«Рецензии»

Мы не можем сказать много лестного о шестой строке:

Настолько, что случается, будто пред нашими глазами открывается лицо:

она на удивление неуклюжа и немелодична. Но этот отрывок из Саади примечателен:

Когда Земля, в смятении, дрожала в муках землетрясения, Он тесно связал ее границы горными корнями; Бирюзу и рубин Он спрятал в ее скалах, И на ее зеленой ветви повесил Свою алую розу.

Он превращает тусклое семя в прекрасные образы; Кто рисует влагой, как Он рисует вещи? Смотри! из облака Он проливает каплю в океан, Как из чресл Отца Он приносит одну каплю;—

И из нее Он формирует несравненную жемчужину, А из другой — стройного юношу или девушку; Полностью ведая все их сокровенное, Ибо все для Него зримо! Распрямите

Свои холодные кольца, Змеи! Ползите вперед, рачительные Муравьи! Безрукий и бессильный, Он обеспечивает ваши нужды, Тот, кто из «Небытия» спланировал «Бытие», И Жизнь в небытие пустоты внедряет.

Сэр Эдвин Арнольд, конечно, страдает от неизбежного сравнения, которое невольно проводишь между его работой и работой Эдварда Фицджеральда, и уж точно Фицджеральд никогда не написал бы такую строку, как «полностью ведая все их сокровенное», но интересно читать почти любой перевод этих удивительных восточных поэтов с их странным смешением философии и чувственности, простой притчи или басни и неясного мистического высказывания. Больше всего в книге сэра Эдвина Арнольда мы сожалеем о его привычке писать на том, что по сути является своего рода «пиджин-инглиш». Когда нам говорят, что «Леди Дафферин, вице-королева могущественной Королевы», расхаживает среди чарпоев в палате, «ничуть не боясь ситлы или тапа»; когда Мирза объясняет —

аг леджао! Чтобы зажечь кальяны для Сахиба и меня,

и сопровождающий повинуется с «Ачча! Ачча!»; когда нас приглашают послушать «вину и барабан» и рассказывают об экках, байраги, хамалах и тамбуре, все, что мы можем сказать, — это то, что на такие газели мы не готовы ответить ни «Шамаш», ни «Африн». В английской поэзии нам не нужны

чатки для пальцев ног, джасамы для браслетов на локтях, и готе и хар, бала и мала.

Это не местный колорит; это своего рода местное обесцвечивание. Это не добавляет ничего к живости сцены. Это не делает Восток более понятным для нас. Это просто неудобство для читателя и ошибка со стороны автора. Поэту может быть трудно найти английские синонимы для азиатских выражений, но даже если бы это было невозможно, все равно долг поэта — найти их. Нам жаль, что такой ученый и культурный человек, как сэр Эдвин Арнольд, оказался виновен в том, что по сути является актом измены нашей литературе. Если бы не эта ошибка, его книга, хотя и не являющаяся в каком-либо смысле произведением гения или даже высокого художественного достоинства, все равно имела бы некоторую непреходящую ценность. А так, сэр Эдвин Арнольд перевел Саади, и теперь кто-то должен перевести сэра Эдвина Арнольда.

С Саади в Саду; или Книга Любви. Сэр Эдвин Арнольд, магистр искусств, кавалер ордена Индийской империи, автор «Света Азии» и др. (Издательство Trübner and Co.)

АВСТРАЛИЙСКИЕ ПОЭТЫ

(Pall Mall Gazette, 14 декабря 1888 г.)

Мистер Слейден посвящает свою антологию (или, возможно, нам следует сказать, свой гербарий) австралийской поэзии мистеру Эдмунду Госсу, «чья изысканная критическая способность», как он говорит нам, «так же заметна в его стихах, как и в его лекциях о поэзии». После столь изящного комплимента мистер Госс должен непременно прочитать серию лекций об искусстве Антиподов перед студентами Кембриджа, которым, несомненно, будет очень интересно услышать о Гордоне, Кендалле и Дометте, не говоря уже о необычайной коллекции посредственностей, которых мистер Слейден довольно безжалостно вытащил из их скромной и вполне заслуженной безвестности. Гордон, однако, представлен в книге мистера Слейдена очень плохо: единственные три образца его творчества, которые включены, — это неисправленный фрагмент, его «Прощальное стихотворение» и «Прощание изгнанника». Последнее, конечно, трогательно, но ведь банальность всегда трогает, и очень жаль, что мистер Слейден не смог прийти к какому-либо финансовому соглашению с правообладателями Гордона. Ущерб для тома, который сейчас лежит перед нами, совершенно невосполним. Именно через Гордона Австралия обрела свой первый прекрасный голос в поэзии.

Тем не менее, здесь есть и другие певцы, заслуживающие изучения, и интересно читать о поэтах, которые лежат в тени эвкалипта, собирают цветы акации, буддавонг и сарсапариллу для своих возлюбленных и бродят по полянам горы Бау-Бау, слушая беззаботные восторги мопока. Для них ноябрь — это

Чудо с золотыми крыльями, Которое кладет одну руку в руку Лета, другую — в руку Весны:

январь полон «дыхания мирры и тонких намеков на розовые края»;

Она — теплый, живой месяц блеска — она Радует землю и убаюкивает сильное печальное море;

в то время как февраль — «истинная Деметра», и

С богатой теплой винной кровью, забрызганной от пятки до колена, Сияюще проходит сквозь желтые леса.

Каждый месяц, проходя, требует новой хвалы и музыки, отличной от нашей. Июль — «дама, рожденная в ветре и дожде»; в августе

Через хребет, мимо каждого изрытого черного холма, Сильная Зима трубит в свой рог дикого прощания;

в то время как октябрь — «королева всего года», «дама с желтыми волосами», которая бродит «с опутанными цветами ногами» по «высокомерным холмам» и приносит с собой Весну. Мы, безусловно, должны попытаться привыкнуть к мопоку и растению сарсапарилле, и сделать эвкалипт и буддавонг такими же дорогими для нас, как оливы и нарциссы белого Колона. В конце концов, Музы — великие путешественники, и та же нога, что шевелила первоцветы в Камноре, может однажды коснуться опавшего золота цветов акации и нежно ступать по рыжей кустарниковой траве.

Мистер Слейден, конечно, очень верит в возможности австралийской поэзии. В Австралии, говорит он нам, гораздо больше писателей, способных создавать хорошие работы, чем предполагалось. Вполне естественно, добавляет он, что это так, «ибо в Австралии один из тех восхитительных климатов, располагающих к отдыху на открытом воздухе. Середина дня настолько жаркая, что на самом деле полезнее бездельничать, чем заниматься более активными упражнениями». Что ж, безделье на открытом воздухе — неплохая школа для поэтов, но многое зависит от бездельника. Что поражает при чтении сборника мистера Слейдена, так это удручающая провинциальность настроения и манеры почти у каждого писателя. Страница за страницей, и мы находим лишь эхо без музыки, отражения без красоты, второсортные журнальные стихи и третьесортные стихи для колониальных газет. Похоже, По оказал некоторое влияние — по крайней мере, есть несколько пародий на его метод — и один или два писателя читали мистера Суинберна; но, в целом, перед нами бесхитростная Природа в ее самой раздражающей форме. Конечно, Австралия молода, моложе даже Америки, чья молодость сейчас является одной из ее старейших и самых священных традиций, но полное отсутствие оригинальности в подходе любопытно. И все же, возможно, не так уж и любопытно, в конце концов. Молодость редко бывает оригинальной.

