У. Г. Коллингвуд

«Реликвии Рёскина»

Страница 1 из 5 · 55 739 зн. · 64 мин. чтения

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Очевидные опечатки и пунктуационные ошибки были исправлены после тщательного сопоставления с другими фрагментами текста и обращения к внешним источникам.

Более подробную информацию можно найти в конце книги.

РЁСКИНОВСКИЕ РЕЛИКВИИ

У. Г. КОЛЛИНГВУД, АВТОР КНИГИ «ЖИЗНЬ ДЖОНА РЁСКИНА» И ДР.

С ПЯТЬДЕСЯТЬЮ ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ДЖОНА РЁСКИНА И ДРУГИХ АВТОРОВ. НЬЮ-ЙОРК, ИЗДАТЕЛЬСТВО Т. Я. КРОУЭЛЛА И КО., 1904

Двенадцать глав перепечатаны здесь, с некоторыми дополнениями, из журнала «Good Words» с любезного разрешения редактора и издателей. Еще одна глава, о рисунках Рёскина, адаптирована с разрешения автора из его «Предисловий к каталогу выставки Рёскина в галерее Королевского общества акварелистов» 1901 года. Первая глава написана специально для этой книги.

У. Г. К.

Конистон, сентябрь 1903 г.

CONTENTS

CHAPTER PAGE I.Ruskin's Chair1 II.Ruskin's "Jump"13 III.Ruskin's Gardening29 IV.Ruskin's Old Road45 V.Ruskin's "Cashbook"63 VI.Ruskin's Ilaria83 VII.Ruskin's Maps105 VIII.Ruskin's Drawings119 IX.Ruskin's Hand133 X.Ruskin's Music149 XI.Ruskin's Jewels165 XII.Ruskin's Library179 XIII.Ruskin's Bibles193 XIV.Ruskin's "Isola"213 Index299

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Page Ruskin's Study at Brantwood5 Brantwood Harbour in the Seventies17 Coniston Hall and Boathouse18 Ruskin's "Jump" adrift off Brantwood19 The Ruskin Museum, Coniston22 Trial Model for the Jumping Jenny25 The Waterfall at Brantwood Door33 Ruskin's Reservoir, Brantwood37 Ruskin's Moorland Garden41 On Ruskin's Old Road, between Morez and Les Rousses, 188253 Lake of Geneva and Dent d'Oches under the Smoke-cloud57 The Gorge of Monnetier and Buttresses of the Salève, 188261 Mont Blanc clearing; Sallenches, Sept. 188267 The Head of the Lake of Annecy71 The Mont Cenis Tunnel in Snow, Nov. 11, 188275 A Savoy Town in Snow, Nov. 188279 The Palace of Paolo Guinigi, Lucca87 Ilaria del Carretto; head of the Effigy91 Thunderstorm clearing, Lucca95 The Marble Mountains of Carrara from the Lucca Hills99 Ruskin's first Map of Italy108 Geology on the Old Road, by John Ruskin109 Sketch of Spain, by John Ruskin112 Physical Sketch of Savoy, by John Ruskin113

The History of France, by John Ruskin117 Early Journal at Coniston, by John Ruskin137 Ruskin's Handwriting in 1836139 Ruskin's Handwriting in 1837141 Notes for "Stones of Venice," by John Ruskin143 Ruskin's Handwriting in 1875145 Ruskin's Piano in Brantwood Drawing-room153 John Ruskin in the Seventies, by Prof. B. Creswick157 At Marmion's Grave; air by John Ruskin (two pages of Music)160 "Trust Thou Thy Love," facsimile of music by John Ruskin163 Gold as it Grows169 Native Silver, by John Ruskin170 Page from an early Mineral Catalogue, by John Ruskin171 Letter on Snow Crystals, by John Ruskin174 Diamond Diagrams, by John Ruskin175 Ruskin's Swiss Figure185 His "Nuremberg Chronicle" and Pocket "Horace"189 The Bible from which John Ruskin learnt in Childhood197 Sermon-book written by Ruskin as a Boy199 Greek Gospels with Annotations by Ruskin201 King Hakon's Bible, owned by Ruskin203 An Illuminated Page of King Hakon's Bible207 Lady Mount Temple, portrait by Edward Clifford217 Lady Mount Temple, chalk drawing by G. F. Watts, R.A221 Lady Mount Temple, 1886223 Lady Mount Temple, 1889224

I. КРЕСЛО РЁСКИНА

«Все это, конечно, хорошо, — сказал один посетитель, осмотрев эскизы и книги в музее Рёскина в Конистоне, — но публике было бы интереснее увидеть кресло, в котором он сидел». Нам всем нравится что-то осязаемое, что приближает к нам человека, а не только его труд; ибо, хотя успешные деятели постоянно просят судить их по тому, что они сделали, мы знаем, что есть нечто большее. Мы хотим видеть их портреты; их лица скажут нам — лучше, чем их книги, — можем ли мы им доверять. Мы хотим познать их жизнь через знаки и приметы, оставленные ими неосознанно, прежде чем пасть ниц и поклоняться им за то, что, в конце концов, может быть лишь счастливой случайностью успеха. Они возмущенно кричат, что так быть не должно, но так оно и есть.

Реликвии героев берегли даже древние римляне. За реликвии святых наши предки готовы были сражаться и умирать. Реликвии тех, кто в наше время сделал нашу жизнь лучше и светлее, нам не стыдно сохранять. И к реликвиям я причисляю все мелкие происшествия, побочные стороны жизни, анекдоты, которые выдают характер, если только они рассказаны правдиво и «с любовью», как сказал Джордж Ричмонд о своем портрете Рёскина. «Разве вы не польстили ему?» — спросили строгие родители. «Нет, это просто правда, рассказанная с любовью».

В его кабинете вы видите два кресла: одно, наполовину отодвинутое от стола, с разложенными перед ним пером и чернилами, где он обычно сидел за работой; свет из эркера падал слева, а холмы, когда он поднимал глаза, служили ему поддержкой. Другое, у камина, было тем креслом, в которое он перебрался на последние десять лет терпеливого ожидания, уже не со своими, а с чужими книгами перед собой. Затем, перейдя к главе о его музыке, вы можете увидеть кресло у стола в гостиной, в котором, превратив его в кафедру, он проповедовал свою детскую проповедь: «Люди, будьте добрыми!»

(Фотограф мисс Брикхилл)

КАБИНЕТ РЁСКИНА В БРАНТВУДЕ

Но в этой первой главе я хочу сказать больше о другом роде кресла, если вы простите мне этот каламбур, — о метафорическом кресле, которое профессора должны занимать в университете. Рёскин номинально занимал кафедру изящных искусств, но на самом деле он был своего рода обучающим Тёфельсдрёком, профессором «всего на свете». Его кресло стояло на четырех ножках, а то и больше, подобно старинным скамьям из резного дуба, совсем не похожее на швейцарский табурет для дойки современного специалиста. Не то чтобы оно стояло тверже; деловитые люди, чьи сыновья попадали под его влияние, и университетские преподаватели, нацеленные на академические успехи, считали его преподавание прискорбным, и с их точки зрения было о чем спорить. Нельзя также отрицать, что, будучи прирожденным учителем, он иногда пытался сделать из свиного уха шелковый кошелек.

