто может сказать, как скоро, ради мира в остальной Италии, не потребуется сократить его территории.

Французы чувствуют это и начинают мечтать о господстве по ту сторону Альп — оккупация Анконы была своего рода прощупыванием почвы — она не достигла никакой позитивной цели, кроме сдерживания Австрии — в остальном же ее лучшим эффектом было повторение урока, который они часто преподавали: что нельзя верить их обещаниям об освобождении.

Итальянцы полагают, что рано или поздно настанет час, когда чужеземец снова будет оспаривать господство над ними; когда покой их богатых городов и улыбающихся деревень будет нарушен народами, встретившимися во вражде на их земле. Усилия их патриотов, следовательно, направлены на подготовку к тому, чтобы такой час застал их, от Альп до Брундизия, едиными. Они чувствуют также необходимость иметь среди себя военных лидеров. Самые просвещенные итальянцы, вместо того чтобы полагаться на таинственность клятв, ужас убийств, постоянные заговоры тайных ассоциаций, стремятся к тому, чтобы их молодые люди упражнялись в какой-либо школе военного дела — они желают, чтобы новое поколение было освобождено их мужеством, их знаниями, их добродетелями; которые должны стать непреодолимым барьером для иностранного вторжения и внушить их правителям страх, заставляющий идти на уступки.

Никколини в своем последнем произведении «Арнальдо да Брешиа» вложил эти чувства в уста своего героя. Эта поэма, полная страстного красноречия и поразительных событий, представляет живую картину нынешнего состояния Италии. Дерзость немцев, высокомерие пап, униженное состояние народа и стремления патриотов — все находит свой голос. Невозможно не надеяться на лучшее для страны, чьи поэты, чьи люди мысли и таланта, без единого исключения, используют дары гения или знаний, чтобы преподать благороднейшие уроки преданности своей стране; и чья молодежь принимает их с преданным энтузиазмом.

Когда мы посещаем Италию, мы становимся теми, в чем упрекали итальянцев, — наслаждающимися красотами природы, элегантностью искусства, прелестями климата, воспоминаниями о прошлом и удовольствиями общества, не задумываясь ни о чем другом. Такой в значительной степени была я, находясь там, и моя книга не претендует на то, чтобы быть политической историей или диссертацией. Я даю фрагменты — не целое. Такими, какие они есть, я буду вознаграждена за труд и беспокойство по их сбору, если они побудят некоторых из моих соотечественников с большим вниманием отнестись к борьбе страны, самой прославленной и самой несчастной в мире, и сочувствовать ей.

СОДЕРЖАНИЕ.

PART I.—1840.

LETTER I.

PAGE

PROJECT FOR SPENDING THE SUMMER ON THE BANKS OF THE LAKE OF COMO.—FINE SPRING.—STORMY WEATHER.—PASSAGE FROM DOVER TO CALAIS.—THE DILIGENCE.—PARIS.—PLAN OF OUR ROUTE 1

LETTER II.

JOURNEY TO METZ.—A DAY SPENT AT METZ.—PROCEED TO TRÈVES.—ENTER PRUSSIA.—TRÈVES.—VOYAGE DOWN THE MOSELLE.—SLOW STEAMBOAT UP THE RHINE TO MAYENCE.—RAILROAD TO FRANCFORT 11

LETTER III.

DARMSTADT.—HEIDELBERG.—CARLSRUHE.—BADEN-BADEN 31

LETTER IV.

OFFENBERG.—ETTENHEIM.—FREYBURG.—THE HÖLLENTHAL.—THE BLACK FOREST.—ARRIVE AT SCHAFFHAUSEN 42

LETTER V.

THE RHINE.—ZURICH.—JOURNEY TO COIRE.—VIA MALA.—THE SPLUGEN.—CHIAVENNA.—COLICO.—THE STEAMBOAT ON THE LAKE OF COMO TO CADENABBIA 49

LETTER VI.

ALBERGO GRANDE DELLA CADENABBIA.—THE BROTHERS BRENTANI.—THE VIEW FROM OUR WINDOWS.—THE MADMAN.—ARRIVAL OF THE BOAT 64

LETTER VII.

EXCURSIONS ON THE LAKE.—MANZONI’S ODE OF “CINQUE MAGGIO” 75

LETTER VIII.

VOYAGE TO COMO.—THE OPERA.—WALK TOWARDS MENAGGIO 88

LETTER IX.

ITALIAN POETRY.—ITALIAN MASTER.—THE COUNTRY PEOPLE.—THE FULCINO.—GRAND FESTA.—ADIEU TO CADENABBIA 95

LETTER X.

VOYAGE TO LECCO.—BERGAMO.—THE OPERA OF “MOSÈ.”—MILAN 105

LETTER XI.

NON-ARRIVAL OF A LETTER.—DEPARTURE OF MY FRIENDS.—SOLITUDE.—THE DUOMO.—TABLE D’HÔTE.—AUSTRIAN GOVERNMENT 114

LETTER XII.

DEPARTURE FROM MILAN.—JOURNEY ACROSS THE SIMPLON.—LAKE OF GENEVA.—LYONS.—STEAMBOAT TO CHALONS.—DILIGENCE TO PARIS.—HISTORY OF THE EVENTFUL JOURNEY ACROSS MONT ST. GOTHARD 125

PART II.—1842.

LETTER I.

STEAM VOYAGE TO AMSTERDAM.—RUBENS’ PICTURE OF THE DESCENT FROM THE CROSS.—VARIOUS MISADVENTURES.—LIÈGE.—COLOGNE.—COBLENTZ.—MAYENCE.—FRANCFORT 155

LETTER II.

JOURNEY TO KISSINGEN.—TAKING LODGINGS.—THE PUBLIC GARDENS 178

LETTER III.

KISSINGEN.—THE CUR.—THE TABLE D’HÔTE.—THE WALKS.—GERMAN MASTER.—BATHING 184

LETTER IV.

MEDICAL TREATMENT.—AMUSEMENTS.—GERMAN MASTER.—BROKLET.—PREPARATIONS FOR DEPARTURE 189

LETTER V.

LEAVE KISSINGEN.—BATHS OF BRUKENAU.—FULDA.—EISENACH.—CASTLE OF WARTBURGH.—GOTHA.—ERFURT.—WEIMAR.—THE ELSTER.—LEIPSIG 198

LETTER VI.