Есть, однако, некоторые исключения. Генри Кларенс Кендалл обладал истинным поэтическим даром. Серия стихотворений об австралийских месяцах, из которой мы уже цитировали, полна прекрасных вещей; «Роза Эйлмер» Лэндора — классика в своем роде, но «Роза Лоррейн» Кендалла местами не уступает ей; а стихотворение под названием «За Кергеленом» обладает удивительной музыкой, чудесным ритмом слов и подлинным богатством выражения. Некоторые строки странно сильны, и, действительно, несмотря на преувеличенную аллитерацию, или, возможно, вследствие нее, все стихотворение является самым замечательным произведением искусства.

Там, на Юге, у пустыни, где нет парусов — Вдали от пояса цветов и деревьев — Лежит, с зимой, вихрем и воплем на ней, Призрак земли у призрака моря. Странен туман от вершины до основания ее; Солнце ее небес сморщенное и серое; Призрак света — это свет на ее лице — Никогда нет ночи на ней, никогда нет дня! Здесь берег без цветов и птиц на нем; Здесь нет сладкой литании источников — Только высокомерный, резкий гром слышен на нем, Только шторм, с ревом в своих крыльях!

Назад, на заре этой прекрасной сферы, на ней — Земля скорбного, пустынного лица — Сиял голубой день; и прекрасный год на ней Взращивал лист и цветок благодати. Величественны были огни ее полуденного солнца — Утра величия сияли на ее морях; Блеск звезд и слава луны на ней Падали в марше музыкального бриза. Долины и холмы, с шепотом крыла в них, Лощины нарциссов — пространства в жемчугах, Цвели и сверкали великолепием весны в них, Назад, на заре этого чудесного мира.

Мистер Слейден говорит об Альфреде Дометте как об «авторе одной из великих поэм века, в котором процветали Шелли и Китс, Байрон и Скотт, Вордсворт и Теннисон», но отрывки, которые он приводит из «Ранольфа и Амохии», едва ли подтверждают это утверждение, хотя песня Бога Деревьев в четвертой книге умна, но раздражает.

«Полуденный полдень» Чарльза Харпура, «седого праотца австралийской поэзии», мил и изящен, а «Лесные заметки» Томаса Генри и «Субботняя ночь» мисс Вил стоят того, чтобы их прочитать; но, в целом, австралийские поэты чрезвычайно скучны и прозаичны. Похоже, в Новом Свете нет сирен. Что касается самого мистера Слейдена, то он проделал свою работу очень добросовестно. Действительно, в одном случае он почти переписывает целое стихотворение из-за того, что рукопись попала к нему в изуродованном состоянии.

Приятная страна — страна грез По ту сторону сияющего воздуха! У нее более солнечные небеса и более блестящие потоки, И сады прекраснее земных,

— это первый стих этого сочинения, и мистер Слейден с оправданной гордостью сообщает нам, что части, напечатанные курсивом, принадлежат его собственному перу! Это, безусловно, редактирование с размахом, и мы не можем не сказать, что это делает больше чести доброте мистера Слейдена, чем его критическим или поэтическим способностям. Появление также в томе «стихов, созданных в Австралии» отрывков из «Ориона» Хорна нельзя оправдать, тем более что нам не дают ни одного образца поэзии, которую Хорн написал за то время, пока он действительно был в Австралии, где он занимал должность «Смотрителя Голубых гор» — должность, которая, насколько позволяет название, является самой прекрасной из когда-либо данных какому-либо поэту, и подошла бы Вордсворту восхитительно: Вордсворту, то есть, в его лучшие моменты, ибо он нередко писал как Распределитель марок. Как бы то ни было, мистер Слейден проявил большую энергию в составлении этого громоздкого тома, который, хотя и не содержит многого, имеющего художественную ценность, представляет определенный исторический интерес, особенно для тех, кто заботится об изучении условий интеллектуальной жизни в колониях великой империи. Биографические заметки об огромной толпе стихоплетов, включенных в этот том, в основном принадлежат перу мистера Патчетта Мартина. Некоторые из них не очень удовлетворительны. «Ранее из Западной Австралии, ныне проживающий в Бостоне, США. Опубликовал несколько томов поэзии» — это нелепо неадекватное описание такого человека, как Джон Бойл О'Рейли, в то время как в «поэте, эссеисте, критике и журналисте, одной из самых заметных фигур в литературном Лондоне» немногие узнают трудолюбивого мистера Уильяма Шарпа.

Тем не менее, в целом, мы должны быть благодарны за том, который дал нам образцы творчества Кендалла, и, возможно, мистер Слейден когда-нибудь создаст антологию австралийской поэзии, а не гербарий австралийских стихов. Его нынешняя книга обладает многими хорошими качествами, но она почти нечитаема.

Австралийские поэты, 1788-1888. Под редакцией Дугласа Б. У. Слейдена, бакалавра искусств Оксфордского университета. (Издательство Griffith, Farran and Co.)

НЕКОТОРЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ — I

(Woman’s World, январь 1889 г.)

В недавней статье об английских поэтессах я рискнул предположить, что наши писательницы должны обратить свое внимание несколько больше на прозу и несколько меньше на поэзию. Женщины, как мне кажется, обладают именно тем, что нужно нашей литературе, — легким касанием, изящной рукой, грациозной манерой изложения и непринужденной удачливостью фразы. Нам нужен кто-то, кто сделает для нашей прозы то, что мадам де Севинье сделала для прозы Франции. Стиль Джордж Элиот был слишком громоздким, а Шарлотты Бронте — слишком преувеличенным. Однако нельзя забывать, что среди женщин Англии были очаровательные авторы писем, и, безусловно, никакой другой книгой нельзя наслаждаться больше, чем недавно вышедшими «Тремя поколениями английских женщин» миссис Росс. Три англичанки, чьи мемуары и переписку так восхитительно отредактировала миссис Росс, — это миссис Джон Тейлор, миссис Сара Остин и леди Дафф Гордон, все они — замечательные личности, а двое из них — женщины блестящего ума и европейской репутации. Миссис Тейлор принадлежала к той великой семье из Нориджа, о которой герцог Сассекский заметил, что они опровергли обычную поговорку о том, что нужно девять портных, чтобы сделать человека, и в течение многих лет была одной из самых выдающихся фигур в знаменитом обществе своего родного города. Ее единственная дочь вышла замуж за Джона Остина, великого авторитета в области юриспруденции, и ее салон в Париже был центром интеллекта и культуры своего времени. Люси Дафф Гордон, единственный ребенок Джона и Сары Остин, унаследовала таланты своих родителей. Красавица, femme d’esprit, путешественница и умная писательница, она очаровывала и восхищала свою эпоху, и ее преждевременная смерть в Египте была настоящей потерей для нашей литературы. Именно ее дочери мы обязаны этим восхитительным томом мемуаров.