Он не учил никого из нас писать картины на продажу или популярные книги. Один ученик прямо попросил его об этом. «Надеюсь, вы не серьезно», — ответил он. Чтобы освоить ремесло художника, он определенно советовал поступать в школы Королевской академии; его же школа рисования в Оксфорде предназначалась для почти противоположной цели — показать среднему любителю, что настоящее изящное искусство — это предмет поклонения, далекий от него; искусство, которое можно оценить (и только это стоит того) после курса обучения, но которого никогда не достичь без врожденного дара.

Поначалу эту школу, которую профессор содержал за свой счет, тратя время, силы и деньги, посещали хорошо; на второй год учеников редко было больше трех. Я поступил туда в 1872 году, увидев его раньше, будучи представленным г-ном Альфредом У. Хантом, членом Королевского общества акварелистов, пейзажистом. Рёскин попросил показать, что я делал, и я продемонстрировал ему мелкий, панорамный кусочек озерного пейзажа. «Да, вы насмотрелись на Ханта и Инчболда». Я надеялся, что смотрел на природу. «Вам нужно научиться рисовать». «Боже мой! — подумал я, — а ведь я уже выставляю пейзажи». «И вы пытаетесь вложить в рисунок больше, чем можете осилить». Что ж, я полагал, что он похвалит меня за это!

И вот он заставил меня делать факсимиле того, что казалось клубком каракулей углем, и я все испортил. После чего мне пришлось переделывать, и я был самым несчастным студентом. Но что было в нем замечательного, так это то, что он не говорил: «Уходи, ты ни на что не годен», а давал мне задание еще суше и труднее. Я понятия не имел, к чему все это ведет, хотя было приятно время от времени просматривать в раздвижных ящиках гравюры из «Liber Studiorum» — некоторые из них, шептал я про себя, довольно уродливы — и маленькие наброски Гольбейна и Бёрн-Джонса, совершенно восхитительные, ибо я тогда сильно страдал «прерафаэлитской корью», как реакцией на акварельный пейзаж, на котором я был воспитан. Только я был слишком невежествен, чтобы понять, пока он не показал мне, что достоинство настоящего прерафаэлитского рисунка заключалось в верности природной форме и вытекающей из нее чувствительности к гармонии линий, а не в фальшивом средневековье и жестких контурах.

Вскоре он перевел меня на «Психею, принимаемую на небеса» Бёрн-Джонса. Какой восторг в начале и какие мучения, пока это факсимиле не было завершено! А когда все было сделано, «Это не способ рисовать ступню», — сказал популярный художник, увидевший копию. Но это был способ использовать чистую линию, и кто, кроме Рёскина, учил этому в то время?

Позже он давал мучительные задания по фрагментам Тёрнера, поначалу неприятные, но постепенно увлекательные; ибо он не отпускал, пока не доберешься до сути дела, будь то просто набросок сбалансированных цветовых масс или точная имитация маленьких волнистых облаков длиной в восьмую дюйма, оставленных, по-видимому, неровными после скребка меццо-тинто. Все это не делает из человека профессионального живописца, но такое обучение должно было открыть глаза многим ученикам на определенные аспекты искусства, которые не всеми воспринимаются.

Это была одна ножка кресла; другая была литературной. Он обдумывал свою «Bibliotheca Pastorum», предвосхищая в другой форме идею «лучших ста книг», только их должно было быть гораздо меньше. Первой, как он считал, подходящей для сельских читателей на фермах Святого Георгия, был «Экономик» Ксенофонта, и двое его студентов взялись за перевод. Одним из них был Уэддерберн из Баллиол-колледжа, ныне королевский адвокат и литературный душеприказчик Рёскина; другим — Монтефиоре из Баллиола, который уже был слаб здоровьем (он недолго прожил после тех дней) и передал свою часть работы мне. Это было началом многих интересных вечеров в комнатах Рёскина, где я читал ему свой отрывок перевода, а он сравнивал его с греческим оригиналом, пересматривая и «рёскинизируя» школьное упражнение. Его метод перевода был для меня совершенно новым. Греческий текст не должен был превращаться в английский так, чтобы потерять свой греческий колорит; нужно было понимать, что это перевод с иностранного языка. Одно и то же слово в греческом должно было быть представлено одним и тем же словом в английском. Он не допускал в этом никакой «свободы», как и во всем остальном. Но он обрушивался на все штампы и банальности, любимые в шпаргалках Бона, и не проявлял никакой жалости к таким фразам, как «to boot». С другой стороны, он изобретал причудливые переводы, такие как «courtesy» для philanthropia. Книга до сих пор печатается для любопытствующих; он отдавал прибыль своим переводчикам: «Это обеспечит вас малиновым вареньем», — говорил он, и я регулярно получал почтовый перевод своей доли почти тридцать лет. Но уроку, который получаешь в школе на латыни — как составлять мозаику из слов и декоративные узоры из фраз, — ни один учитель не пытался научить меня на английском, как это делал Рёскин за чашкой чая в те послеобеденные часы в Корпус-Кристи.

Была и третья ножка у кресла, которую мы могли бы назвать достоинством труда. Когда его первая группа студентов не хотела рисовать, он заставил их копать в Хинкси. Я ленился на раскопках в Хинкси, но он заставил меня копать в Конистоне. Когда «Ксенофонт» был почти готов, переводчиков пригласили в Брантвуд летом 1875 года, чтобы закончить его. Во время моего самого первого визита, двумя годами ранее, у него не было гавани; лодки подвергались воздействию больших волн от юго-западных штормов, и садовникам приходилось почти ежедневно вытаскивать их на берег и вычерпывать воду. В 74-м он начал строительные работы в гавани, которые нам было поручено завершить. Мы копали и строили каждый день после обеда и получали от этого удовольствие, хотя у нас не было времени закончить работу. После нас позвали местного каменщика, так что гавань, которую вы видите сейчас, — это профессиональная работа. Но он велел им оставить три моих ступеньки как памятник делам того лета, и они стоят там по сей день.

Заставлять оксфордских студентов копать казалось своего рода шуткой, и я думаю, что работа в Хинкси была задумана отчасти в отчаянии, чтобы хоть как-то удержать класс вместе. Но у него были причины приучать их к труду, которым живет большая часть человечества. Его намерение состояло не в том, чтобы превратить их в чернорабочих, а в том, чтобы привить им уважение к умелому использованию кирки и мастерка; точно так же, как школа рисования была создана не для того, чтобы сделать их художниками, а чтобы показать, как это трудно. В его собственные студенческие годы деревенский житель и толпа были вне интересов университетского человека. Конечно, существовала снисходительная благотворительность и товарищество в спорте с егерем и конюхом, но «настоящий джентльмен», говорил Байрон, «никогда не потеет». Напротив, говорил Рёскин, когда Адам пахал в поте лица своего, жизнь была ближе всего к вратам Эдема. «Тяжело дышать над плугом и лопатой» — вот слава жизни. И поэтому заставить этих юнцов копать было наглядным уроком этики, первыми зачатками человеческого братства, которые перерастали во все остальные моральные принципы.

Четвертой ножкой его кресла было изучение природы. В те дни «наука» считалась единственной истинной естественной историей: Гилберт Уайт был не в моде. Преподавание Рёскина было протестом, и оно возобладало.