RAILROAD TO BERLIN.—UNTER-DEN-LINDEN.—GALLERY.—PALACE.—MUSEUM.—OPERA.—IRON FOUNDRY 217

LETTER VII.

ARRIVAL AT DRESDEN.—RABENAU.—GALLERY AT DRESDEN.—MADONNA DI SAN SISTO.—PICTURES OF CORREGGIO 231

LETTER VIII.

RABENAU.—THE GALLERY.—THE TERRACE OF BRÜHL.—THE GROSSE GARTEN.—THE GREAT HEAT 240

LETTER IX.

THE GREEN VAULTS.—COLLECTION OF PORCELAIN.—DER FREISCHÜTZ.—THE GREAT DROUGHT.—PREPARATIONS FOR DEPARTURE 251

LETTER X.

THE SAXON SWITZERLAND 259

LETTER XI.

BATHS AT TÖPLITZ.—LOBOSITZ.—ARRIVAL AT PRAGUE 277

RAMBLES

IN

GERMANY AND ITALY.

ЧАСТЬ I. — 1840.

ПИСЬМО I. План провести лето на берегах озера Комо. — Прекрасная весна. — Штормовая погода. — Переправа из Дувра в Кале. — Дилижанс. — Париж. — План нашего маршрута.

Brighton, June 13, 1840.

Рада сообщить, что наши частые обсуждения этой весной завершились образом, весьма приятным для всех участников. Мой сын и двое его друзей решили провести свои летние каникулы на берегах озера Комо — чтобы там готовиться к получению степени, которую они должны получить следующей зимой. Они хотят, чтобы я сопровождала их, и я с радостью соглашаюсь.

Неужели это правда, что я собираюсь вновь посетить Италию? Сколько лет прошло с тех пор, как я покинула эту страну! Там я оставила бренные останки тех любимых — моего мужа и моих детей, чья потеря изменила все мое существование, заменив счастливый покой и обмен глубоко укоренившимися чувствами годами безрадостного одиночества и тяжелой борьбы с миром; которая только теперь, когда мой сын подрастает, начинает светлеть, предвещая лучшие дни. В самом имени Италии есть магия. Надежда увидеть ее снова живо воскрешает в моей памяти то время, когда несчастье казалось пустым словом, а мое жилище на земле — надежным пристанищем, которое никакое зло не могло поколебать. С тех пор на моем пути открывались могилы; и вместо веселых голосов живых я жила среди ранних могил тех, кого любила. Теперь выросло новое поколение; и при имени Италии я снова становлюсь молодой в их радостях и с готовностью готовлюсь разделить их. Вы также знаете, как сильно пошатнулось мое здоровье; нервная болезнь прерывает мои обычные занятия и нарушает привычный ход моей жизни. Путешествие вылечит все: мои беспокойные, гнетущие мысли рассеются; и, говоря фигурально, мой разум среди новых и разнообразных сцен обновит изношенные и потрепанные одежды, в которые он был давно облачен, и облачится в наряд, сияющий свежими и блестящими красками, когда мы окажемся за Альпами.

Последние два месяца я провела в Ричмонде. Какая божественная весна у нас была! В течение апреля не упало ни капли дождя — солнце светило постоянно — листва, богатая и яркая, раньше времени дарила густые тени лесам. Нет места более подходящего, чем Ричмонд, чтобы насладиться улыбками столь необычайного сезона. Я проводила много часов каждый день на Темзе — дни, столь же мягкие, как в середине лета, и оживленные той молодой жизнью, которая делает хорошую погоду весной более восхитительной, чем в любое другое время года: тогда земля — это алтарь, с которого вечно поднимаются свежие ароматы — не тяжелые запахи осеннего увядания, а те, что сопутствуют первому взрыву жизни, стремлению природы весной множиться и наслаждаться. Я посетила Хэмптон-Корт и увидела картоны — эти благороднейшие работы Принца Живописцев. Все было восхитительно; и в десять раз более того, что я собиралась разорвать цепь, которая долго держала меня, — пересечь Ла-Манш — и странствовать далеко к стране, которую память рисовала как рай.

Мы должны покинуть Англию по окончании семестра в Кембридже и договорились встретиться в Париже в середине июня. Ближе к концу мая я приехала сюда, намереваясь в назначенное время переправиться в Дьеп. Погода поначалу оставалась восхитительной; но спустя время наступили перемены, и июнь выдался холодным, туманным и штормовым. На меня находит болезненный ужас перед морским путешествием, который я не могу контролировать. В день, когда мы должны были переправляться, у меня случился приступ болезни, который помешал мне подняться на борт. Возник вопрос, останемся ли мы до следующего пакетбота в середине следующей недели, с шансом на долгий, бурный переход, или отправимся вдоль побережья в Дувр. Я предпочитаю последнее.

Paris, June 22.

Мы выехали из Брайтона в Гастингс и прибыли прекрасным вечером; море было спокойным и величественным под заходящим солнцем. По пути мы проезжали через Сент-Леонардс-он-Си. Несколько лет назад я посещала Гастингс, когда бриг, вытащенный высоко на берег возле камня Вильгельма Завоевателя и разгружавший строительные материалы, был всем, что говорило о будущем существовании этого нового города. Он поднялся «как испарение» и кажется особенно чистым, ярким и веселым.

На следующий день разыгрался свирепый шторм; наша поездка в Дувр была необычайно ненастной и неприятной. Мы прибыли вечером, очень уставшие и недовольные; бушевал северо-западный шторм, и море, дикое и мрачное, разбивалось огромными валами о берег; на следующее утро лил проливной дождь, к тому же дул ветер. Однако на следующий день солнце светило ярко, и волны сверкали и танцевали под его первыми лучами. Мы были на пляже к семи часам и добрались до парохода на маленькой лодке, что является одним из неудобств, сопутствующих посадке в Дувре. У нас был тяжелый переход — около половины пути ветер перерос в шторм; я легла на палубу и, стараясь лежать очень тихо, избежала морской болезни: через два с половиной часа мы были на французском берегу. Почему мы покинули Дувр так рано, я не могу сказать, поскольку прилив не позволял нам войти в гавань Кале еще час после нашего прибытия — час неприятной качки; наконец, счастливое зрелище, показались рыбацкие лодки, выходящие из порта, давая знак, что воды достаточно для нашего входа. Мы высадились. Мне сразу стало совсем хорошо, и я посмеялась над своей паникой.