Сначала нас знакомят с прабабушкой миссис Росс, миссис Тейлор, которую «близкие друзья называли «Мадам Ролан из Нориджа» из-за ее сходства с портретами красивой и несчастной француженки». Мы слышим о том, как она штопала серые шерстяные чулки своего мальчика, отстаивая свое мнение в спорах с Саути и Бромом, и танцевала вокруг Дерева Свободы с доктором Парром, когда впервые стало известно о падении Бастилии. Среди ее друзей были сэр Джеймс Макинтош, самый популярный человек того времени, «которому мадам де Сталь писала: «Il n’y a pas de société sans vous». «C’est très ennuyeux de dîner sans vous; la société ne va pas quand vous n’êtes pas là»»; сэр Джеймс Смит, ботаник; Крэбб Робинсон; Герни; миссис Барбо; доктор Алдерсон и его очаровательная дочь Амелия Опи; и многие другие известные люди. Ее письма чрезвычайно разумны и вдумчивы. «Ничто в настоящее время, — говорит она в одном из них, — не подходит моему вкусу так хорошо, как уроки латыни Сьюзен и ее философский старый учитель... Когда мы доходим до дискуссий Цицерона о природе души или прекрасных описаний Вергилия, мой ум наполняется. Жизнь — это либо скучный круг еды, питья и сна, либо искра эфирного огня, только что зажженная... Характер девушек должен зависеть от их чтения так же, как и от общества, в котором они вращаются. Помимо внутреннего удовольствия, которое можно получить от глубоких знаний, женщина должна рассматривать их как свой лучший ресурс против бедности». Это несколько едкий афоризм: «Романтическая женщина — хлопотный друг, так как она ожидает, что вы будете так же неосторожны, как и она сама, и огорчается из-за того, что называет холодностью и бесчувственностью». И это восхитительно: «Искусство жизни состоит в том, чтобы не отчуждаться от общества, и в то же время не платить за него слишком дорого». Это тоже хорошо: «Тщеславие, как и любопытство, необходимо как стимул к деятельности; лень, безусловно, взяла бы над нами верх, если бы не эти два мощных принципа»; и есть тонкий оттенок юмора в следующем: «Ничто так не радует, как мысль о том, что добродетель и филантропия становятся модными». Доктор Джеймс Мартино в письме к миссис Росс дает нам приятную картину старой леди, возвращающейся с рынка «отягощенной своей огромной корзиной, из которой торчала голяшка бараньей ноги, выдавая ее содержимое», и божественно рассуждающей о философии, поэтах, политике и каждой интеллектуальной теме дня. Она была женщиной с удивительным здравым смыслом, типом римской матроны, и столь же заботливой, как римские матроны, в сохранении чистоты своего родного языка.

Миссис Тейлор, однако, была более или менее ограничена Нориджем. Миссис Остин была для мира. В Лондоне, Париже и Германии она правила и доминировала в обществе, любимая всеми, кто ее знал. «Она — «Моя лучшая и ярчайшая» для лорда Джеффри; «Дорогая, прекрасная и мудрая» для Сиднея Смита; «Мой великий союзник» для сэра Джеймса Стивена; «Солнечный свет сквозь хаос» для Томаса Карлейля (пока он нуждался в ее помощи); «La petite mère du genre humain» для Майкла Шевалье; «Liebes Mütterlein» для Джона Стюарта Милля; и «Моя собственная профессорша» для Чарльза Буллера, которого она обучала немецкому языку, как и сыновей мистера Джеймса Милля». Джереми Бентам, находясь на смертном одре, подарил ей кольцо со своим портретом и вставленными сзади волосами. «Вот, дорогая, — сказал он, — это единственное кольцо, которое я когда-либо дарил женщине». Она переписывалась с Гизо, Бартелеми де Сент-Илером, Гротами, доктором Уэвеллом, мастером Тринити, Нассау Сениором, герцогиней Орлеанской, Виктором Кузеном и многими другими выдающимися людьми. Ее перевод «Истории пап» Ранке восхитителен; действительно, вся ее литературная работа была выполнена очень хорошо, а ее издание «Провинции юриспруденции» ее мужа заслуживает самой высокой похвалы. Двух людей, более непохожих, чем она и ее муж, было бы трудно найти. Он был привычно серьезен и подавлен; она была блестяще красива, любила общество, в котором блистала, и, как говорит нам миссис Росс, «с почти избытком энергии и жизненных сил». Она вышла за него замуж, потому что считала его совершенным, но он так и не создал работу, которой был достоин и которой, как она знала, он был достоин. Ее оценка его в предисловии к «Юриспруденции» удивительно поразительна и проста. «Он никогда не был оптимистом. Он был нетерпим к любому несовершенству. Он всегда находился под контролем суровой любви к истине. Он жил и умер бедным человеком». Она была ужасно разочарована в нем, но она любила его. Через несколько лет после его смерти она написала М. Гизо:

В перерывах между изучением его работ я читаю его письма ко мне — сорок пять лет любовных писем, последние такие же нежные и страстные, как и первые. И как полны благородных чувств! Полдень нашей жизни был облачным и бурным, полным забот и разочарований; но закат был ярким и безмятежным — таким же ярким, как утро, и более безмятежным. Теперь у меня ночь, и так должно оставаться до рассвета другого дня. Я всегда одна — то есть я живу с ним.

Самые интересные письма в книге — это, безусловно, письма к М. Гизо, с которым она поддерживала самую тесную интеллектуальную дружбу; но едва ли найдется хоть одно из них, которое не содержало бы чего-то умного, вдумчивого или остроумного, в то время как письма, адресованные ей, в свою очередь, очень интересны. Карлейль пишет ей письма, полные жалоб, вопль Титана в боли, превосходно преувеличенный для литературного эффекта.

Литература, единственное ремесло и опора жизни, сломлена и находится в запустении; какое место для музыки среди рева бесчисленных ослов, воя бесчисленных гиен, точащих зубы, чтобы сожрать их? Увы! это больное, раздробленное время; и нам никогда не исправить его; в лучшем случае будем надеяться исправить самих себя. Клянусь, я иногда думаю о том, чтобы совсем бросить Перо как бесполезное оружие; и вывести колонию этих бедных голодающих трудяг в пустынные места их старой Матери-Земли, где от пота их лица для них взойдет хлеб; это было бы, пожалуй, самым достойным служением, которое в этот момент можно было бы оказать нашему старому миру, — открыть для него двери Нового. Туда они должны прийти в конце концов, «всплески красноречия» ничего не дадут; люди голодают и попробуют многое, прежде чем умрут. Но бедный я, ach Gott! Я не Хенгист или Аларих; только писатель Статей на плохой прозе; знай свой шесток, о Тьютор; Перо не бесполезно, оно всемогуще для тех, у кого есть Вера.