От любого учителя мы узнаем не больше, чем способны усвоить, и он никогда не давал мне многих заданий, которые возлагал на других своих учеников. Меньше ради какой-либо практической пользы, но всегда с намеком на то, что это для дела, он заставлял меня рисовать ледники и ледниковые породы в Шамони; на холмах Конистона демонстрировал свой метод определения падения и простирания любого куска породы, показывающего расслоение и стратификацию, а на своем собственном участке пустоши заставил меня провести съемку и разработать модель в масштабе. Это рассматривалось как форма спорта, приятная, как любая игра, но не терпящая небрежности. Всегда было требование точности превыше всего и полноты наблюдения, с вниманием к мелочам, о которых я раньше и не мечтал и не ожидал от него. Только гораздо позже я понял из его записных книжек и альбомов для эскизов, какое огромное количество сухой, тяжелой работы лежало в основе легкого красноречия его параграфов. Например, «Любовь Мейни» кажется легким произведением, но для работы над ним у него была огромная коллекция нечучельных птичьих шкурок, а чтобы раскрыть секрет полета, он планировал и заказывал у искусного мастера наборы маховых перьев, сильно увеличенных, в точном подражании истинным формам и пропорциям крыла птицы. Один из них выставлен в музее Конистона, где хранится так много его реликвий; полный комплект до сих пор находится в Брантвуде. Чтобы показать деревенским детям, как вращаются колеса небес и как звезды были сгруппированы в картины мира — древние мифы о природе, — он спроектировал вращающийся глобус, в который можно было залезть и увидеть синее небо, пронзенное светилами большими и малыми, и расписанное фигурами созвездий. Глобус погиб, но наглядный урок в образовании остался.

Я упомянул четыре направления его преподавания, четыре ножки его кресла. Другие черты его многогранного ума приведены в следующих главах, и даже они не исчерпывают всего. Они послужат для того, чтобы показать его таким, каким его видели вблизи, а не только через печатное слово — последнего из мудрецов, задержавшегося в эпоху специалистов. Я не считаю его непогрешимым авторитетом ни во вкусе, ни в этике, ни в чем-либо еще. Но он был великим учителем, потому что брал вас за руку, отправляясь в свое путешествие по миру; он заставлял вас видеть то, что видел сам, и учил вас смотреть самостоятельно.

Чему он никогда не учил меня, так это вести дневник. Он часто сокрушался, сколько прекрасных закатов он не зарисовал и сколько интересных фактов упустил из-за того, что не сделал пометку карандашом. Пытаясь вспомнить это прошлое, начинаешь осознавать его утрату: так мало можно спасти из обломков времени. Однажды, когда его разговор был довольно доверительным, я сказал: «Ничего страшного, я не Босуэлл, делающий заметки». «Думаю, — ответил он, — вы могли бы сделать и хуже».

II. «ПРЫЖОК» РЁСКИНА

«Прыжок» (Jump) был брантвудским прозвищем «Прыгающей Дженни»; и она была личной, особенной «водной угрюмицей» Рёскина, как выразился «Автократ завтрака». Едва ли нужно говорить, что она была названа в честь знаменитого, хотя и несколько сомнительного брига, которым командовал и частично владел покойный Энтони Юарт, небезызвестный читателям любимого романа Рёскина «Редгонтлет». Я не собираюсь брать на себя ответственность за литературную критику, называя «Редгонтлет» его любимым романом, или подразумевать, что он считал его лучшей книгой из когда-либо написанных: но это была книга, которую он постоянно цитировал в разговорах и с удовольствием обсуждал в своей автобиографии. Из всех романов, которые он читал в те вечера «старых добрых времен», когда он подтягивал четыре свечи поближе к себе за столом в гостиной, а мы с Лоренсом Хиллиардом украдкой рисовали по углам, а дамы работали иглами, — ни один роман не читался с большим удовольствием и эффектом. Это был прекрасный способ провести вечер, но не такой простой для подражания, если у вас нет Рёскина, который читал бы вам. У него был талант передавать драматическое разнообразие разговоров, не пытаясь быть театральным, и умение «сокращать» длинные описательные параграфы Скотта, что делало все это не хуже спектакля. Он не заставлял вас потеть и быть готовым кричать, как делают многие чтецы в своем стремлении разыграть сцену.

Рёскин не был моряком и никогда не отправлялся в настоящее плавание; но он очень любил лодки, корабли и все, что приходило с моря. Один из его дедов был моряком. Насколько я могу судить, этот дед был шкипером небольших судов на восточном побережье, очень похожим на одного из капитанов из «Многих грузов» и «Морских ежей». Он покинул этот мир до того, как Джон Рёскин появился на свет, и маленькому гению так и не посчастливилось услышать морские истории и узнать тайны рифовых узлов и выбленочных узлов от деда-капитана. Это было бы так полезно для него! Но нельзя забывать, что в создании Джона Рёскина была четверть крови мореплавателя. Любопытный факт, который, насколько я знаю, не упоминался в печати, заключается в том, что самый первый Рёскин был морским капитаном. Г-н У. Хаттон Брейшей говорит мне, что нашел в Государственном архиве упоминание этого имени в XIV веке; этот средневековый Рёскин был капитаном одного из кораблей Эдуарда III. Мы не можем связать его с семьей Джона Рёскина, так же как не можем связать Рёскинов из Далтон-ин-Фернесс в XVI веке; но это совпадение имен позволяет предположить, что они могли быть предками. Это проблема, которую можно решить только исследованиями, но это было бы возможно, если бы у кого-то было время и деньги, чтобы проследить родословную по завещаниям и регистрам.

Тёрнер был его настоящим учителем в морских делах, привившим ему, если не больше, то истинный интерес к виду волн и кораблей. Именно ради Тёрнера он написал прекрасное эссе о «лодке в искусстве и поэзии», которое составляет введение к «Гаваням Англии»; и это прославление прибрежных рыболовецких судов и старых линейных кораблей было не просто выдумкой литератора, а результатом долгих исследований и зарисовок в Диле, где он провел лето 1855 года, чтобы погрузиться в эту тему. В начале шестидесятых он снова некоторое время жил в Булони, в комнатах под песчаными холмами к северу от пирса, и подружился с французским лоцманом и рыбаком, ловящим скумбрию, который после долгих расспросов действительно допустил его к рулю — честь, которой он гордился больше, чем избранием в члены иностранной Академии, на которое он забыл ответить, пока не стало слишком поздно что-либо говорить по этому поводу.