Мы отправились в отель Робертса, очень хороший, с умеренными ценами. Я сделала свой первый опыт за общим столом и невзлюбила его шум и многолюдность. Мы должны были следовать в Париж на дилижансе, неприятный стиль путешествия, но единственный, с которым мы могли справиться. Мы отвыкли от ночных путешествий в Англии — спасибо железным дорогам, к которым, каковы бы ни были их недостатки, я чувствую вечную благодарность; ибо они позволили мне посетить множество новых мест, и много меда восхитительных воспоминаний я с их помощью принесла в свой улей: приятный будет день, когда появится железная дорога из Кале в Париж. Мы покинули Кале около десяти часов утра. П. выбрал банкетку, как это часто делают молодые англичане; она больше, чем любая другая часть этого громоздкого транспортного средства, напоминает крышу дилижанса. Там были также веселые ирландские студенты, которые не могли сказать ни слова по-французски: они спрыгивали с верха при каждой возможности, чтобы подразнить кондуктора, который для своей стаи путешественников выступает одновременно пастухом и собакой — собирая их вместе с лаем «En route, Messieurs!» весьма авторитетно. Я и моя горничная были в интерьере с двумя француженками из Англии: одна была гувернанткой в школе, ехала на каникулы; она была молода, и ее глаза привыкли к английскому стилю; она находила недостатки в дилижансе. Старшая не позволяла находить никаких недостатков; и если были какие-то недочеты, то лишь потому, что на этой дороге все было не первоклассным. Дорога в Бордо была главной: дилижансы там были каретами лорд-мэров по великолепию. Самый длинный день имеет конец, и наши часы покаяния подошли к завершению. Мы прибыли в Париж и нашли приятные апартаменты, снятые для нас в отеле «Чатем». Путешествие на дилижансе было для меня экспериментом. Я была рада обнаружить, что, несмотря на все мои нервные страдания, всякий раз, когда мой разум был интенсивно или неприятно занят, я могла переносить тяготы пути гораздо лучше, чем когда-либо прежде. Несколько лет назад я была плохим путешественником; и даже в удобной английской дорожной карете страдала от сильной усталости и даже болезни. Когда я вернулась из Италии, я попробовала дилижанс и была измотана, вынуждена была оставить его после первой же ночи; хотя тогда я наслаждалась идеальным здоровьем. Теперь я жаловалась, и с основанием, на самые болезненные ощущения; однако усталость, которую я переносила, казалось, забирала утомление, вместо того чтобы вызывать его. Я чувствовала легкость в конечностях и хорошее настроение. На берегах Франции я стряхнула с себя пыль накопившихся забот; я забыла разочарования и изгнала печаль: усталость тела благотворно заменила усталость души — столь более тяжелую, столь более трудную для перенесения.

В облике Парижа есть жизнерадостность, которая сразу оживляет посетителя. Правда, отсутствие тротуаров невыносимо. Из-за отсутствия стоков состояние улиц грязное; опасность быть сбитым извозчиками, которые резко поворачивают за углы и специально ускоряют ход, чтобы сделать это, неизбежна. Гравий Тюильри и Елисейских полей не наполовину так привлекателен, как лужайки Гайд-парка; но в Париже есть воздух жизнерадостности и легкости, который, кажется, снимает бремя с вашей души, которое так тяжело давит на той стороне Ла-Манша. И, пожалуй, ни в одном городе мира нет сцены более великолепной — чтобы использовать их собственное слово в их собственном смысле — чем вид в полдень или на закате с террасы Тюильри, возле реки, выходящий на Сену и ее мосты; площадь Согласия с ее широкими асфальтовыми тротуарами, сверкающими фонтанами и фантастическими фонарями, смотрящая на Барьер де л'Этуаль в одну сторону или вниз на аллеи конских каштанов садов в другую. Там есть веселье, оживление, жизнь; вы не найдете того же в Лондоне. Почему? Одна причина, конечно, дым от сжигания каменного угля; другая проистекает из отсутствия фонтанов. Когда в Лондоне появятся эти украшения, которые могли бы быть так легко построены из нашего огромного запаса воды? Поистине во Франции вода используется исключительно для украшения, и существует печальный дефицит для пользы; но вид фонтана более приятен, чем осознание трубы под землей — по крайней мере, для проезжающего путешественника.

Мы провели неделю приятно в Париже, так как у нас здесь несколько друзей. Наши два спутника прибыли. Мы серьезно готовимся отправиться в путь. Озеро Комо — наш пункт назначения, и мы передали общее руководство нашим маршрутом в руки одного из членов группы. Я была немного поражена, когда мне сказали, что я должна достичь Комо через Франкфурт; это похоже на то, как если бы я отправилась к экватору через Северный полюс; но меня уверяют, что путешествие будет более восхитительным и новым. Мне показали наш путь на карте — Мец в Трир; затем вниз по Мозелю — нехоженая земля, или вернее вода — до Кобленца; вверх по Рейну до Майнца; Франкфурт и линия на юг через Гейдельберг, Баден-Баден, Фрайбург, Шаффхаузен, Цюрих, Шплюген, Кьявенну до озера Комо. Это почти все новые для меня сцены. Часть Рейна, по которой мы должны были плыть, я жаждала посетить вновь после перерыва во много лет. Итак, этот маршрут был согласован, и мы взяли места в дилижансе до Меца.

Я чувствую, что во мне просыпается цыганский дух, теперь, когда я покидаю Париж. Я прощаюсь со всеми знакомыми и отправляюсь странствовать по новым землям, окруженная спутниками, свежими для мира, незнакомыми с его печалями, и которые наслаждаются с удовольствием каждым проходящим развлечением. Я сама, склонная быть слишком серьезной, но легко пробуждающаяся к сочувствию, забываю прошлое и будущее и готова развлекаться всем, что вижу, так же или даже больше, чем они. Среди знакомых, в повседневных сценах жизни, нехватка средств приносит с собой унижение, чтобы еще больше отравить постоянную необходимость самоотречения. В обществе вас взвешивают с другими согласно вашим внешним владениям; ваш доход, ваши связи, ваше положение составляют весь вес — вы сами лишь перышко на весах. Но что это для меня теперь? Мой дом — это самое готовое средство передвижения, которым я могу командовать, или гостиница, в которой я останусь на ночь — мое единственное знакомство — спутники моих странствий — единственное дело моей жизни — наслаждаться проходящей сценой.

ПИСЬМО II. Путешествие в Мец. — День, проведенный в Меце. — Отправление в Трир. — Въезд в Пруссию. — Трир. — Путешествие вниз по Мозелю. — Медленный пароход вверх по Рейну до Майнца. — Железная дорога во Франкфурт.