Анри Бейль (Стендаль), великий, я часто склонен думать, величайший из французских романистов, пишет ей очаровательное письмо о нюансах. «Мне кажется, — говорит он, — что, за исключением тех случаев, когда они читают Шекспира, Байрона или Стерна, ни один англичанин не понимает «нюансов»; мы их обожаем. Дурак говорит женщине: «Я люблю тебя»; слова ничего не значат, он с таким же успехом мог бы сказать «Олли Батачор»; именно нюанс придает силу значению». В 1839 году миссис Остин пишет Виктору Кузену: «Я видела молодого Гладстона, выдающегося тори, который хочет восстановить образование, основанное на Церкви, в совершенно католической форме»; и мы находим ее переписывающейся с мистером Гладстоном на тему образования. «Если вы достаточно сильны, чтобы обеспечить мотивы и сдержки, — говорит она ему, — вы можете совершить два благословенных дела — реформировать свое духовенство и обучить свой народ. Как есть, немногие из них понимают, что значит обучать народ!» Мистер Гладстон отвечает очень подробно и во многих письмах, из которых мы можем процитировать этот отрывок:

Вы за то, чтобы давить и побуждать людей к их выгоде вопреки их склонности: я тоже. Вы придаете мало значения всему чисто техническому обучению, всему, что не затрагивает внутреннюю природу человека: я тоже. И здесь я нахожу почву для союза, широкую и глубоко заложенную...

Я более чем сомневаюсь, что ваша идея, а именно идея поднятия человека до социальной достаточности и морали, может быть осуществлена иначе, как через древнюю религию Христа; ... или что принципы эклектизма законно применимы к Евангелию; или что, если мы обнаруживаем себя в состоянии неспособности работать через Церковь, мы можем исправить этот дефект принятием принципов, противоречащих ее принципам...

Но, право, я совершенно не в состоянии продолжать эту тему; на меня навалились личные обстоятельства, не лишенные интереса, так как я совсем недавно обручился с мисс Глинн, и надеюсь, что ваши воспоминания позволят вам в некоторой степени извинить меня.

У лорда Джеффри есть очень любопытное и наводящее на размышления письмо о народном образовании, в котором он отрицает или, по крайней мере, сомневается в влиянии этого образования на мораль. Он, однако, поддерживает его на том основании, «что это увеличит наслаждение индивидуумов», что, безусловно, является очень разумным требованием. Гумбольдт пишет ей о старом индейском языке, который был сохранен попугаем, так как племя, говорившее на нем, было истреблено, и о «молодом Дарвине», который только что опубликовал свою первую книгу. Вот несколько отрывков из ее собственных писем:

Я получила известие от лорда Лэнсдауна два или три дня назад... Я думаю, он — ce que nous avons de mieux. Ему не хватает только энергии, которую дает великое честолюбие. Он говорит: «У нас будет парламент железнодорожных королей»... что может быть хуже этого? — Обожествление денег целым народом. Как говорит лорд Бром, мы не имеем права принимать фарисейский вид. Я должна рассказать вам историю, которую мне прислали. Миссис Хадсон, железнодорожной королеве, показали бюст Марка Аврелия у лорда Вестминстера, на что она сказала: «Полагаю, это не нынешний маркиз». Чтобы goûter это, вы должны знать, что крайние вульгарии (кучера наемных экипажей и т. д.) в Англии произносят «маркиз» очень похоже на «Маркус».

11 декабря. — Ходила к Савиньи. Там никого не было, кроме В. Гримма с женой и нескольких мужчин. Гримм сказал мне, что получил два тома норвежских сказок и что они восхитительны. Говоря о них, я сказала: «Ваши дети кажутся самыми счастливыми в мире; они живут посреди сказок». «Ах, — сказал он, — я должен рассказать вам об этом. Когда мы были в Геттингене, кто-то говорил моему маленькому сыну о сказках его отца. Он читал их, но никогда не думал, что они мои. Он прибежал ко мне и сказал с обиженным видом: «Отец, они говорят, что ты написал эти сказки; неужели ты никогда не придумывал такой глупый вздор?» Он считал это ниже моего достоинства».

Савиньи тоже рассказал Volksmährchen:

«Святой Ансельм состарился и одряхлел, и лежал на земле среди терновника и чертополоха. Der liebe Gott сказал ему: «Ты очень плохо там устроился; почему бы тебе не построить себе дом?» «Прежде чем я возьмусь за это, — сказал Ансельм, — я хотел бы знать, сколько мне осталось жить». «Около тридцати лет», — сказал Der liebe Gott. «О, на такой короткий срок, — ответил он, — это того не стоит», — и перевернулся среди чертополоха».

Доктор Франк рассказал мне историю, о которой я никогда раньше не слышала. Вольтер по какой-то причине затаил обиду на пророка Аввакума и делал вид, что находит в нем вещи, которых он никогда не писал. Кто-то взял Библию и начал доказывать ему, что он ошибается. «C’est égal, — сказал он нетерпеливо, — Аввакум был способен на все!»

30 октября 1853 г.

Я не в восторге от Richtung (тенденции) наших современных романистов. Таланта в изобилии; но написание красивой, изящной, трогательной, но приятной истории — последнее, о чем думают наши писатели в наши дни. Их романы — это партийные памфлеты по политическим или социальным вопросам, как «Сибилла», или «Олтон Лок», или «Мэри Бартон», или «Хижина дяди Тома»; или же это самые тщательные и болезненные вскрытия наименее приятных и красивых частей нашей природы, как у мисс Бронте — «Джейн Эйр» и «Вильетт»; или же это своего рода мартиролог, как «Эмилия Уиндем» миссис Марш, которая заставляет вас почти сомневаться, могут ли какие-либо мучения, которые героиня заслужила бы, будучи непослушной, превзойти те, которые она претерпела из-за своей добродетели.

Где, о! где тот очаровательный, гуманный, нежный дух, который продиктовал «Векфильдского священника» — дух, который Гёте так справедливо называет versöhnend (примиряющим), со всеми слабостями и бедами человечества?.. Вы читали «Эсмонда» Теккерея? Это любопытная и очень успешная попытка имитировать стиль наших старых романистов... Какие из романов миссис Гор переведены? Они очень умны, живы, светски, горьки, неприятны и занимательны... А мисс Остин — они переведены? Они не новы и являются голландскими картинами повседневных людей — очень умны, очень правдивы, очень неэстетичны, но забавны. Я не видела «Рут» миссис Гаскелл. Слышала, что ею очень восхищаются — и осуждают. Это одно из многих доказательств желания, которое женщины сейчас имеют friser сомнительные темы и poser неразрешимые моральные проблемы. Жорж Санд вскружила им голову в этом направлении. Я думаю, несколько широких сцен или сердечных шуток à la Филдинг были бы очень безобидны в сравнении. Они ничего не запутывали...

«Наследника Редклиффа» я не читала... Я не достойна сверхчеловеческих полетов добродетели — в романе. Я хочу видеть, как действуют и страдают люди, которые такие же никчемные, как я сама. Тогда у меня есть греховная претензия на то, чтобы развлекаться, в то время как все наши романисты хотят реформировать нас и показать нам, какое это отвратительное место — этот мир: Ma foi, je ne le sais que trop, без их помощи.

«Глава семьи» имеет некоторые достоинства... Но там слишком много скорби, страданий и безумия. Героиня — одно из тех существ, ныне столь распространенных (в романах), которые напоминают мне бедную птицу, привязанную к столбу (как это было когда-то жестокой забавой мальчишек), чтобы в нее «бросали» (т.е. закидывали камнями), пока она не умрет; только наши нежные писательницы в конце концов отвязывают бедную избитую птицу и уверяют нас, что ей ничуть не хуже от всех ударов, которые она получила, — нет, даже лучше, — и что теперь, с ее сломанными крыльями, рваными перьями и ушибленным телом, она будет совершенно счастлива. Нет, прекрасные дамы, вы знаете, что это не так — смиренны, если хотите, но не делайте мне никаких имитаций счастья из таких обломков.