(Фотограф Сатклифф, Уитби)

ГАВАНЬ БРАНТВУДА В СЕМИДЕСЯТЫХ ГОДАХ

(Фотограф Герберт Северн, эсквайр)

КОНИСТОН-ХОЛЛ И ЛОДОЧНЫЙ ДОМИК

Поэтому, когда он приехал в Конистон и получил собственный дом на собственном озере, он не мог обойтись без лодок. На берегу под Брантвудом была пристань, показанная на нашей фотографии в том виде, в каком она была на ранних этапах своего развития, с миссис Артур Северн и мисс Констанс Хиллиард (миссис У. Х. Черчилль) на первом примитивном волнорезе и парусной лодкой г-на Северна вдалеке. Рёскин не любил парусный спорт на озерах; у занятого человека вряд ли есть время ждать движения воды; и он завел одну из местных лодок для развлечения греблей. Он не рыбачил и с величайшим презрением относился к гребле, как это делают в Оксфорде. «Это не гребля, это работа галерных рабов!» — говорил он нам. «Налегать на весла и синхронизировать их с ритмом волн» — вот его идеал: он любил выходить, когда на воде была небольшая рябь и «белые барашки»; и он с большим удовольствием греб по ветру. Но когда на Конистоне небольшая рябь, это означает сильный ветер; хотя волны не очень высокие, они набирают изрядную силу за четыре или пять миль своего пути по длинному водному пространству; и удовольствие от езды на них совсем не похоже на борьбу за то, чтобы вернуть лодку домой. Рёскин был очень практичным человеком в некоторых вещах. «Когда у тебя слишком много дел, не делай их», — говорил он. Поэтому после дикой водной прогулки он просто высаживался на берег и шел домой пешком. Когда ветер менялся, он мог забрать свою лодку. Не было смысла превращать удовольствие в мучение.

(С эскиза У. Г. Коллингвуда)

«ПРЫЖОК» РЁСКИНА ДРЕЙФУЕТ У БРАНТВУДА

Гребная лодка Озерного края построена для озерного рыбака, и она так же аккуратно приспособлена к своей цели, как яхта Уиндермира, которая для специфических ветров и вод этого места практически совершенна. У рыбаков было два главных требования, ловили ли они сетями или троллингом: лодка должна была легко идти по неспокойной, но не бурной воде, ибо мужчинам приходилось проделывать долгий путь, добираясь до своих «мест лова» и доставляя рыбу на рынок вечером; и она должна была перевозить много снастей. При ловле сетями всегда было два партнера, поэтому использовались две банки и две пары весел; при троллинге выходили в одиночку, но были удилища и лески, для которых требовалось место для удобного хранения. Следовательно, лодки были довольно длинными и низко сидели в воде; весла крепились на штырях, так что их можно было бросить, когда клюнет рыба, или поспешно высадиться, чтобы взять волосяной канат на своем конце сети при вытягивании. Флюгирование весла было совершенно неизвестно; большая скорость была не нужна; желательна была большая устойчивость, но не то, что моряк назвал бы мореходностью. В целом, для прогулок на лодках по озерам эти лодки безопасны и удобны; несчастные случаи крайне редки, хотя сотни, а может быть, и тысячи совершенно неумелых людей каждое лето пробуют свои силы в гребле и делают все, чего не следует делать в лодке. Невозможно настоять на том, чтобы опытный лодочник выходил с каждой компанией, и не всегда возможно предотвратить перегрузку. Местные власти не имеют полномочий, кроме как развесить спасательные круги (за свой личный счет) в удобных точках вдоль берега. Вы увидите один из кругов приходского совета Конистона на лодочном домике на нашей фотографии Холла: но вы будете рады узнать, что он висит там годами, не потребовавшись для спасения.

(Фотограф Харгривс)

МУЗЕЙ РЁСКИНА, КОНИСТОН

После нескольких сезонов испытаний местной лодки Рёскин решил, что может улучшить ее для своих целей. Ему хотелось чего-то менее громоздкого и более мореходного, и он постоянно проводил эксперименты, выкорчевывая понятия, чтобы узнать, как они растут, сажая их вверх ногами, чтобы посмотреть, что получится, прививая одну идею к другой, к изумлению окружающих. В вопросе лодок у него был очень охотный и способный помощник в лице Лоренса Хиллиарда, который был самым умным и ловким мальчиком, когда-либо оснащавшим модель; и многие модели он спроектировал и закончил с изысканным совершенством деталей в мастерской-флигеле в Брантвуде. Лори, как все его называли, был в то время глубоко погружен в Скотта Рассела, работая над увесистым (и ныне дискредитированным) фолиантом, как будто готовился к экзамену, и покрывая листы бумаги для патронов сечениями и расчетами. Он был только рад принять участие в настоящем деле и сделал чертежи и модель для новой лодки по-мастерски. Это было в 1879 или 1880 году.

Прямо напротив Брантвуда, через озеро, находится старый Конистон-Холл, построенный в XV веке как дом Флемингов из Конистона, но почти двести лет назад заброшенный и пришедший в упадок. Миссис Рэдклифф, написавшая «Тайны Удольфо» — известная большинству читателей в наши дни меньше сама по себе, чем как книга, так взволновавшая героиню «Нортенгерского аббатства», — около 1794 года приехала в Конистон и, по-видимому, приняла старый Конистон-Холл за монастырь Конисхед: и со странным романтическим заблуждением описала «торжественную вечерню, которая когда-то разносилась по озеру от этих освященных стен и пробуждала, возможно, энтузиазм путешественника, пока вечер крался по сцене». Но она была вполне права, очаровавшись этим местом, как и Рёскин во время своих мальчишеских визитов, задолго до того, как он мечтал жить — и умереть — с видом на старые круглые дымоходы среди деревьев, с рябью озера внизу и пиком Олд-Ман, возвышающимся над ним. В начале XIX века руины были приспособлены под ферму, а несколько позже лодочный домик поблизости стал мастерской человека, который построил «Прыжок» Рёскина.

Г-н Уильям Белл был одной из знаменитостей этой долины. В юности он был своего рода правой рукой Джона Бивера из Твейта, брата дам из «Hortus Inclusus» и автора «Практической ловли на мушку». После смерти отца Уильям Белл стал ведущим плотником в этом месте и ведущим либералом, а во время последнего кабинета г-на Гладстона его выдвинули в мировые судьи. Рёскину рассказали о его соседе, и он передал, что хотел бы прийти и поговорить о политике. Плотник привык к консервативным ораторам и либеральным спорщикам, но он знал, что Рёскин — человек другого сорта; и весь день до часа, назначенного для визита, он был в крайне встревоженном состоянии духа, расхаживая взад-вперед и гадая — что было для него в новинку — как ему справиться с этой неизвестной личностью. Наконец, прибыл почетный гость. Его торжественно встретили и проводили в гостиную. Дверь за ними закрылась. Сын (г-н Джон Белл), который чувствовал, что свел вместе непреодолимую силу и неподвижный столб, ждал, надеясь, что все будет хорошо, но в большом трепете, так как звук разговора внутри поднимался от бормотания к рокоту, а от рокота к реву. Наконец, хорошо известный голос его отца донесся через перегородку без дрожащих ноток: «Вы неправы до мозга костей, мистер Рёскин!» Тогда он понял, что все в порядке, и вернулся к своей работе. И после этого Рёскин и «старина Уилл Белл» стали верными друзьями, несмотря на разногласия.

Итак, Уилл Белл построил «Прыжок» — или, если быть точным, был мастером-строителем, наняв на эту работу Монта Бэрроу, хорошо известного владельцам лодок на Уиндермире как одного из самых искусных мастеров, каким был и его отец до него, — и в один прекрасный весенний день она была спущена на воду у лодочного домика с большой церемонией. Венок из нарциссов был повешен вокруг ее носа, и мисс Марта Гейл окрестила ее этим маленьким стишком, который Рёскин сочинил по этому случаю:

Waves give place to thee!