Thursday, 25th June.

Мы покинули Париж 25 июня, в шесть часов вечера, и были тридцать семь часов в пути до Меца, расстояние около двухсот миль, останавливаясь только на полчаса за раз, и это только дважды в течение одного дня, который мы были в дороге. Я страдала от чрезмерной усталости в течение двух ночей этого путешествия, отчасти из-за кашля, который я подхватила в Париже; но мое здоровье ни в малейшей степени не пострадало. Погода была очень хорошая; страна, через которую мы проезжали, была прекрасна, изобиловала зерном и виноградниками, тогда в середине летней пышности. Была часть тех скучных обширных равнин, столь обычных во Франции; но по большей части страна была разнообразна холмами и долинами, пахотными и лесными землями. Сезон, начавшийся так мягко ранней весной, в сочетании с освежающими дождями, которые последовали с тех пор, дали богатые обещания изобилия, появляющиеся повсюду. Я никогда не помню, чтобы так интимно чувствовала, какая щедрая мать эта прекрасная земля, дающая столь обильный запас пищи своим детям, и эта пища в своем росте столь прекрасна для взгляда. Как полны благодарности и любви к Творцу красота творения делает нас! Своего рода небрежным рассуждением мы говорим себе, что, поскольку мы рождены, пропитание — наш долг; но что все сверх того — красота мира и ощущения восторга, которые она дарует, проистекают из неизмеримой доброты нашего Создателя. Правда, мы были также созданы, чтобы испытывать эти эмоции. Бог не свел наше жилище — как пуритане свели бы его — к голому молитвенному дому; все там сияет славными цветами; все дарует высшее счастье чувствам и сердцу. Рядом с осознанием правоты и чести, Бог показал, что он больше всего любит красоту и чувство красоты, поскольку он наделил видимую вселенную столь богато одним, и сделал другое столь острым и глубоко укоренившимся удовольствием в сердцах своих созданий.

Мы проезжали через Шалон-сюр-Марн, Клермон и Верден. Хлебные поля, виноградники, одевающие возвышенности, леса, которые разнообразили пейзаж, и извилистая река, которая давала ему свет и жизнь, были все в своем самом прекрасном летнем наряде. Изобилие и мир царили над счастливой землей. От путешественника в дилижансе нельзя ожидать более подробного описания города, деревни или пейзажа. Я лишь добавлю, что это была, безусловно, самая приятная часть Франции, которую я когда-либо пересекала.

Saturday, 27th.

Нам сказали в Париже, что мы прибудем в Мец вовремя для дилижанса в Трир. Вне Англии не ожидаешь точности; все же было досадно, так как мы хотели двигаться дальше, обнаружить, прибыв в семь утра, что дилижанс отправился в шесть. Нам нужен был отдых, конечно; и поэтому мы решили перенести с невозмутимостью необходимость, под которой мы были, не утомлять себя до смерти из принципа экономии. Гостиница была сносной, и общий стол достаточно хорошим; и, лучшая похвала, тихо обслуживаемым. Мец — чистый, приятный город, немного скучный или около того; но из садов на валах мы имели вид на окруженную холмами равнину, в которой он построен, с Мозелем, текущим мирно у наших ног. Мы наняли лодку и слонялись несколько часов восхитительно по реке; но будучи без лодочника, нашли трудность в обнаружении главного потока среди лабиринта каналов и мельничных плотин. Впоследствии мы гуляли в общественных садах, которые были бы приятны, если бы не иностранный стиль гравия, который не гравий, а галька; гладкий дерн и бархатная лужайка никогда не встречаются вне Англии: они не знают, что значит трава за границей, кроме как кормить лошадей и коров. Погода тем временем была хорошая, воздух мягкий; это был день приятной праздности.

Sunday, 28th.

В шесть утра мы покинули Мец для Трира, расстояние пятьдесят пять миль, что заняло у нас четырнадцать часов. Мы теперь вошли в истинный регион немецкой экспедиции. Дилижанс был своего рода шарабаном с тяжелой крышей. У нас были передние места; но люди сзади имели вход и выход только проходя наши, что делалось поднятием среднего сиденья, в стиле общественных лож в наших театрах. Лошади шли достаточно хорошо (у меня есть идея, что мы меняли их только один раз, на полпути); но особенность немецкого путешествия состоит в его частых и долгих остановках. Во время каждой из них люди сзади выходили и освежались, едя и пья. Другое неудобство проистекало из того, что мы останавливались так часто; наш левый лидер шел достаточно хорошо, когда разгонялся, но было очень трудно убедить его двигаться; и его никогда не подгоняли никакими, кроме самых нежных средств. Каждый раз, когда мы останавливались, он отказывался трогаться; на что наш водитель спускался, чтобы похлопать и уговорить его, и кормить его ломтиками хлеба — лошади едят много хлеба в Германии. Когда он думал, что преуспел, он садился снова; но лошадь, будучи все еще упрямой, он должен был спускаться и возобновлять свои ласки и кусочки хлеба. Иногда он повторял эти маневры полдюжины раз, прежде чем преуспел. Однажды, как раз когда лошадь, после того как показала себя особенно своевольной, соизволила уступить, пассажир сзади, просто выглядящий деревенщина, вскочил вперед, восклицая в акцентах бедствия — «О, мой пирог!» Он купил пирог; но по какой-то случайности оставил его позади, и он умолял водителя остановиться, чтобы он мог вернуть его: это было слишком; полная четверть часа уговоров и много хлеба не могли быть таким образом потрачены, все чтобы начаться снова.

Поля на обочине дороги были засажены вишневыми деревьями, которые для цели дистилляции киршвассера изобилуют по всей Германии; фрукты были спелыми, и тяжело нагруженные ветви свисали над дорогой; наши внешние пассажиры помогали себе обильно, так что в короткое время нас преследовал крик крестьян. Существует тяжелый штраф за грабеж вишневых деревьев; и эти люди хотели, чтобы им заплатили: свирепые проклятия проходили, и частое использование слова «свинья» — самое оскорбительное имя, которое немец может дать или получить. Крестьяне имели худшее и ничего не получили. Мы останавливались почти два часа в Тионвиле для обеда. В той же комнате, в другом конце того же стола, был приготовлен гражданский пир, задержанный только неприбытием су-префекта: он пришел наконец и был радостно встречен. Но здесь немецкий был обычным языком; и мы стали хуже, чем глухие, ибо мы слышали, но не могли понять.