В политике миссис Остин была философским тори. Радикализм она ненавидела, и она и большинство ее друзей, по-видимому, считали его умирающим. «Радикальная партия явно выдохлась», — пишет она М. Виктору Кузену; вероятный «лидер партии тори» — мистер Гладстон. «Народ должен быть просвещен, должен быть направляем, должен быть, короче говоря, управляем», — пишет она в другом месте; а в письме к доктору Уэвеллу она говорит, что положение вещей во Франции наполняет «меня глубочайшей тревогой по одному пункту — пункту, от которого зависят постоянство наших институтов и наше спасение как нации. Способны ли наши высшие классы сохранить лидерство над остальными? Если способны, мы в безопасности; если нет, я согласна с моим бедным дорогим Чарльзом Буллером — наш черед должен прийти. Теперь Кембридж и Оксфорд должны действительно позаботиться об этом». Вера в силу университетов сдержать течение демократии очаровательна. Она стала рассматривать Карлейля как «один из растворителей эпохи — такой же вредный, как позволяют его экстравагантности»; называет Кингсли и Мориса «пагубными»; и говорит о Джоне Стюарте Милле как о «демагоге». Она не была доктринером. «Одна унция требуемого образования стоит фунта навязанного. Нет смысла давать мясо, прежде чем вы дадите голод». Она была в восторге от письма Сент-Илера, в котором он сказал: «У нас есть система и нет результатов; у вас есть результаты и нет системы». Тем не менее, она глубоко сочувствовала нуждам народа. Она была в ужасе от того, что Бэббидж рассказал ей о населении некоторых промышленных городов, которые изнурены работой, прежде чем им исполняется тридцать лет. «Но я убеждена, что лекарство не придет, не может прийти от народа», — добавляет она. Многие из ее писем касаются вопроса высшего образования женщин. Она обсуждает лекцию Бакла о «Влиянии женщин на прогресс знаний», признает М. Гизо, что интеллектуальная жизнь женщин в значительной степени окрашена эмоциями, но добавляет: «Человек не является точно дураком, потому что на его мнения сильно влияют его привязанности. На мнения мужчин часто влияют худшие вещи». Доктор Уэвелл советуется с ней о чтении лекций женщинам о Платоне, слегка опасаясь, как бы люди не сочли это смешным; Конт пишет ей подробные письма об отношении женщин к прогрессу; а мистер Гладстон обещает, что миссис Гладстон осуществит в Хавардене предложения, содержащиеся в одной из ее брошюр. Она всегда была очень практичной и никогда не теряла восхищения перед простым шитьем.

На протяжении всей книги мы встречаем интересные и забавные вещи. Она заставляет Сент-Илера заказать для нее в Париже большой, разумный чепец, который сразу же окрестили «Аристотелевским» и который считался единственным полезным чепцом в Англии. Грот должен покинуть Париж после государственного переворота, говорит он ей, потому что не может вынести установления греческого тирана. Альфред де Виньи, Маколей, Джон Стирлинг, Саути, Алексис де Токвиль, Халлам и Жан Жак Ампер — все они вносят свой вклад в эти приятные страницы. Похоже, она внушала самые теплые чувства дружбы тем, кто ее знал. Гизо пишет ей: «Мадам де Сталь говорила, что лучшее в мире — это серьезный француз. Я возвращаю комплимент и говорю, что лучшее в мире — это привязчивый англичанин. Насколько больше англичанка! При равных качествах женщина всегда более очаровательна, чем мужчина».

Люси Остин, впоследствии леди Дафф Гордон, родилась в 1821 году. Ее главным товарищем по играм был Джон Стюарт Милль, а сад Джереми Бентама был ее игровой площадкой. Она была прекрасным, романтичным ребенком, который всегда хотел, чтобы цветы разговаривали с ней, и имела обыкновение придумывать самые удивительные истории о животных, которых она страстно любила. В 1834 году миссис Остин решила покинуть Англию, и Сидней Смит написал свое бессмертное письмо маленькой девочке:

Люси, Люси, дорогая девочка, не рви свое платье: рвание платьев само по себе не является доказательством гениальности. Но пиши, как пишет твоя мать, действуй, как действует твоя мать: будь откровенной, верной, привязчивой, простой, честной, и тогда целостность или разрыв платья не имеют большого значения. И Люси, дорогая девочка, следи за своей арифметикой. Ты знаешь, в первой твоей сумме, которую я когда-либо видел, была ошибка. Ты перенесла два (как лицензировано делать кэбу), а должна была, дорогая Люси, перенести только один. Это мелочь? Чем была бы жизнь без арифметики, как не сценой ужасов? Ты едешь в Булонь, город долгов, населенный людьми, которые никогда не понимали арифметики. К тому времени, как ты вернешься, я, вероятно, получу свой первый паралитический удар и потеряю всякое воспоминание о тебе. Поэтому я даю тебе свой прощальный совет — не выходи замуж за того, у кого нет сносного понимания и тысячи в год. И да благословит тебя Бог, дорогая девочка.

В Булони она сидела рядом с Гейне за table d’hôte. «Он услышал, как я говорила по-немецки с матерью, и вскоре начал разговаривать со мной, а затем сказал: «Когда вернешься в Англию, можешь сказать своим друзьям, что видела Генриха Гейне». Я ответила: «А кто такой Генрих Гейне?» Он сердечно рассмеялся и не обиделся на мое невежество; и мы имели обыкновение вместе бездельничать на конце пирса, где он рассказывал мне истории, в которых рыбы, русалки, водяные и очень смешной старый французский скрипач с пуделем были смешаны самым причудливым образом, иногда юмористически, и очень часто патетически, особенно когда водяные приносили ему приветы с «Nord See». Он был... так добр ко мне и так саркастичен ко всем остальным». Двадцать лет спустя маленькая девочка, чьи «braune Augen» Гейне воспел в своем очаровательном стихотворении «Wenn ich an deinem Hause», навещала умирающего поэта в Париже. «Хорошо, — сказал он ей, — видеть женщину, которая не носит с собой разбитое сердце, чтобы его чинили всякие мужчины, как здешние женщины, которые не видят, что полное отсутствие сердца — их настоящий недостаток». В другой раз он сказал ей: «Я теперь заключил мир со всем миром, и наконец также с Богом, который посылает тебя ко мне как прекрасного ангела смерти: я, конечно, скоро умру». Леди Дафф Гордон сказала ему: «Бедный Поэт, у вас все еще остались такие великолепные иллюзии, что вы превращаете путешествующую англичанку в Азраила? Этого раньше не было, ибо вы всегда нас не любили». Он ответил: «Да, не знаю, что на меня нашло не любить англичан... это была только капризность; я никогда их не ненавидел, действительно, я никогда их не знал. Я был только однажды в Англии, но никого не знал и нашел Лондон очень тоскливым, а людей и улицы отвратительными. Но Англия хорошо отомстила себе; она послала мне самых превосходных друзей — тебя и Милнса, этого доброго Милнса».