Heaven send grace to thee!

Fortune to ferry

Kind hearts and merry!

В группе было одно странное лицо, один незваный гость. Люди, жившие тогда в Холле, не были успешными управляющими, хотя они интересовали Рёскина, возможно, больше своей идиллической прелестью усадьбы, чем чем-либо другим. Он помог предотвратить крах, одолжив им 300 фунтов, которые они предложили выплатить гусями! И незнакомцем на спуске на воду был человек, вступивший во владение. Увы! «этим освященным стенам» и разочарованиям нашей Аркадии. Возможно, разумно добавить простыми словами, что двадцать лет принесли перемены в Холл и что нынешние арендаторы — совсем другие люди.

(Фотограф Харгривс)

ПРОБНАЯ МОДЕЛЬ ДЛЯ «ПРЫГАЮЩЕЙ ДЖЕННИ»

«Прыжок», так наконец спущенный на воду, всегда был собственной лодкой Рёскина для его личного, особого пользования. Иногда в качестве особой чести привилегированного гостя отправляли через озеро на ней, а не на обычной лодке; но, по правде говоря, если бы не честь, как заметил ирландец, когда у седана выпало дно, мы бы с таким же успехом дошли пешком. Она прекрасно шла по волнам, но вы, казалось, не продвигались вперед вместе с ней. Возможно, это была ошибка линий Скотта Рассела, которые делали ее тяжелой, или мы должны возложить всю вину на Рёскина? Он пытался построить лодку, которая одинаково хорошо ходила бы под парусом и на веслах, а это нелегко. Она никогда не ходила под парусом, хотя модель, ныне находящаяся в музее Конистона, оснащена. «Прыжок», до сих пор на воде и часто используемый, ценится, я думаю, главным образом как реликвия — флагман Рёскина. Когда ее перекрашивают, старый узор вокруг планширя, его дизайн, и ярко-синий цвет, его любимый цвет, всегда воспроизводятся, и она выглядит достаточно крепкой, чтобы пережить нас всех.

Позже, когда он жил в Сандгейте (1887-88), он вернулся к своей любви к лодкам и заказал несколько очень красивых моделей, построенных и оснащенных Чарльзом Дэлби из Фолкстона, мастером в этом деле. Эти модели — старый дуврский пакетбот, куттер и иол старого образца и так далее — до сих пор находятся в Брантвуде.

Весной 1882 года, во время визита в Лондон, г-н Фруд описал ему находку корабля викингов, что вызвало большой интерес. Написав домой, он зарисовал его с торца и сбоку, с заметками о его конструкции, и — «Фруд сказал мне, что у нее была лошадь на носу». Для большинства своих читателей Рёскин был исключительно кабинетным философом, дилетантом в гравюрах и картинах; но в нем, как и в остальных из нас, была жилка старой крови, которая теплела к суровой морской жизни, создавшей Венецию (прочтите его прозаическую поэму об этом в «Современных художниках», том V, «Крылья льва»), и Англию: — «Голая голова, голый кулак, голая нога и синяя куртка. Если они не спасут нас, то не спасет ничто». Он рассказывал мне о разговорах с Карлейлем, который сожалел, что не занялся королями Норвегии раньше в жизни, вместо Фридриха Великого, и не потратил свои лучшие силы на лучшую тему; и сам Рёскин, хотя было уже слишком поздно, чтобы свидетельства этого вкуса появились в его трудах, любил слушать о наших мореплавателях-предках с Севера. Именно оттенок этого чувства делал его таким презрительным к «парусным машинам», которые он вообще не называл лодками. Он даже не хотел лодочного домика для своего «Прыжка»; это было бы слишком похоже на яхтинг, и она должна лежать на пляже, в открытой гавани, по старинке. Когда мы смеялись над «Улиткой» Лоренса Хиллиарда, рыболовецким судном из залива Моркам, которое не хотело идти, Рёскин всегда принимал ее сторону. «Вы, мальчишки, не можете успокоиться, если не идете быстро. Я не позволю называть ее «Улиткой»; она —» и это с его собственным особым подчеркиванием — «Настоящая морская лодка».

III. САДОВОДСТВО РЁСКИНА

Есть два совершенно разных типа любителей сада — те, кто выращивает цветы, и те, кто ищет ландшафтный эффект. Меня будут ругать за эти слова, но первые часто превращают свои сады в музеи; очень интересно, конечно, но не так приятно жить с ними, как с полудиким участком земли — лужайкой, деревьями и кустарником, без единого стекла в поле зрения, — где цветов ровно столько, может быть, выносливых многолетников, чтобы дать оттенок цвета в свой сезон, но в основном — ощущение зеленого покоя. Я думаю, что сад, который Господь насадил на востоке в Эдеме, был именно таким; местом отдыха, где Он мог гулять в прохладе дня с Адамом, и Адаму не нужно было каждую минуту убегать, чтобы искать слизней.

Рёскин, хотя он писал о ботанике и пытался быть своим собственным Линнеем, и хотя он очень любил видеть цветы (особенно дикие) на своем столе и за окном, все же в своем практическом садоводстве был настоящим ландшафтником. Ему нравилось прокладывать дорожки и придумывать красивые уголки, строить ступеньки и мостики, разбивать клумбы, рубить деревья и так далее; но я никогда не помню, чтобы он занимался пересадкой в горшки, прививкой, отводками и окулировкой; и что касается редкости каких-либо растений в его саду, я верю, что он получал гораздо больше удовольствия от ветреницы лесной — Сильвии, как он ее называл, — чем от чего-либо, что можно купить по каталогу питомника.

Сады Брантвуда в их нынешнем виде, расширенные и обихаживаемые хозяйкой, которая любит и понимает цветы, и прославленные своим очаровательным расположением на берегу горного озера, настолько близки к идеальному сочетанию детального интереса и живописной красоты, насколько это возможно в нашем северном климате. Но это не сады Рёскина. Когда появилась первая теплица, он обычно извинялся за нее перед посетителями; это было, чтобы порадовать миссис Северн; это было, чтобы вырастить немного винограда для своих друзей; он не верил в теплицы: и он водил вас по ступенькам, которые он придумал позади дома, и указывал на крошечные дикие растения в их щелях, пока вел к своему собственному участку.

Сэр Эдвин Арнольд в приятном эссе о японских садах камней, цитируя Рёскина о красоте камней, задается вопросом, не сочувствовал бы он этим причудливым вкусам Дальнего Востока. Рёскин мало хвалил японское искусство, каким он его знал, потому что они не умели рисовать красивые фигуры, и он не испытывал восхищения перед карликами или монстрами; но нельзя не думать, что если бы он увидел Японию, и если она такая, как рассказывают путешественники, он мог бы написать несколько восторженных пассажей о народе, который любит камни ради них самих и ежедневно принимает ванны. Для него его сады камней были радостью навсегда; и в свои рабочие годы он подал пример ландшафтного садоводства Озерного края, который до сих пор, насколько я знаю, остается невостребованным и стоит нескольких абзацев записи. Сейчас вы мало что можете увидеть. В течение того последнего десятилетия, когда он бродил по своему небольшому владению, как призрак самого себя, никто не мог продолжать его работу. Дорожки, которые он проложил и за которыми ухаживал, постепенно заросли, каменистые русла ручьев забились камнями, его личный участок зарос сорняками, ибо он больше не мог копать в нем; и теперь вы можете только проследить, чем он был, в маленьком уединении, оставленном священным для памяти.