Тионвиль приятно расположен в долине Мозеля, близко к реке. Это был канун какого-то великого праздника в честь Девы; и все девушки вокруг воздвигали алтари и триумфальные арки, и украшали их восковыми фигурами в полном платье, и количествами цветов и лент. Они наслаждались собой очень и очень гордились своей ручной работой.

Вскоре после покидания Тионвиля мы прибыли на прусскую границу; был только один пассажир кроме нас, и только он имел какие-либо облагаемые налогом товары — сахарные конфеты из Нанси. Наш багаж был снят и некоторая его часть слегка осмотрена; необходимая церемония была скоро окончена; но два часа были потрачены впустую, никто не знал почему. Люди были вежливы, и день хороший, так что мы не чувствовали склонности быть недовольными. Страна после этого стала более разнообразной и приятной, но деревни ухудшились ужасно. Они были неописуемо убогими. Навоз перед дверями — грязь людей — жалкий вид коттеджей, сформировали болезненный контраст, который слишком часто представляется путешественнику, между отталкивающими жилищами человека и привлекательным обликом свободной прекрасной природы, все элегантной в своих формах, восхитительной в своих ароматах и мирной в своем влиянии на разум.

Пока мы медленно продвигались и въезжали в деревню, началась сильная гроза; водитель остановил дилижанс на обочине дороги, и он, и кондуктор, и все внешние пассажиры укрылись в гостинице, где они оставались, пья пиво, пока длился шторм. После того как мы проехали оттуда около трех миль, наш попутчик, который казался мягким тихим немцем и беседовал добродушно с нами, обнаружил, что его увезли за пределы его места назначения, которое было действительно деревней, где мы останавливались во время шторма. Это он считал виной кондуктора и впал в самую яростную ярость. Мы избежали выгоды его сердитого языка, так как мы не понимали его; — он и его чемодан были оставлены под деревом, выглядя достаточно беспомощными; и мы поехали дальше.

Неприятная часть медленного стиля путешествия состоит в том, что хотя в начале мы принимаем это терпеливо и можем найти это даже забавным, все же, когда мы должны достичь определенного предела, и часы проходят, а по-видимому мы все еще так же далеко, как всегда, мы становимся чрезмерно утомленными. Страна была красивой, и после ливня вечер носил наряд трезвого серого, не неприятного. Но наша усталость возрастала быстро; и миля за милей мы продвигались, не перемежаясь капризными и смешными остановками, которые отмечали наше начало, а в своего рода решительной рыси, которая показывала, что люди и лошади потеряли веселый дух, который вел их играть со своей работой, и были серьезно настроены закончить ее со всей медленной поспешностью, на которую они были способны. Мы прибыли в Трир в десять часов прошлой ночью.

Гостиница (l’Hôtel de Trèves) — лучшая, с которой мы пока встретились; вежливость и готовность, с которой нас обслуживают, весьма утешительны — так же как чистота дома и окончательная умеренность цен. Наша первая забота по прибытии была договориться о спуске по Мозелю. Нет парохода; один обещан на следующий год; но, на данный момент, есть только пассажирская лодка дважды в неделю, четверг и суббота, и это понедельник. По запросу мы узнаем, что можем нанять достаточно удобную лодку с тремя людьми для работы на ней, по не экстравагантной цене. Мы нашли также в гостинице двух молодых кембриджцев, друзей одного из нашей группы, настроенных на то же путешествие, на пути к туру в Швейцарию. Они согласились присоединиться к нам. Ранним вставанием и поздним прибытием мы могли бы совершить спуск за два дня; мы предпочитаем более легкий стиль продвижения. Мы должны спать две ночи на берегу и занять лучшую часть трех дней, спускаясь по реке.

Трир, или, как немцы называют его, Трир, — очень интересный город, будучи одним из старейших в северной части Европы. Это была метрополия, нам говорят, до времени Юлия Цезаря. После римского завоевания и во время упадка империи это был центр северной цивилизации. Во время средних веков и до времени французской революции 1789 года он процветал как столица архиепископства, такого как существовало в Германии, где митра была соединена скорее с мечом и скипетром, чем с посохом. Он сейчас в состоянии упадка, но почтенен в своем падении. Старые римские руины дают знак того великолепного духа, который заставляет шаги хозяев мира быть очевидными повсюду, через солидность, величие и полезность их работ.

Мои друзья бродили по городу и вернулись в высшей степени довольными. Я не пошла, ибо чувствовала себя очень утомленной; я раскаиваюсь теперь — но уже слишком поздно.

June 29th.

Мы покинули Трир вскоре после полудня; наша лодка была достаточно грубой, но довольно большой. Странно выглядящий старик управлял ею, и весла держали два молодых парня, один с аспектом интеллекта и доброго юмора, сын старика; другой, принадлежащий к классу ниже его в человеческой шкале. Наш багаж был сложен на корме, и у нас был тент. Таким образом, в хороший, но не жаркий июньский день, мы оттолкнулись от Трира; и, полные любопытства и ожидания удовольствия, спустились вниз по быстрому потоку между зелеными берегами, которые поднимались в холмы — не поразительные в своем очертании, но приятные для глаза, в то время как частые деревни, каждая со своей церковью и остроконечным шпилем, либо гнездились в складках холмов, либо украшали какой-то мыс, который формировал изгиб в этой сильно извилистой реке. Мир, казалось, высиживал и убаюкивал нас — более глубокий мир, как вечером зеленые тени гор собирались на тихой реке; и время от времени разрушенный замок венчал высоту, и с тем особенным впечатлением величественного спокойствия, которое придает освященная временем руина, добавлял прикосновение романтического достоинства, которого иначе не хватало сцене.