Здесь есть восхитительные письма Дики Дойла с самыми забавными рисунками, один из которых — нынешний сэр Роберт Пил, произносящий свою первую речь в Палате, — превосходен; и различные описания выступлений Хассана чрезвычайно забавны. Хассан был чернокожим мальчиком, которого выгнал хозяин, потому что он слепнул, и которого леди Дафф Гордон нашла однажды ночью сидящим на своем пороге. Она позаботилась о нем, вылечила его, и он, кажется, был постоянным источником радости для всех. Однажды, «когда принц Луи Наполеон (покойный император французов) зашел неожиданно, он серьезно сказал: «Пожалуйста, моя Леди, я выбежал и купил на два пенса кильки для Принца, и ради чести дома»». Вот забавное письмо от миссис Нортон:

МОЯ ДОРАЯ ЛЮСИ, — Мы никогда не благодарили тебя за красные Горшки, без которых не должен обходиться ни один ранний христианин и которые добавляют тот завершающий штрих к великолепию нашего поместья, который, как предполагалось, зависел от яйца птицы Рух в менее просвещенные времена. У нас теперь теплый помпейский вид, и постоянное созерцание этих классических объектов способствует красоте линии лица; ибо что можно вывести из великого факта, очевидного во всех государствах древности, что прямые носы были древним обычаем, кроме логического предположения, что постоянная привычка задирать нос на неприглядные объекты — такие как Национальная галерея и другие оскорбительные и навязчивые вещи — произвела современное отклонение от истинной и правильной линии профиля? Я радуюсь мысли, что мы сами освобождены. Я приписываю это нашей любви к помпейским Горшкам (из-за красоты и отличия формы этого Горшка я пишу его с большой буквы Г), которые удержали нас прямо в мире искривленности. Погоня за профилями в трудностях — насколько более редкая, чем погоня за знаниями! Говорят о том, чтобы ставить хорошие примеры перед нашими детьми! Ба! давайте ставить хорошие помпейские Горшки перед нашими детьми, и когда они вырастут, они не отступят от них.

«Письма с Мыса» леди Дафф Гордон и ее блестящий перевод «Янтарной ведьмы», конечно, хорошо известны. Последняя книга была, вместе с переводом леди Уайльд «Сидонии-чародейки», моим любимым романтическим чтением в детстве. Ее письма из Египта удивительно ярки и живописны. Вот интересный кусочек художественной критики:

Шейх Юсуф так сердечно смеялся над гравюрой в иллюстрированной газете с картины Хилтона «Ревекка у колодца», где старый «векиль» «Сиди Ибрахима» (главный слуга Авраама) стоит на коленях перед девушкой, которую его послали привести, как старый дурак без тюрбана, а Ревекка и другие девушки в странных маскарадных платьях, и верблюды с рылами как у свиней. «Если художник не мог поехать в «Эш-Шам», чтобы увидеть, как на самом деле выглядят арабы, — сказал Шейх Юсуф, — почему он не нарисовал колодец в Англии, с девушками, похожими на английских крестьянок — по крайней мере, это выглядело бы естественно для англичан? и векиль не казался бы таким сумасшедшим, если бы он снял шляпу!» Я сердечно согласен с художественной критикой Юсуфа. Фантазийные картины восточных вещей безнадежно абсурдны.

Миссис Росс, безусловно, создала весьма увлекательный том, и ее книга — одна из самых примечательных в этом сезоне. Она отредактирована с тактом и здравым смыслом.

* * * * *

«Кэролайн» леди Линдси — несомненно, лучшая работа автора. Она написана в очень искусном современном стиле и столь же полна остроумия и блеска, сколь и тонкой психологической проницательности. Кэролайн — наследница, которая, спускаясь по лестнице в континентальном отеле, падает в объятия очаровательного безденежного молодого человека. Герой романа — друг этого юноши, лорд Лексамонт, который совершает «великое отречение» и умудряется быть благородным, не становясь при этом ханжой, и донкихотствовать, не выглядя смешным. Мисс Фулкс, пожилая старая дева, — превосходный персонаж, да и вся книга в целом написана мастерски. К тому же у нее есть преимущество: она состоит всего из одного тома. Влияние Мьюди на литературу, пагубное влияние библиотек-абонементов, явно идет на спад. Выгода для литературы от этого неоценима. Английские романы становились весьма утомительными со своими трехтомными «наполнителями» — по крайней мере, второй том всегда был «наполнителем» — и крайне трудноперевариваемыми. Один безрассудный каламбурщик как-то заметил мне по поводу английских романов, что «доказательство качества наполнителя — в его поедании», и, конечно, английская проза была очень тяжеловесной — тяжеловесной, несмотря на самые благие намерения. Книга леди Линдси — знак того, что нас ждут лучшие времена. Она кратка и ярка.

* * * * *

Какие книги лучше всего дарить на Рождество хорошим девочкам, которые всегда милы, или милым девочкам, которые иногда бывают хорошими? Люди так любят раздавать то, что им самим не нужно, что благотворительность значительно растет. Но к такой благотворительности я не питаю особого сочувствия. Если уж дарить книгу, то это должна быть очаровательная книга — настолько очаровательная, чтобы даритель пожалел о своем подарке и не захотел брать его обратно. Просматривая рождественские книги, присланные мне различными издателями, я нахожу, что вот эти — лучшие и самые приятные: «Выборки из Graphic» Рэндольфа Калдекотта — весьма увлекательный том, полный эскизов, в которых есть подлинное остроумие и юмор линий, и которые не зависят просто от того, что французы называют «légende», то есть литературного пояснения; «Друг Мэг» Элис Коркран — одного из наших самых тонких и изящных прозаиков в области художественной литературы, чьи работы обладают редкими художественными качествами утонченности и простоты; «Под ложными знаменами» Сары Дадни — превосходная повесть; «Дочь рыбака» Флоренс Монтгомери, автора «Непонятого» — рассказ с подлинным очарованием идеи и подачи; «Под облаком» автора «Atelier du Lys», вполне достойная своего создателя; «Третья мисс Сент-Квентин» миссис Моулсворт и «Рождественский букет» того же увлекательного пера с восхитительными иллюстрациями Уолтера Крейна. «Джаннетта» мисс Розы Малхолланд и «Завещание Ральфа Хардкасла» мисс Агнес Гиберн — также замечательные книги для подарков, а в переплетенном томе «Аталанты» много восхитительного как в искусстве, так и в литературе.

Самая хорошенькая, поистине самая красивая книга с художественной точки зрения — это, несомненно, «Праздник Флоры» мистера Уолтера Крейна. Это образная цветочная маска, столь же прекрасная по цвету, сколь изысканная по дизайну. Она показывает нам всю пышность и торжество года: подснежники, похожие на рыцарей в белых шлемах; маленький нагой крокус, преклонивший колени, чтобы поймать солнечный свет в свою золотую чашу; нарциссы, трубящие в свои трубы, словно юные охотники; анемоны в своих развевающихся на ветру одеждах; калужницы в зеленых юбках и «серебристо-белые анютины глазки», семенящие по лугам, словно аркадские молочницы. Здесь есть лютики и белый плюмаж боярышника в колючих доспехах, и императорская корона, несомая в величественной процессии, и красные знамена тюльпанов, и гиацинты со своими весенними колокольчиками, и маргаритка Чосера —

маленькая и милая, Si douce est la Marguerite.