THE WATERFALL AT BRANTWOOD DOOR. By L. J. Hilliard, 1885

Он находился в самом сердце леса, куда вели ступеньки и извилистая тропинка — не гравийная, а настоящая лесная дорожка. Размером примерно с огород деревенского жителя, он был огорожен с двух сторон деревянным частоколом, а старая каменная стена, покрытая мхом и плющом, защищала от деревьев и их подлеска на более высокой стороне, вверх по холму. Деревья, когда он приехал, были местным подлеском, дуб и орешник, периодически срезаемые до пней и используемые для точения катушек и сжигания древесного угля. Эта расчистка всегда печальна в тот момент, когда лиственный кустарник срезается, оставляя голую землю, изрубленные пни и верхушки, разбросанные гнить в почву; но следующей весной обязательно появятся целые галактики примул, если не нарциссов и колокольчиков, а по мере наступления лета — наперстянки; и так доброта природы залечивает рану. На следующий год появляются побеги от пней, миниатюрный лес, который мог бы привлечь даже японца; и по мере роста саженцев цветы редеют, пока через два-три сезона дети не удивляются, почему в лесу нет примул, и не могут поверить, что они ушли спать на десять лет. В плантациях лиственницы и строевого леса большой папоротник занимает место этого вторичного роста цветочков, вырастая на шесть или восемь футов в высоту там, где расчистка дает ему шанс, а затем снова уменьшается, когда деревья восстанавливают свою силу, пока под хорошо выросшим лиственничным лесом не остается ничего, кроме мягкой, глубокой, густой травы, не такой пышной и полноцветной, как дерн лугов, а серо-зеленой, нежной и сухой, хотя такой густой и богатой, что нет более легкого ложа для лесного мечтателя.

Когда Рёскин приехал в Брантвуд, он больше не позволял вырубать свой подлесок. Он давал ему расти, лишь убирая более слабые побеги и мертвую древесину. Он вытянулся в большие высокие стебли, тонкие и извилистые, не обещающие строевого леса и вышедшие из возраста для всякого коммерческого использования или традиционного обычая. Соседи качали головами, но они не знали картин Боттичелли, а Рёскин превратил свой подлесок в раннеитальянский алтарный образ. Среди этих тонких колонных проходов вы не удивились бы, увидев богинь, появляющихся из зеленых глубин; и, глядя на запад, солнечный блеск озера и темно-синий цвет гор смотрели сквозь листья. Это было то, что видели старые венецианцы во время загородных праздников и пытались запомнить для своих фонов. Это само по себе было одной из форм садоводства Рёскина. Чтобы сохранить свой лес в этой восхитительной точке тайны, его садовый нож и перчатки всегда лежали на столе в холле, и после утренней работы он поднимался в Брант (крутой) Вуд и рубил полчаса перед обедом. Это была не героическая работа топором г-на Гладстона, а такая обрезка, которая требовалась Эдемскому саду, чтобы возделывать его и хранить.

Затем на том личном участке у него была шпалера из яблок, небольшой участок крыжовника, несколько стандартных фруктовых деревьев и немного клубники, смешанной с цветами. В одном углу стояли ульи в старомодном навесе, увитом лианами. Четвертая сторона была не огорожена, но отделена от леса глубоким и крутым руслом ручья, чередой каскадов (если только погода не была сухой, что в Конистоне бывает нечасто) по твердой сланцевой породе. Он иногда с юмором жаловался на трудности, которые стоили ему очистки ручья от камней, и мог вывести для вас немало уроков геологии о том, как его ручей заполнял, а не углублял свое русло.

Его пересекал грубый деревянный мостик. Я помню, при строительстве этого моста он был сильно раздражен тем, что рабочий, думая угодить ему необычно грубыми линиями, сделал доски такими хлипкими, что это было едва безопасно. Он настаивал на прочности и безопасности, хотя его каменные ступеньки были настолько неровными, что противоречили всем правилам, которые велят делать лестницы в пролете равными, из страха споткнуться.

РЕЗЕРВУАР РЁСКИНА, БРАНТВУД

За мостом и внутри леса часто встречались кочки и выступы скал, пробивающиеся сквозь почву, и каждый с особым интересом папоротника или цветка. Многие посетители, должно быть, вспоминали или повторяли —

Who loved the little rock, and set

Upon its head the coronet?

в то время как Рёскин шел впереди, указывая на каждую плеть плюща (вьюнок не допускался из страха задушить стебли) и гнездо мха, как садовник другого вида мог бы указывать на свои орхидеи. Затем внезапно из леса вы выходили на теннисный корт — еще одна уступка юным посетителям, ибо он не играл в спортивные игры. Но в создании этой поляны он находил живейший восторг, веря, как он говорил, в раскопки всех видов. Он был инженером, и работа была проделана в значительной степени молодыми людьми, которые должны были играть в теннис на этой площадке, когда она будет выровнена, — довольно отдаленная надежда, но в конечном итоге исполненная. Высокие, тонкие саженцы вытянулись все выше и выше вокруг зелени: с одной стороны вы смотрите сквозь их завесу на длинную гладь озера; с другой — вверх на темный, лесистый холм; и в солнечный день это имеет странный оттенок поэзии. Здесь нет статуи на пьедестале или фонтана, бьющего в чаше, но на мшистом берегу, под изящными линиями девственного лесничества, могли бы быть рассказаны «Декамероны». Это оазис в окрестностях фермера Северной страны, этот Озерный край, который турист считает просто «деревней», как ее создал Бог, цитируя Купера, и не мечтая о взгляде «туземца», что земля — это фабрика баранины без крыши, где каждый дюйм — «собственность, собственность, собственность».

Я не хочу сказать, что садоводство Рёскина было намеренно антиутилитарным. Прелесть его заключалась в том, что оно выставляло природные преимущества и местные обычаи в новом свете, с той утонченностью чувств, которая превращала лестницу в сад камней, а теннисную площадку — в поляну художника-пуриста. Кто, кроме него, посадил бы свое поле нарциссами, разбросанными редкими пятнами среди травы, чтобы удивить вас воспоминанием о Веве? И в старом саду внизу, хотя он не создавал его, вы можете проследить его чувство в террасном зигзаге дорожек, окаймленных яблонями и кизильником, который процветает в Конистоне, и заполненных наклонными грядками клубники и крыжовника. Средний владелец выровнял бы свои дорожки и покрыл бы свои низкие стены плоскими плитами. Эта неровность и дело деревенского сада оскорбили бы тех новоприбывших, которые покупают кусочек природы у озер и улучшают, уничтожая все ее красоты.