Мы прибыли в Писпорт в семь, и наши лодочники посоветовали нам остаться здесь на ночь. Один из джентльменов, который присоединился к нам, изучал немецкий для этого тура, и очень необходимое достижение мы нашли его. Ничто не может быть более тщетным, чем идея, что французский проведет путешественника через Германию или Италию. В некоторых из лучших гостиниц на самых посещаемых маршрутах предоставляются официанты, которые могут говорить и по-французски, и по-английски; но, уйдите хоть немного с большой дороги, или обратитесь к человеку, не специально поставленному там для блага вашего невежества, и вы мгновенно в ошибке; и странники, подобные нам, если они не могут говорить на языке страны, девять раз из десяти, бегут всякий риск не получить предметы первой необходимости жизни. Нам сказали по этому случаю, что один из наших лодочников говорил по-французски, но «oui», и «non», и «bonjour» было пределом его словаря, и мы никогда не могли заставить его понять слово, которое мы сказали. Мы проявляли большой интерес, поэтому, к первому эксперименту нашего друга в немецком, и его успех был общим триумфом. Писпорт — жалкая деревня, с жалкой гостиницей, и было делом трудности достать кровати для столь большой группы; комнаты выглядели грязными и безутешными — но не было помощи; мы заказали ужин, кофе и яйца, и, наш великий основной продукт потребления по всей Германии, жареный картофель; и с приятным обещанием отличного вина страны мы надеялись восстановить наши усталости. Пока все это готовилось, мы поднялись на холм и посмотрели вниз на изгибы реки и зеленые холмы, которые закрывались вокруг, чтобы охранять и укрывать ее. Мы встретили бедного заблудшего светлячка на нашей дороге, вспыхивающего бледным болезненным светом: как он попал туда, кто может сказать? он выглядел потерянным и не на своем месте.

Tuesday, 30th.

Мы покинули Писпорт в пять утра; туманы собирались холодными, белыми и сырыми вокруг нас. Мы встретили много барж, буксируемых вверх по потоку лошадьми по пояс в холодной туманной реке. Холмы становились выше и круче — разбитые на обрыв и пик — увенчанные разрушенными башнями и замками. До некоторой степени это можно было назвать миниатюрным Рейном; все же он имел особенный характер своего собственного, более тихий, более уединенный, чем более благородная река. Там не было загородных домов; не было больших городов или поселков; но деревни, каждая со своим шпилем и обозреваемая разрушенной башней на соседней высоте, следовали друг за другом часто. В восемь часов мы прибыли в Бернкастель; по изгибам реки это было пятнадцать миль до Трарбаха; через холмы это было только три. Наши лодочники посоветовали нам пересечь холм, так как лодка, таким образом облегченная, сделает более быстрый путь; соответственно, с утром перед нами, мы покинули лодку в Бернкастеле и заказали завтрак. Мои спутники вскарабкались на крутой холм к разрушенному замку, который нависал над деревней. У нас был хороший завтрак, и затем мы начали нашу прогулку. Холм был очень крутым; день очень теплым; я никогда не помню, чтобы находила пересечение горы столь утомительным. Путь был хорошим, не разбитым на зигзаги, но по той причине более крутым; и после усталости подъема спуск стал абсолютно болезненным. Наконец мы достигли Трарбаха. Это был рыночный день, и главная улица была переполнена. Одной обильной статьей товара была вишня: мы дали несколько грошей и в ответ унесли много фунтов; женщина, которая продавала их, казалось, никогда не уставала наваливать нашу корзину. Лодка прибыла вскоре после, и покой был восхитителен после нашей трудоемкой прогулки.

Самые прекрасные пейзажи Мозеля происходят после покидания Трарбаха; но слова тщетны; и в описании должно всегда быть одновременно расплывчатость и однообразие, которое не передает никаких отчетливых идей, если только оно не должно пробудить воображение: если только вы не можете быть помещены рядом с нами в нашей грубо обтесанной лодке и скользить вниз между покрытыми виноградником холмами, с голыми скалистыми высотами, возвышающимися выше; теперь ловя с радостным любопытством первый проблеск более красивого изгиба реки, более высокого горного пика, более романтической руины; теперь оглядываясь назад, чтобы смотреть как можно дольше на какую-то живописную точку зрения, из которой, как лодка плыла вниз, лишь слегка поддерживаемая гребцами, мы теряли вид навсегда — если только вы не можете вообразить и сочувствовать веселой эластичности начала пути утром, обостренной в голод в полдень, и удовольствию, которое сопутствовало деревенской пище, которой мы могли командовать, особенно сопровождаемой, как она была, ярким чистым мозельским вином; затем, тихое наслаждение золотого вечера, сменяемое тихими и серыми сумерками; и последнее, изнеможение, усталость, которая заставляла нас смотреть с нетерпением на место, где мы должны были остановиться и отдохнуть: — есть изюминка во всем этом, особенно в путешествии, не избитом другими, и поэтому сопровождаемом чертой неопределенности и великим чувством новизны, которое теряется в простых словах: — вы должны сделать свою часть и чувствовать и воображать, или все описание оказывается ручным и бесполезным.

Мы прибыли в Кохем в десять и нашли удобную гостиницу. В столовой был респектабельно выглядящий человек, по-видимому, какой-то торговец; — он мог говорить по-английски, и мы вступили в разговор с ним. Я заметила, что было грустно видеть жалкие деревни и нищету жителей, и это в земле, которая давала такой прибыльный продукт, как мозельское вино, продажа которого должна делать землевладельцев богатыми, в то время как простые культиваторы томились в нищете. Человек ответил, что это не так — жители были в порядке, имея все, что они желали, все, что они хотели. Во время французской революции, сказал он, дворяне конфисковали свои поместья, которые были в основном скуплены крестьянами, и следовательно, эти богатые виноградники принадлежали культиваторам. Было правдой, что торговля велась винными торговцами, которые делали большие прибыли; но крестьяне могли делать лучше, если бы они хотели. Они были, однако, отрезаны от остального мира; они жили, как их отцы делали до них; и не имели идей или желаний за пределами их нынешнего стиля жизни. У них было достаточно, и они были довольны.

Wednesday, July 1.

Мы покинули Кохем в восемь. День стал теплым; но поднялся бриз, который помог нам на нашем пути. Покрытые виноградником холмы все еще укрывали реку; все еще деревни с их шпилями встречались часто; и все еще пейзаж был отличен и облагорожен руинами феодальных башен и замков. Около четырех часов мы достигли устья Мозеля, когда он соединяется с Рейном. Наш лодочник хотел высадить нас на берегу самого Мозеля. Мы естественно желали войти в Рейн и высадиться близко к гостинице. Они объявили, что это невозможно — поток был слишком быстрым. Но они говорили недоверчивым ушам — некоторые из моих спутников до этого облегчали работу мужчин, будучи привычными к гребле в Кембридже. Двое теперь взяли весла: старик продолжал управлять. Гребцы не нашли поток очень трудным для преодоления, работая, как они делали, с волей. Старый лодочник направлял нас близко к берегам, среди многочисленных барж, по-видимому, с некоторой злобой, чтобы привести нас в трудность. В одном случае, действительно, казалось, как если бы мы были неизбежно перееханы большой баржей, и моя горничная закричала и хотела выпрыгнуть за борт, чтобы спасти себя: удар весла спас нас. Нам было недалеко идти. Мы высадились у моста и направились в отель «Бельвью», близко под рукой.

Немецкие отели содержатся в большом порядке и чистоте, они очень тихие и хорошие. Старший официант — ответственное лицо; ему платят за всех остальных слуг, и обычная сумма в один франк в день с каждого господина вполне разумна, так как она включает всех. Путешественника не подстерегают вздыхающие горничные или умоляющие о чаевых коридорные. Единственный недостаток заключается в том, что едят в общей столовой, где немцы курят и считают свежий воздух вредным для здоровья. «Бельвю» — один из трех первоклассных отелей в Кобленце. Однако «Жеан» — самый большой и пользуется лучшей репутацией. Насколько я знаю, есть хороший отель и на другой стороне реки.

Thursday, July 2.

Этот день прошел на борту парохода, идущего в Майнц. Мы отправились в путь в десять часов утра. Прошли годы с тех пор, как я спускалась по этой реке еще до появления пароходов — в неуклюжей лодке, управляемой еще более неуклюжим образом. Память рисовала Рейн как волшебное зрелище, и реальность соответствовала моим воспоминаниям. Менее выразительная красота берегов Мозеля еще больше подчеркивала гордое и романтическое великолепие Рейна. Мысы выступали более отчетливо, разрушенные замки и их крепостные валы были обширнее и величественнее, старинные шпили и готические аббатства напоминали о княжеском духовенстве, а протяженность полуразрушенных стен отмечала города, принадлежавшие более могущественному населению. Каждый увенчанный башней холм, каждая живописная руина, каждое тенистое ущелье и нависающая скала были пройдены и осмотрены с жадным любопытством и восторгом. Сами названия — это заглавия томов романтических историй: все духи Старой Германии обитают в этих местах. Даже события недавнего прошлого добавили интересную историю: когда немецкие солдаты под предводительством Блюхера, преследуя гордого поверженного победителя, увидели реку, которую они чтили и которая еще недавно была занята ненавистным врагом, а теперь стала открытой и свободной, имя «Рейн!» вырвалось из тысяч глоток, сопровождаемое слезами восторга. Мне бы очень хотелось когда-нибудь поселиться на лето на берегах этой реки и исследовать ее укромные уголки. Проплывая мимо, мы получаем лишь беглый и неудовлетворительный обзор. Хочется подружиться с таким величественным пейзажем и в последующие годы вспоминать о близком знакомстве с ним как об одном из самых ценных сокровищ, которые могло даровать время.

Мы были большой компанией и получили огромное удовольствие от путешествия, но к вечеру мы покинули более живописную часть реки и утомились, так как все еще не прибыли на место. Когда стемнело, мы увидели, как вверх по реке движется темный силуэт судна с яркими фонарями на мачте. Что это за лодка? Пароход, который вышел из Кобленца в два часа — на четыре часа позже нас. Он приблизился и обогнал нас. «Oui, ça marche plus vite que nous» («Да, он идет быстрее нас»), — ответил флегматичный немецкий капитан на наши восклицания, полные удивления и недовольства. Идти на обгон ему и в голову не приходило как нечто желательное. Одна лодка шла быстро, другая медленно — вот и вся разница, дневная работа у них была одинаковой. Для нас же эта разница, помимо сильной ненужной усталости, означала отсутствие комфорта ночью.

Мы прибыли в Майнц только к полуночи; нас опередил наш соперник, который вместе с другим пароходом уже причалил к пристани и высадил пассажиров. Сначала нам пришлось искать носильщиков, чтобы перенести наш багаж, который для такой большой компании был весьма внушительным; и без помощи нашего друга, говорившего по-немецки, я не знаю, как бы мы справились. Мы отправились в лучший отель, но он был полностью заполнен. В следующем появилась некоторая надежда, но и она не оправдалась. В конце концов нас приютили в весьма посредственном отеле, но, хотя мы были для этих людей настоящим подарком судьбы, они не были ни грубыми, ни алчными: напротив, они приняли нас с некоторой сердечностью; условия проживания были плохими, но они компенсировали это своей вежливостью. Мы были очень утомлены и очень рады лечь спать.

Friday, July 3.

Мы покинули Майнц рано утром. Наш план состоял в том, чтобы уехать последним поездом накануне вечером во Франкфурт. Потерпев неудачу, мы договорились уехать самым ранним поездом сегодня утром. Здесь мы расстались с нашими случайными попутчиками, так как они остановились осмотреть достопримечательности Майнца и направлялись в Страсбург, с которым мы не имели намерения иметь ничего общего.

Железная дорога из Майнца во Франкфурт не очень хорошая, но вагоны были удобными, а путь коротким — двадцать одна миля, которую мы преодолели чуть более чем за час. Мы отправились (под руководством гида Мюррея) в отель «Hôtel de Russie» — превосходное заведение. Франкфурт кажется чистым, просторным, но скучным городом. Мы много гуляли по нему, но не увидели ничего примечательного. Мы упустили, по глупости не наведя должных справок, возможность увидеть «Ариадну» Даннекера, которая высоко ценится как одна из лучших современных скульптур. Все это время я чувствую себя неважно, меня мучает кашель, который сильно утомляет. Мы обедали за общим столом, где полно англичан; в отеле все официанты говорят по-английски и сердятся, если вы говорите по-французски, так как они хотят практиковаться.

Сегодня вечером мы договорились с извозчиком, что он отвезет нас в Шаффхаузен за одиннадцать наполеондоров. Мы должны были остановиться на целый день в Баден-Бадене и достичь пункта назначения на седьмой день после отъезда из Франкфурта.

ПИСЬМО III. Дармштадт.—Гейдельберг.—Карлсруэ.—Баден-Баден.

4th July.

Мы выехали из Франкфурта с чувством, будто начинаем все сначала и собираемся пересечь новые и неизведанные земли. Дорога, по которой мы ехали, была совершенно ровной и представляет собой легкую задачу для строительства проектируемой железной дороги. Справа на несколько миль к Рейну простиралась плодородная равнина; слева нас окружали высокие холмы, то отступая от дороги, то приближаясь к ней. Как обычно в этой пограничной части Германии, складки возвышенностей были усеяны деревнями с их шпилями, а соседние высоты были увенчаны разрушенными замками и башнями, которые всегда придают местности столько интереса. Какую жизнь вели древние обитатели этих рушащихся руин! Занятием мужчин была война, а женщин — надеяться, бояться, молиться и вышивать. Очень часто, не имея достаточно первого в обычном течении своей жизни, они придумывали себе еще немного, что приводило к избытку второго и третьего ингредиентов их жизни и, в конечном счете, ко многим тяжким трагедиям. Своенравная человеческая натура будет бунтовать против душевной лени. Мы должны действовать, страдать или наслаждаться, иначе нас ждет худшее из всех мучений — такое беспокойное томление, которое старые поэты описывали как участь живой души, заключенной в кору дерева. Мы рождены не для того, чтобы быть капустой. Дама, ожидающая дома своего мужа, либо дрожала от страха, либо коротала время долгой разлуки, как могла, будучи слишком счастливой, если результатом не становились смерть или темница. Молодые смотрели с холмов вниз и воображали, что радость встретит их, если они когда-нибудь смогут сбежать в страны за пределами этих мест. Тем временем крестьянин на равнине внизу трудился и был бы гораздо счастливее своего господина, если бы не разорение, принесенное ему жестокими войнами, театром которых постоянно был этот регион.

Крестьянин, по крайней мере, выиграл от перемен. Он, несомненно, много работает и, вероятно, плохо питается, но он в безопасности. Мы оглядываемся в поисках особняков, которые, как мы ожидаем, должны заменить укрепленные замки в качестве жилищ богачей, но не находим их. Это странно, но, за исключением Италии и Англии (и, как мне говорят, некоторых частей Франции, но я их никогда не пересекала), богатые никогда не стремятся наслаждаться прелестями, которые дарует природа; и загородные дома, парки и сады нигде больше не встречаются.

В Дармштадте, где мы остановились на обед, мы были несколько раздражены и очень позабавлены. Отель был хорош, но там ждали великого герцога Баденского: все отдельные комнаты были приготовлены для него, и нас не пустили ни в одну, кроме общей столовой — разумеется, пропитанной дымом. Однако невозможно было не смеяться над признаками того, что у каждого официанта голова идет кругом от ожидаемого прибытия — я использую это выражение как в буквальном, так и в переносном смысле; ибо, даже неохотно обслуживая нас, они все равно отворачивали головы в сторону окна и часто в безумии бросались туда, чтобы посмотреть; и какой бы вопрос мы ни задавали, ответом всегда было: «Едет великий герцог Баденский».

Дармштадт, как и большинство городов, которые мы проезжали в этой части Германии, выглядел чистым и просторным, с широкими улицами и большим невыразительным зданием — дворцом правящего князя; но все это было довольно скучно. Дорога оставалась приятной, а горная местность слева от нас становилась все более живописной. Среди холмов можно было бы совершить приятные экскурсии, но мы держали путь прямо и не могли позволить себе посторонних прогулок. Приближаясь к Гейдельбергу, мы свернули в сторону среди окружающих холмов. Дорога пролегала по правому берегу Неккара, и с каждым шагом пейзаж приобретал новую красоту. Гейдельберг находится на левом берегу, то есть справа от нас, по мере того как мы продвигались вверх по течению, и расположен на своего рода узкой платформе между рекой и холмом, на котором стоит замок. Сам город имеет совершенно иной вид, чем те, что мы проезжали недавно. У него древний, живописный, естественный вид, более соответствующий нашим представлениям о немецкой романтике. Лучший отель был полон; нас перевели во второй, который был вполне сносным. Мы вышли прогуляться по берегу реки: сцена была спокойной и красивой, река оживляла ее. Замковый холм венчал ее аристократическим достоинством, а живописные горы вокруг замыкали все это, придавая ощущение покоя и в то же время свободы; ибо горы всегда говорят о свободном шаге и нестесненной воле своих обитателей, и в то же время об их ограниченных желаниях и местных привязанностях. По улицам проходили группы студентов, но все было тихо. Было много магазинов с расписными немецкими трубками: мои спутники посетили их и сделали покупки.

Sunday, 5th.

До восьми утра мы были уже на ногах, чтобы успеть посетить замок до нашего отъезда. Мы поднялись на холм: путь был недолгим. Первый вид с внешних террас, откуда открывается прекрасный обзор окрестностей, а также вид на разрушенные башни и стены самого замка, поросшие плющом и другими паразитическими растениями, был чрезвычайно приятным. Женщина, которая показывала нам замок, была, не будучи красавицей, очень приятной, с мягкими, вежливыми и в то же время живыми манерами: она говорила по-английски с очень милым акцентом, а ее смех был мягким и радостным. Всегда приятно встретить среди необразованных классов людей, с которыми теряешь всякое чувство сословности — которые мгновенно оказываются на одном уровне с теми, кого считают их выше, просто в силу располагающих манер, интеллекта и очевидной доброты сердца. Она отвела нас к руинам крыла замка, построенного для принцессы Елизаветы, дочери нашего Якова I. Она должна была быть счастлива в таком прекрасном месте. Из окон своего замка она смотрела на свои плодородные и богатые владения. Ее жилище, чье расположение было так обласкано природой, было украшено руками нежной любви; ибо ее муж не только построил это крыло для ее комфорта, но и, чтобы приветствовать ее по прибытии, разбил цветник в английском стиле, остатки которого цветут до сих пор. Но она хотела быть королевой и, чтобы получить призрачную корону Богемии, обрекла прекрасный Пфальц на разорение. Позже, во времена Людовика XIV, эта несчастная провинция была опустошена по его приказу с варварством, которое наложило неизгладимое пятно на репутацию этого монарха, который был, пожалуй, самым бессердечным и разрушительным среди современных королей. Эти обстоятельства, а также в более поздние времена случайный пожар, после которого замок так и не был восстановлен, превратили его в руины; но именно поэтому он является одним из самых красивых в мире, как сам по себе, так и благодаря своему расположению. И теперь, в этот летний день, мы почувствовали, как счастливо могли бы провести месяцы в Гейдельберге, наслаждаясь удовольствием бродить день за днем под этими заросшими сорняками стенами и в окрестных садах. Фасад Зала рыцарей, построенный итальянским архитектором, очаровывает глаз своей изысканной отделкой и идеальными пропорциями. Мы также, конечно, видели знаменитую бочку и восковую фигуру прославленного карлика.