Великолепные пионы и водосборы, «что влекли колесницу Венеры», и роза со своим возлюбленным, и величественные лилии в белых облачениях, и широко раскрытые глаза маргариток, и алые маки проходят перед нами. Здесь есть примулы и куколь, хризантемы в одеждах из богатой парчи, подсолнухи и высокие мальвы, и бледные рождественские розы. Эскизы для нарциссов, диких роз, вьюнков и мальв восхитительны и были бы прекрасны в вышивке или на любом драгоценном материале. В самом деле, любому, кто хочет найти прекрасные узоры, лучше всего приобрести эту книгу. Это, по-своему, маленький шедевр, и его грацию, фантазию, красоту линий и цвета невозможно переоценить. Греки придавали человеческий облик лесу и ручью и лучше всего видели природу в наяде или дриаде. Мистер Крейн, с некоторой долей готической фантазии, уловил греческое чувство, любовь к олицетворению, страсть к представлению вещей в условиях человеческого облика. Цветы для него — это рыцари и дамы, пажи или пастушки, божественные нимфы или простые девушки, и в их прекрасных телах или причудливых одеждах можно увидеть саму форму и абсолютную сущность цветка, так что любишь их художественную правду не меньше, чем их художественную красоту. Эта книга содержит одни из лучших работ, когда-либо созданных мистером Крейном. Его искусство никогда не бывает столь успешным, как тогда, когда оно полностью оторвано от жизни. Малейшее прикосновение реальности, кажется, убивает его. Оно живет, или должно жить, в мире собственного созидания. Оно декоративно в своем полном подчинении факта красоте эффекта, в величии своих изгибов и линий, в своей совершенно образной трактовке. Почти каждая страница этой книги дает идею для богатого гобелена, изящной ширмы, расписного кассоне, резьбы по дереву или слоновой кости.

* * * * *

От Messrs. Hildesheimer and Faulkner я получил большую коллекцию рождественских открыток и иллюстрированных книг. Одна из последних, édition de luxe «Here’s to the Maiden of Bashful Fifteen» Шеридана, очень искусно проиллюстрирована мисс Элис Хэверс и мистером Эрнестом Уилсоном. Мне кажется, однако, что существует опасность того, что современная иллюстрация становится слишком живописной. То, что нам нужно, — это хорошее книжное украшение, декоративный орнамент, который будет сочетаться со шрифтом и печатью и придаст каждой странице гармонию и единство эффекта. Просто усеять страницу репродукциями акварельных рисунков недостаточно. Правда, японское искусство, которое по сути своей декоративно, также является живописным. Но японцы обладают удивительнейшей тонкостью прикосновения, и с наукой столь тонкой, что она создает эффект изысканной случайности, они могут одним лишь размещением сделать нераскрашенное пространство декоративным. Существует также тесная связь между их искусством и их почерком или печатными знаками. Они идут рука об руку и демонстрируют одинаковое чувство формы и линии. Наша цель должна состоять в том, чтобы найти способ иллюстрации, который гармонировал бы с начертанием наших букв. В настоящее время существует разлад между нашими живописными иллюстрациями и нашим неживописным шрифтом. Первые слишком подражательны по своему характеру и часто нарушают страницу, вместо того чтобы украшать ее. Впрочем, полагаю, мы должны рассматривать большинство этих рождественских книг просто как книги с картинками, с беглым сопровождением пояснительного текста. Поскольку текст, как правило, состоит из поэзии, это ставит поэта в весьма подчиненное положение; но поэзия в книгах такого рода, как правило, не отличается высоким уровнем совершенства.

(1) «Три поколения английских женщин. Мемуары и переписка Сюзанны Тейлор, Сары Остин и леди Дафф Гордон». Джанет Росс, автор «Итальянских эскизов», «Земли Манфреда» и др. (Fisher Unwin.)

(2) «Кэролайн». Леди Линдси. (Bentley and Son.)

(3) «Выборки из Graphic». Рэндольф Калдекотт. (Routledge and Sons.)

(4) «Друг Мэг». Элис Коркран. (Blackie and Sons.)

(5) «Под ложными знаменами». Сара Дадни. (Blackie and Sons.)

(6) «Дочь рыбака». Флоренс Монтгомери. (Hatchards.)

(7) «Под облаком». Автор «Atelier du Lys». (Hatchards.)

(8) «Третья мисс Сент-Квентин». Миссис Моулсворт. (Hatchards.)

(9) «Рождественский букет». Миссис Моулсворт. Иллюстрации Уолтера Крейна. (Hatchards.)

(10) «Джаннетта. Рассказ девушки о самой себе». Роза Малхолланд. (Blackie and Sons.)

(11) «Завещание Ральфа Хардкасла». Агнес Гиберн. (Hatchards.)

(12) «Праздник Флоры. Цветочная маска». Написано и проиллюстрировано Уолтером Крейном. (Cassell and Co.)

(13) «Here’s to the Maiden of Bashful Fifteen». Ричард Бринсли Шеридан. Иллюстрации Элис Хэверс и Эрнеста Уилсона. (Hildesheimer and Faulkner.)

ПОЭЗИЯ И ТЮРЬМА

(Pall Mall Gazette, 3 января 1889 г.)

Тюрьма оказала на мистера Уилфрида Бланта как на поэта самое благотворное влияние. «Любовные сонеты Протея», несмотря на их искусные, в духе Мюссе, современности и быстрый блестящий ум, были в лучшем случае лишь манерными или фантастическими. Они были просто записями мимолетных настроений и мгновений, из которых одни были печальны, другие сладостны, а немало — постыдны. Их предмет не имел высокого или серьезного значения. Они содержали много своевольного и слабого. «In Vinculis», с другой стороны, — это книга, которая волнует своей прекрасной искренностью цели, возвышенной и страстной мыслью, глубиной и пылом интенсивного чувства. «Тюремное заключение, — говорит мистер Блант в своем предисловии, — это реальность дисциплины, весьма полезная для современной души, погруженной в физическую лень и потакание своим слабостям. Подобно болезни или духовному уединению, оно очищает и облагораживает; и душа выходит из него более сильной и более самодостаточной». Для него, безусловно, это стало способом очищения. Вступительные сонеты, сочиненные в мрачной камере тюрьмы Голуэя и записанные на форзацах молитвенника заключенного, полны вещей, благородно задуманных и благородно высказанных, и показывают, что, хотя мистер Бальфур может навязывать «простую жизнь» своими тюремными правилами, он не может предотвратить «высокие мысли» или каким-либо образом ограничить или сковать свободу человеческой души. Они, конечно, глубоко личны по выражению. Иначе и быть не могло. Но личность, которую они раскрывают, не имеет в себе ничего мелкого или низкого. Ворчливого крика поверхностного эгоиста, который был главной характеристикой «Любовных сонетов Протея», здесь не найти. На его месте — дикое горе и ужасное презрение, яростный гнев и пламенная страсть. Такой сонет, как следующий, рождается из самого огня сердца и разума:

Бог знает, не с заранее обдуманным планом Я покинул безмятежные обители своего покоя И искал этой битвы с нечестивым Человеком, И непрестанно, сквозь годы, что не знают конца, Вел войну с Силами и Начальствами. Моя естественная душа, еще до начала этих распрей, Была как сестра, усердная в желании угодить, И любящая всех, и более всего — род человеческий.