Именно в конце семидесятых, когда первая болезнь заставила его проводить большую часть времени в Брантвуде, и в начале восьмидесятых, прежде чем окончательная болезнь положила конец его деятельности, Рёскин, завершив свои лесные тропинки и сады, а также все «раскопки» в своей гавани, отправился выше по холму за новыми мирами для завоевания. Его кусочек пустоши над лесом был открыт как новый вид сада, такой же очаровательный по-своему, как и любой другой. Это был крутой участок склона, величественно возвышающийся над озером, с передним планом из листвы внизу и фоном из гор вверху; но таким, каким его оставила Природа — или, скорее, каким его сделала Природа после того, как первоначальный дикий рост дуба, березы и падуба был расчищен углежогами и овцеводами прошлых столетий. Сильно выраженные хребты сланцевой породы выступали наискосок, поперек склона, их спины были покрыты вереском и можжевельником, а в их лощинах застаивалась вода в пропитанных трясинах. Вниз по склону, от болот большой пустоши позади, поднимающейся в некоторых местах на тысячу футов над уровнем моря, текли два маленьких ручейка, которые перепрыгивали через хребты и собирались в лужи в лощинах среди папоротников и мхов. Все зеленые поля и фермы жителей долин были когда-то созданы на такой земле, и многие из них на такой же большой высоте; на самом деле фактическая высота этого участка нигде не достигает пятисот футов. Проблема заключалась в том, чтобы воспользоваться всеми полезными особенностями, которые предоставлял участок, не разрушая его природного очарования. Осушить и расчистить участок и засеять его травой или засадить деревьями — это делалось и раньше; но это означало бы полностью покончить с характером пустоши. Точно так же, как портретист изучает, как поставить свою модель в такой свет и в такую позу, чтобы выявить самые индивидуальные черты и получить откровение личности, так и Рёскин изучал свою пустошь, чтобы развить ее ресурсы.

САД НА ПУСТОШИ РЁСКИНА

Во-первых, были ручьи; и его старая теория сохранения воды предполагала накопление струйки в серии резервуаров; это могло быть полезно в случае засухи или пожара. Поэтому нас каждый погожий день собирали с киркой и лопатой в «Совет по строительству», как мы его называли; и старая игра в раскопки в Хинкси разыгрывалась снова. По какой причине, я так и не понял, можжевельник на пустоши был осужден, как вьюнок в лесу: и каждый куст савина, как его называют в округе, должен был быть выкорчеван, в то время как вереск берегли, несмотря на правило фермеров время от времени сжигать вереск ради травы, которая на некоторое время растет на его месте. Рёскин всегда сожалел об этих вересковых пожарах, ибо они не создают по-настоящему хороших пастбищ, в то время как они разрушают естественный сад из линзы и колокольчатого вереска.

Когда бассейны были сформированы, он с сожалением обнаружил, что никакая простая земляная насыпь не удержит воду; пришлось нанимать квалифицированных рабочих для строительства плотин из камня и цемента, которые выглядели не так изящно, как скрытая дамба, которую он задумывал. Но некоторым утешением стало изобретение шлюзов и остроумных затворов с длинными рычажными рукоятками, художественно изогнутыми, чтобы открывать и закрывать отверстие. Глядя на его увлеченность этими изобретениями, можно было подумать, что он ошибся в выборе призвания; и он действительно питал глубокое восхищение перед инженерами-строителями, если только дороги и мосты, шахты и гавани не вступали в открытый конфликт с природными красотами, которые он считал столь же необходимыми для человеческой жизни, как и материальные блага бизнеса. А когда его водоемы были готовы, одним из любимых развлечений было отправить кого-нибудь открыть воду, чтобы создать ревущий каскад среди лавров напротив парадной двери.

Затем, чтобы проиллюстрировать свою теорию освоения пустошей, он взялся за свой сад на вересковой пустоши. В верхнем углу этого русла ручья был один заросший клочок земли у стены ограды. Нас заставили переносить почву с более каменистых участков, чтобы сделать террасы, которые мы обложили грубыми камнями, в изобилии найденными под поверхностью. На одном более влажном участке посадили клюкву, а там, где почва была глубокой и был обеспечен дренаж, высадили несколько яблонь и вишен. Никакая стена или проволока не отделяли этот маленький клочок возделанной земли от дикой пустоши и ее кроликов, ибо замысел состоял в том, чтобы расширить возделываемую площадь и превратить пустошь в рай террас, подобный вершине горы чистилища у Данте; и с тех пор, как этот фрагмент эксперимента был завершен, когда силы уже не позволяли ему подниматься на эту некогда любимую высоту, все было снова предоставлено природе. Яблони выросли, но остались без ухода; они все еще цветут. Вишни одичали и достались птицам. Грубые ступени от каменной площадки к садовой террасе разрушились, и папоротник пробивается сквозь траву.

But yet from out the little hill

Oozes the slender springlet still,

как это было в те старые брантвудские дни, когда мы вместе копали и работали лопатами, впервые расчищая этот миниатюрный овраг; и как, возможно, это будет — ибо никто не может предсказать судьбу любого священного места — когда паломник будущего попытается определить по одним лишь его следам местонахождение заброшенного сада Рёскина.

IV СТАРАЯ ДОРОГА РЁСКИНА

В «Жизни Рёскина» три страницы посвящены его заграничной поездке 1882 года — путешествию, важному для него, потому что в критический момент оно дало ему новый прилив сил, и представляющему необычайный интерес для его биографа, который сопровождал его в качестве секретаря, что означает «мастер на все руки». В таком общении раскрывается многое из личности; и сплетни этого периода, изложенные более подробно, чем позволяли пропорции биографии, могут помочь заполнить некоторые детали его портрета.

Сильно подорвав здоровье, отчаявшись в себе и своей миссии, он покинул Лондон в четверг, 10 августа 1882 года. Башня Кале не вызвала прежнего энтузиазма; он довольно горько заметил: «Интересно, как я вообще написал о ней». Но даже в подавленном состоянии привычка к работе заставила его еще раз зарисовать узоры ратуши. Он разгадал секрет ее геометрического рисунка и объяснил его, придя в восторг. К тому же старый шеф-повар отеля «Дессен» был еще жив, помнил прежние визиты и прислал великолепный обед; так что первый день на чужой земле стал многообещающим началом.

В субботу он проснулся под лучами солнца в Лане и повел меня по городу, заставив работать над различными деталями. Он начал рисунок фасада собора, который закончил в понедельник перед отъездом. Всегда было удивительно, как он умел использовать каждое мгновение, даже когда плохое здоровье и усталость от путешествий могли бы стать веской причиной для безделья. Прибыв куда угодно, он сразу был готов рисовать и продолжал свою работу невозмутимо вплоть до минуты отъезда. После обеда он обычно оставлял более тяжелую утреннюю работу и отправлялся на прогулку за город; в Лане сенокосные луга и грушевые сады к югу от города, казалось, доставляли ему столько же удовольствия, сколько Шамони.

Реймс его утомил; собор он назвал «кондитерской готикой», и он не мог избавиться от мыслей о шампанском и всех тех суетных и вульгарных вещах, которые сопутствуют самому этому слову. К тому же рядом с собором построили уродливую тюрьму; и даже церковь Сен-Реми не исправила положения. Поэтому он поспешил в Труа, проведя несколько часов между поездами в Шалоне, где мы «осмотрели» город в обычном туристическом стиле, обнаружив, однако, прекрасные черты ранней готики в Нотр-Дам и церкви Мадлен.

В Труа он провел 17-е число, усердно рисуя Сен-Урбен и собор, а на следующее утро прибыл в Санс — место, любимое с давних пор из-за ассоциаций с родителями и друзьями, и не в последнюю очередь из-за маленьких ручьев в желобах на улицах, на которые он указывал с каким-то мальчишеским восторгом. Послеобеденная прогулка по долине Йонны и вверх по меловым холмам вызвала много разговоров о геологии кремня и особом очаровании пейзажей косогоров, которые, по его словам, никто не ценил, пока Тёрнер не увидел их и не прославил этот сравнительно скромный аспект гор в «Реках Франции». Он заставил меня рисовать изуродованные статуи на портале собора, «лучшие к северу от Альп», как он заявил; но мы продвигались слишком быстро, и он начал чувствовать последствия усталости. Погода была душной, и 19-го числа наше путешествие в Аваллон сопровождалось отдаленными грозами.

В Аваллоне он оставался до конца месяца. Место было для него новым, но, думаю, его привлекло одно из тех смутных ассоциативных воспоминаний, которые так часто крутились у него в голове — оно должно быть интересным, потому что называлось Аваллон — он всегда называл его Авалон, находясь под властью идеи островной долины покоя, где король Артур обрел бессмертие страны фей. Работа в первое утро у старинной церкви Сен-Лазар и первая послеобеденная прогулка вниз по долине Кузен, с цветущим вереском среди смелых красных гранитных скал, полностью оправдали его выбор. Город на холме, похожем на Дарем, огибаемый глубоким руслом реки и не испорченный современностью, а также лесистые, цветущие, скалистые окрестности, полные всего самого очаровательного во французских пейзажах — там есть и римские руины, но на них он обращал меньше внимания — и любопытные детали церкви двенадцатого века сильно влекли его. Единственным недостатком была погода, которая испортилась с грозами, принеся холодные восточные ветры и темную дымку, из-за чего рисование стало мучением. Это сразу сказалось на нем; он даже обедал в одиночестве, утомленный к вечеру, и все пытался сосредоточиться на писательской работе, которую всегда брал с собой — в данном случае это были новое издание «Сезам и лилии» и «Библия Амьена». Он работал на износ: рано выходил рисовать неуловимые детали разбитых скульптур, много гулял после обеда и усердно писал по ночам, не терпя возражений даже от тех, кто был гораздо лучше него приспособлен к тому, чтобы командовать им, чем секретарь.

Встретиться с ним здесь приехал мистер Фрэнк Рэндал, который работал над рисунками для «Дел Святого Георгия» и создавал яркие, солнечные эскизы, в которых аккуратнейший контур сочетался с свежайшей раскраской. Также приехал его друг, мистер Моундрелл, которому я пользуюсь случаем принести извинения, от которых краснею, записывая их. Среди рисунков Рёскина был один, выполненный в его прутовском стиле, с изображением часовни в Рю, недалеко от Абвиля. Его приняли за работу Рёскина, когда миссис Северн просматривала с ним портфолио, отмечая сюжеты на обороте паспарту; и — с некоторым колебанием, признаюсь, и пренебрежением к хорошему правилу «сомневаешься — не делай» — он был показан на обеих выставках Рёскина как работа мастера и вызвал большое восхищение. Слишком поздно для исправления выяснилось, что это работа мистера Моундрелла. Другим временами удавалось почти уловить стиль Рёскина — «Банни, не мой», — писал он на эскизах помощника именно по этой причине; но для всех более важных рисунков существует хорошая родословная, а большинство мелких фрагментов, которые были показаны или опубликованы, взяты из его альбомов для рисования.

Одной из хороших экскурсий из Аваллона была поездка в церковь Везле, здание двенадцатого века, тщательно отреставрированное Виолле-ле-Дюком и интересное встречей Ричарда Львиное Сердце с другими предводителями крестового похода, прославленными в «Айвенго» и «Талисмане». Для Рёскина любая реставрация означала разрушение; но, обходя нефы, сначала пренебрежительный, но постепенно проникаясь умом и мастерством великого современного архитектора, он признался, что если реставрацию вообще можно проводить, то лучше сделать ее невозможно. Что порадовало его гораздо больше, так это поиски на обратном пути того самого места, где аваллонский гранит соединялся с известняком; он нашел две породы бок о бок в холмике у дороги и торжествовал.

Монреаль был еще одним местом паломничества, и там церковь с причудливой резьбой по дереву и живописная деревня подарили ему счастливый день. В своем дневнике (о котором см. следующую главу) он ругал себя после этой экскурсии за то, что забыл о хороших временах; о прогулке под дождем к маленькой оратории Сен-Жан-де-Бон-Омм он сказал: «Мне следовало бы сделать ее виньеткой для титульного листа моих книг!» — а об окрестностях Аваллона он отмечает: «Совершенно прекрасно, похоже на Доудейл, Маас и ущелья Фрибурга во всем лучшем, что есть в каждом из них, и похоже на Шамони по расщеплению гранита, и похоже на... само себя, в милых французских видах и обычаях... Чудесная сказочная долина... одна из самых милых, когда-либо созданных небесами. Циклопические стены из блоков длиной семь-восемь футов и толщиной три фута — самые большие — в среднем по два с половиной фута в кубе, по догадке, уложенные своими гладкими плоскостями наружу, подогнанные как мозаика — щели заполнены мелкими камнями, совершенно особенные для этого района расщепляющегося и слегка скрученного гранита». Его интересовали не только пейзажи, но и свидетельства счастливой пастушеской жизни, приспосабливающей дары природы к человеческим нуждам. Но когда, съехав с доброго гранита на холодную серую известняковую почву, мы проезжали мимо заброшенной усадьбы, разрушенной и грязной, он отпрянул в карете, как будто кто-то бросил в него камень.

В последний день августа он покинул Аваллон и, сделав короткую остановку в Семюре, прибыл в свои старые апартаменты в отеле «Де ла Клош» в Дижоне. Он уже обдумывал «Præterita», собирая воспоминания о ранних днях и планируя поездку по старой дороге через Юру, как это делали его родители в дожелезнодорожный период. Он начал с того, что показал мне, где он травил свою пластину для «Семи светильников» в умывальнике и где няня Анна будила его по утрам. Тем временем для книги под названием «Наши отцы рассказали нам», продолжающей «Библию Амьена», он собирался провести два дня с монахами. Сито, дом цистерцианцев, стало целью первой поездки, омраченной жарой, пылью и тем, что все следы монахов были заменены промышленной школой самого уродливого вида, которую он, тем не менее, осмотрел с тщательно сдерживаемым нетерпением. Окруженная рвом усадьба на обочине дороги по пути домой привлекла его внимание, и, зарисовывая ее, он пытался убедить меня, что это, по крайней мере, должно быть делом рук монахов, и путешествие не было напрасным. Но на следующий день были гораздо более интересные впечатления от посещения места рождения святого Бернара. Он подробно описал это в своей лекции под названием «Починка сита» в томе «Верона и др.», и мне остается лишь напомнить об удивлении случайного свидетеля, не совсем лишенного сочувствия, когда Рёскин опустился на колени на месте рождения великого святого и долго молился. Он был мало склонен к внешнему проявлению благочестия, и его речь, хотя и восторженная, не была подготовкой к этому порыву глубокого чувства.