Бог знает это. И Он знает, как слезы мира Коснулись меня. И Он свидетель моего гнева, Как он разгорелся против убийц, Что убивали ради золота, и как на их пути Я встретил их. С того дня Мир в оружии Наносит удар по моей жизни с гневом и тревогой.

И этот сонет обладает всей странной силой того отчаяния, которое является лишь прелюдией к большей надежде:

Я думал совершить рыцарский поступок, Акт доблести, который, быть может, на глазах Той, что была моей госпожой, должен быть записан И народами. И когда битва дрогнула, И люди, некогда смелые, с белыми лицами Повернули туда и сюда, оправдываясь, чтобы бежать, Только я стоял, и мощью врага Был повержен и жестоко изувечен.

Тогда я пополз к ее ногам, ради чьего дорогого дела Я предпринял это, и «Смотри, — сказал я, — Как я изранен ради тебя в этих войнах». Но она: «Бедный калека, хочешь ли ты, чтобы я вышла замуж За безрукий и безногий обрубок?» — и, смеясь, отвернулась от меня. Но она была прекрасна, и имя ее — «Свобода».

Сонет, начинающийся

Тюрьма — это монастырь без Бога — Бедность, Целомудрие, Послушание — Вот ее заповеди:

очень хорош; и этот, написанный сразу после входа в тюрьму, силен:

Нагим я пришел в мир удовольствий, И нагим прихожу в этот дом боли. Здесь, у ворот, я оставляю сокровища своей жизни, Свою гордость, свои одежды и свое имя среди людей. Мир и я отныне будем как двое, Ни один звук обо мне не пронзит ни к добру, ни к худу Эти стены скорби. И не услышу я тщетного Смеха и слез тех, кто все еще любит меня.

Внутри, какая новая жизнь ждет меня! Мало покоя, Холодная постель, голод, ночи без сна, Суровые приказы, ни голоса, чтобы утешить или порадовать, Бедные воры в качестве друзей, вместо книг — бессмысленные правила; Это могила — нет, ад. И все же, Господь Силы, Все еще в Твоем свете мой дух увидит свет.

Но, право, все сонеты стоят того, чтобы их прочитать, а «Канон Огрима», самая длинная поэма в книге, — это мастерское и драматическое описание трагической жизни ирландского крестьянина. Литература не слишком обязана мистеру Бальфуру за его софистическую «Защиту философского сомнения», которая является одной из самых скучных книг, что мы знаем, но следует признать, что, отправив мистера Бланта в тюрьму, он превратил искусного рифмоплета в серьезного и глубоко мыслящего поэта. Узкие пределы тюремной камеры, кажется, подходят «скудному участку земли сонета», а несправедливое заключение за благородное дело укрепляет и углубляет натуру.

«In Vinculis». Уилфрид Скауэн Блант, автор «Ветра и вихря», «Любовных сонетов Протея» и др. (Kegan Paul.)

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ УОЛТА УИТМЕНА

(Pall Mall Gazette, 25 января 1889 г.)

«Никто не поймет моих стихов, если будет настаивать на том, чтобы рассматривать их как литературное произведение... или как нечто, направленное главным образом на искусство и эстетизм». «Листья травы... были главным образом выходом моей собственной эмоциональной и другой личной природы — попыткой, от начала до конца, свободно, полно и правдиво запечатлеть Личность, человеческое существо (меня самого, во второй половине девятнадцатого века в Америке). Я не мог найти в современной литературе никакой подобной личной записи, которая бы меня удовлетворила». В этих словах Уолт Уитмен дает нам истинное отношение, которое мы должны принять к его работе, имея, по правде говоря, гораздо более здравый взгляд на ценность и смысл этой работы, чем могут похвастаться его красноречивые поклонники или шумные хулители. Его последняя книга, «Ноябрьские ветви», как он ее называет, опубликованная зимой жизни старика, открывает нам не столько трагедию души, ибо ее последняя нота — это нота радости и надежды, и благородной и непоколебимой веры во все, что прекрасно и достойно такой веры, но, безусловно, драму человеческой души, и с простотой, в которой есть и сладость, и сила, фиксирует запись его духовного развития, а также цели и мотива как формы, так и содержания его работы. Его странный способ выражения показан на этих страницах как результат обдуманного и осознанного выбора. «Варварский клич», который он послал над «крышами мира» так много лет назад и который вырвал у мистера Суинберна столь возвышенные панегирики в песнях и столь громкое шумное порицание в прозе, предстает здесь в том, что для многих будет совершенно новым светом. Ибо в самом своем отказе от искусства Уолт Уитмен — художник. Он пытался произвести определенный эффект определенными средствами, и ему это удалось. В том, что многие называли его безумием, много метода, слишком много метода, право, некоторые могут быть склонны вообразить.

В истории своей жизни, как он рассказывает ее нам, мы находим его в возрасте шестнадцати лет начинающим определенное и философское изучение литературы:

Летом и осенью я уходил, иногда на неделю подряд, в деревню или на морские берега Лонг-Айленда — там, в присутствии влияния природы, я тщательно перечитывал Ветхий и Новый Заветы и впитывал (вероятно, с большей пользой для меня, чем в любой библиотеке или комнате — это имеет такое значение, где вы читаете) Шекспира, Оссиана, лучшие переводы Гомера, Эсхила, Софокла, старые немецкие «Нибелунги», древние индусские поэмы и один или два других шедевра, среди них Данте. Так случилось, что последнего я читал в основном в старом лесу. «Илиаду»... я впервые тщательно прочитал на полуострове Ориент, северо-восточной оконечности Лонг-Айленда, в защищенной лощине из скал и песка, с морем по обе стороны. (Я с тех пор удивлялся, почему я не был подавлен этими могучими мастерами. Вероятно, потому, что я читал их, как описано, в полном присутствии Природы, под солнцем, с далеко простирающимся ландшафтом и видами, или с накатывающим морем.)

Забавный догматизм Эдгара Аллана По о том, что для наших случаев и нашего дня «не может быть такой вещи, как длинная поэма», очаровал его. «Та же мысль преследовала мой ум и раньше, — сказал он, — но аргумент По... решил задачу и доказал мне это», и английский перевод Библии, по-видимому, подсказал ему возможность поэтической формы, которая, сохраняя дух поэзии, была бы свободна от оков рифмы и определенной метрической системы. Таким образом, до некоторой степени определившись с тем, что можно назвать «техникой» уитменизма, он начал размышлять о природе того духа, который должен был вдохнуть жизнь в эту странную форму. Центральным пунктом поэзии будущего ему казалось неизбежно «идентичное тело и душа, личность», фактически, личность, которую, как он откровенно говорит нам, «после многих соображений и раздумий я сознательно решил сделать собой». Однако для истинного создания и раскрытия этой личности, поначалу лишь смутно ощущаемой, требовался новый стимул. Он пришел с Гражданской войной. Описав многие мечты и страсти своего детства и ранней юности, он продолжает: