«Истории и письма из окопов»

См. оглавление в конце этой книги.

Фотография International News Service

БЕЛЬГИЙСКИЕ СОЛДАТЫ ЗА УКРЕПЛЕНИЯМИ НА ДОРОГЕ К МАЛИНУ

Рассказы и письма из окопов

Составитель Ф. Б. Огилви

Copyright 1915 by J. S. Ogilvie Publishing Company

Нью-Йорк J. S. OGILVIE PUBLISHING COMPANY Роуз-стрит, 57

БЛАГОДАРНОСТЬ

Мы выражаем нашу признательность доктору Мэри Меррит Кроуфорд из Бруклина, штат Нью-Йорк, за ее письма о пациентах парижского госпиталя; газете «Нью-Йорк таймс» за статью Берта Холла «Три месяца в окопах» и другие письма; а также газете «Нью-Йорк сан» и другим изданиям за многочисленные материалы, представляющие огромный человеческий интерес, которые помогли сделать этот сборник достоверной хроникой условий на фронте в ходе колоссальной европейской войны.

ИЗДАТЕЛИ

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Письма, полученные от солдат в действующей армии, описывают многие особенности различных военных кампаний, причем эти описания исходят от представителей самых разных слоев общества. В отличие от жесткой цензуры, наложенной на солдат союзников официальными цензорами, письма немцев с фронта показывают, что им предоставлена широкая свобода выражения мнений, при которой вычеркиваются лишь названия мест, номера войсковых соединений, имена командиров и иногда даты.

На фронте находится много выдающихся людей из самых разных сфер жизни. Некоторые из величайших современных поэтов и романистов служат в армии, причем на скромных должностях, рискуя жизнью наравне с рядовыми или унтер-офицерами и разделяя повседневную рутину солдатской жизни. Как бы ни была недемократична бюрократия в мирное время и как бы сурова ни была ее дисциплина, письма знаменитостей с фронта демонстрируют удивительный дух демократии в отношениях между высшими и низшими чинами на поле боя, в окопах и на марше.

Письма с фронта включают послания, написанные или нацарапанные дворянами и членами королевских семей, высшими военными чинами, авторами, социалистами, торговцами, квалифицированными рабочими и писателями, которые в мирное время лучше владели косой или вилами для навоза, либо метлой дворника, чем пером, которое считается более могущественным, чем меч, и для них, безусловно, более неудобным.

Тем не менее, даже среди рядовых крайне редко встречается письмо, в котором заметна хоть какая-то степень неграмотности. В письмах, написанных как высшими, так и низшими чинами, можно заметить некое театральное осознание той сцены, на которой они сейчас ведут бой перед лицом всего мира.

ВОЕННЫЕ РАССКАЗЫ.

ТРИ МЕСЯЦА В ОКОПАХ.

АМЕРИКАНЕЦ, СЛУЖИВШИЙ ВО ФРАНЦУЗСКОМ ИНОСТРАННОМ ЛЕГИОНЕ, А НЫНЕ АВИАТОР, ДАЕТ ЯРКОЕ ОПИСАНИЕ ЖИЗНИ В «КАНАВЕ».

Берт Холл, написавший эту статью, — американец, имеющий опыт работы как автогонщиком, так и авиатором. В начале войны он вступил во Французский Иностранный легион, но впоследствии был переведен в авиационный корпус Франции.

Берт Холл.

В нас, американцах, вступивших в Иностранный легион в Париже, когда разразилась война, не было никакого пафоса в духе «рука об руку через океан» или Лафайета. Мы просто хотели подобраться поближе и посмотреть на это развлечение, и мы не возражали против того, чтобы пойти на риск, поскольку большинство из нас вели довольно суровый образ жизни, сколько себя помнили.

Что касается меня, то автогонки — включая одну знатную аварию на знаменитой гонке — за которыми последовали три года полетов, притупили мою жажду острых ощущений, но я подумал, что получу новую порцию адреналина в легионе на большой войне, и полагаю, что у большинства других парней были примерно такие же мысли.

Мы получили немного острых ощущений, хотя и не так много, а что касается веселья — ну, если бы мне пришлось пройти через это снова, я бы предпочел отправиться на собственные похороны. Как спортивное мероприятие эта военная игра переоценена. В общей сложности я провел почти три месяца в окопах под Краоном, и, поверьте, я был очень рад, когда меня перевели (вместе с Тоу и Бахом, двумя другими американцами, которые немного летали) в авиационный корпус, хотя поначалу нас не хотели брать, когда мы вызвались добровольцами, потому что мы не были французами, и сделали это только сейчас, потому что они потеряли так много своих людей, что само по себе не очень обнадеживает.

Но в любом случае, если немцы нас подстрелят, это достойный и быстрый конец, и я лично предпочитаю его медленной смерти от голода или замерзанию в вонючем, грязном окопе. Знаете, когда я был ранен и мне пришлось уйти, большинство ребят были так сыты по горло жизнью в окопах, что они выходили наружу днем, почти надеясь, что немцы попадут в них — лишь бы прервать монотонность бесконечного дождя, холода, голода и грязи!

Было не так уж плохо, когда мы только прибыли туда, примерно в начале октября, так как погода была теплее (хотя дождь уже начался и с тех пор не прекращался), но мы почти задыхались от вони тысяч трупов, лежащих между линиями — немецкие окопы были примерно в четырехстах ярдах — куда ни одной из сторон не было безопасно выходить, чтобы похоронить их. В основном это были французы, результат первого крупного наступления после победы на Марне, и, поверьте, это слово как нельзя лучше описывает ситуацию — это было самое отвратительное зрелище в моей практике.

Ну, как я уже говорил, мы достигли линии фронта 4 октября после марша из Тулузы, куда нас перебросили из Руана для завершения подготовки. Мы отправились туда в товарном вагоне в конце августа в спешке, так как ожидали немцев с минуты на минуту; поездка заняла шестьдесят часов вместо десяти, и было ужасно жарко. Это был наш первый опыт того, что на самом деле означала служба в Иностранном легионе — просто самая грязная и неудобная дорога к славе, когда-либо пройденная американскими авантюристами.

После того как мы пробыли в Тулузе около месяца, нас, около двухсот новобранцев — тридцать американцев и остальные в основном британцы, все из которых уже имели какой-то опыт службы — включили во 2-й иностранный полк, который только что прибыл из Африки по пути на фронт. Нас всех собрали в одну роту, за что можно было быть благодарным, так как я бы не пожелал оставить даже паршивую собаку среди некоторых из этих старослужащих — вы никогда не видели такой кучи негодяев. Готов поспорить на сто долларов, что у них там были представители всех видов преступников Европы, и, более того, многие из них говорили по-немецки, хотя утверждали, что оставили семнадцать сотен настоящих «фрицев» в Африке. Можете себе представить? Отправиться воевать за Францию против кайзера среди кучи парней, которые выглядели и говорили как члены гимнастического общества из Сент-Луиса!

Знаете, однажды Тоу и я поймали «фрица» в лесу, где мы охотились на белок — как необходимое дополнение к нашему рациону, — и, поверьте, когда мы привели его в лагерь, он, должно быть, подумал, что находится дома, потому что все они начали болтать с ним по-немецки так дружелюбно, как только могли, и каждый был очень опечален, когда он уехал в поезде с кучей других пленных в какую-то крепость на западе Франции.

Но это была лишь деталь, а теперь я расскажу вам о нашем прибытии в окопы. Последние сто миль мы прошли за пять дней, что довольно быстро; но никто из американцев не отстал, хотя все мы были очень уставшими в конце последнего дня марша. Хуже того, по этой местности уже прошли бои, и не осталось жителей, которые могли бы дать нам еду и питье, как это было раньше на каждой стоянке, что нам очень помогало. Вдоль дороги много деревьев было разбито артиллерийским огнем, и были сотни могил с грубыми крестами или маленькими флажками, чтобы отметить их, и время от времени мы проходили мимо разбитого автомобиля или дохлой лошади, лежащей в кювете.

В конце пятого дня мы получили первый урок войны — совершенно внезапно, без всякого предупреждения, так как мы не знали, что находимся рядом с линией фронта. Мы только вошли в разрушенную деревню, как раздался пронзительный свист, как будто раскаленное железо погрузили в холодную воду, затем оглушительный взрыв — снаряд разорвался примерно в тридцати ярдах перед нашими колоннами, проделав в дороге яму глубиной около пяти футов и десять в диаметре и послав град шрапнели во все стороны. Один крупный осколок попал в человека во втором ряду и снес ему голову — кажется, он был норвежцем; во всяком случае, это была наша первая потеря. Больше никто не пострадал.

Наши парни перенесли свое боевое крещение довольно хладнокровно, хотя большинство из нас вздрогнули от взрыва и непроизвольно пригнулись, чтобы увернуться от шрапнели, которая, кстати, не очень опасна на расстоянии более тридцати ярдов, хотя наносит большой вред на более близком расстоянии. Лично я не был так напуган, как ожидал, и большинство других сказали то же самое. Сначала человек слишком заинтересован, чтобы бояться, а к тому времени, когда новизна проходит, человек довольно привыкает ко всему этому — по крайней мере, таково было наше общее мнение.

После того снаряда больше обстрелов не было, и мы продолжили марш до наступления темноты, когда разбили лагерь в заброшенной деревне. На следующее утро было готово 100 больших грузовиков, чтобы отвезти нас в точку примерно в сорока милях вдоль линии фронта, и мы забрались в них и отправились в путь на хорошей скорости — все, кроме двадцати невезучих парней, которых оставили идти пешком в качестве охраны наших мулов и багажа. Мой приятель, Уильям Тоу, был среди них; он прошагал тринадцать часов практически без остановки, и когда он добрался до нашего лагеря, он просто лег в грязь у обочины и сразу же уснул, хотя лил дождь как из ведра и он промок до нитки. Но утром он был снова в порядке, хотя разбудить его было задачей не из легких.

На следующий день мы отправились в путь до рассвета, получив приказ занять свои места в окопах примерно в восьми милях оттуда. Вскоре рассвело, и после получасового марша нам не повезло — нас заметил немецкий аэроплан, который подал сигнал своим батареям. Первый снаряд разорвался рядом, второй ближе, третий прямо среди нас, убив почти дюжину старослужащих; и мы были вынуждены нарушить строй и укрыться до наступления темноты, так как они пристрелялись, и было бы самоубийством пытаться идти дальше. Довольно неплохая стрельба для расстояния в пять или шесть миль!

Французы много говорят о своей артиллерии, но, поверьте, «фрицы» — очень хорошие артиллеристы, особенно со своими пушками — даже самыми большими.

Никакой возможности отдохнуть.

Знаете, однажды, когда моя рота была на обычном еженедельном отдыхе после окопов, пара сотен из нас ночевали в большом сарае в восьми милях за нашими линиями. Около трех часов дня появился немецкий аэроплан, а полчаса спустя они сбросили пару снарядов между сараем и церковью примерно в тридцати ярдах позади, просто чтобы показать, на что они способны. Мы подумали, что это все, и удобно устроились на ночь; но как бы не так! Ровно в десять часов снаряд угодил прямо в сарай, убив пять или шесть человек и ранив еще дюжину, причем никто из них не был американцем. Мы выскочили оттуда пулей, хотя, конечно, шел дождь; и мы были правы, потому что в следующие полчаса они попали в сарай одиннадцать раз без единого промаха, и к десяти тридцати от него не осталось кусков, достаточно больших, чтобы сделать из них спички. Сарай был, может быть, тридцать ярдов в длину и пятнадцать в ширину, но помните, что они стреляли с расстояния в десять миль или около того и в кромешной тьме. Конечно, они пристреляли свои орудия еще днем и просто ждали ночи, чтобы сделать нам приятный сюрприз. Я слышал, что это были австрийские мортиры, а не немецкие; в любом случае, их хватило для нас, могу вам сказать.

Но вернемся к моему рассказу: мы нарушили строй и побежали в укрытие, и оставались в прятки весь день возле разрушенной фермы, а снаряды падали повсюду, хотя они не причинили большого ущерба. Но нашим старослужащим это совсем не понравилось. Они не привыкли к такому в Африке, да и немцы с австрийцами совсем не горели желанием быть обстрелянными своими же людьми. В нашей роте все сержанты и большинство других унтер-офицеров были австрийцами — не то чтобы они позже оказались от этого худшими бойцами. Был один сержант по имени Видманн, который сражался как лев; он был самым храбрым человеком в полку. Бедняга, я только что услышал, что его на днях убило ручной гранатой, и мне жаль. Он был настоящим порядочным человеком, если я когда-либо таких встречал. Наш лейтенант был немцем по имени Блох, и только капитан был французом. Но вся эта смесь рас привела к довольно любопытным результатам, как покажет следующая история:

«Корсиканские братья».

Среди новобранцев, которые присоединились к нам в Париже, были два молодых парня с Корсики — мы называли их корсиканскими братьями, так как они всегда держались вместе, — которые сказали, что принадлежат к корсиканскому ополчению, но предпочли пойти добровольцами, так как хотели сразу же увидеть бой. Помимо французского, они свободно говорили по-английски и постоянно болтали друг с другом на каком-то местном наречии, но оба были очень толковыми солдатами, вскоре получили звание капралов и отлично справлялись. Все их любили, и они были на хорошем счету у офицеров. После того как мы пробыли в окопах около десяти дней, эти двое исчезли в одну дождливую ночь, оставив записку для полковника, которую мне посчастливилось увидеть. Она была примерно такого содержания:

Глубокоуважаемый господин:

Хотя мы провели самое приятное время в вашем полку — о котором мы высокого мнения, хотя дисциплина иногда несколько более слабая, чем та, к которой мы привыкли, — мы чувствуем, что пришло время нам присоединиться к нашим друзьям, чего мы не смогли сделать во время мобилизации, когда мы, естественно, предпочли Иностранный легион концентрационному лагерю.

Мы дадим о вас хороший отзыв нашим друзьям и надеемся вскоре иметь удовольствие встретиться с вами снова.

Отто Х—— Обер-лейтенант, Потсдамская гвардия. Герман И—— Лейтенант, Потсдамская гвардия.

Ну разве это не ошеломляет? Полковник чуть не взорвался от ярости.

Ну, с наступлением темноты мы возобновили марш отдельными ротами. Наш капитан не знал местности, поэтому, конечно, мы заблудились. Шел сильный дождь, и грязь часто была по колено. Добавьте к этому постоянные падения в бесчисленные воронки от снарядов, полные воды, и вы поймете, что мы представляли собой довольно жалкое зрелище, когда наконец в три часа ночи ввалились в вонючую канаву, где нам предстояло провести большую часть следующих трех месяцев.

Три или четыре дня нам не оставалось ничего, кроме как уворачиваться от шрапнели и пытаться согреться, так как враг вел постоянный артиллерийский огонь — с регулярным перерывом на обед — начиная примерно с шести утра и заканчивая около пяти вечера; и они пристрелялись. Говорю вам, человек лежит довольно плотно, когда вокруг шрапнель. Некоторые из английских парней были убиты на второй день, но нам, американцам, везло — за все время был убит только один, хотя мы были на волосок от смерти. Например, у Тоу снайпер сбил штык с винтовки, пока он был в карауле, а другому парню по имени Мерлак шрапнельная пуля выбила трубку прямо изо рта в окопах. Его это совсем не задело, но я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел таким удивленным в своей жизни. Вскоре после этого Джимми Баху (который сейчас в авиационном корпусе с Тоу и мной) винтовочная пуля рассекла голову, лишь слегка задев ее и оставив глубокую царапину. Я сам был на волосок от гибели в самый день нашего прибытия в окопы. Осколок снаряда весом в три или четыре фунта разнес в щепки мой вещмешок за спиной — включая мою лучшую трубку, которую я не мог заменить, пока не вернулся в Париж, — даже не оставив на мне синяка, хотя я перепугался до смерти.

Прощайте, усы!

Наша рота несла восьмидневную «вахту» в окопах, за которой следовали три дня отдыха в лагере в четырех милях в тылу.

В течение недели службы было невозможно помыться или снять одежду, и мы быстро пришли в ужасное состояние грязи. Во-первых, на нас был слой грязи с головы до ног толщиной около полдюйма; но что было хуже, так это паразиты, которые почти сразу же завелись в нашей одежде, и избавиться от них было практически невозможно. Они чуть не разбили сердце лейтенанта Блоха. У него была великолепная копна ярко-рыжих усов, которыми он гордился, как котенок своей первой мышью, потому что думал, что они придают ему по-настоящему воинственный вид, и он постоянно расчесывал их и разглядывал в маленькое карманное зеркальце. Ну, однажды в эти усы забрались вши и устроили ему настоящий ад. Он терпел неделю, расчесывая подбородок, пока не начал выдирать клочья волос с корнем; но в конце концов он больше не мог этого выносить и сбрил все подчистую. После этого он выглядел печальнее некуда, с маленьким безволосым лицом, как у розового кролика, и ему было так стыдно, что он едва осмеливался показываться при дневном свете.

Но грязь и паразиты были лишь второстепенными заботами, на самом деле; нашими настоящими серьезными проблемами были холод и голод. В центре Франции к концу ноября довольно прохладно, и по какой-то причине — я полагаю, потому что на нашем складе работала куча адских воров — мы так и не получили никакой одежды и теплых вещей, присланных нам из Парижа. Пытаться это сделать было все равно что выбрасывать деньги на ветер. Моя жена отправила мне три или четыре посылки с шерстяными свитерами и нижним бельем, но я не получил ни одной вещи, и у остальных ребят был примерно такой же опыт.

Проход сквозь строй.

Это было плохо, но голод был чем-то свирепым. Иностранный легион не особенно хорошо кормят в любое время — кофе и сухой хлеб на завтрак, суп с кусками мяса на обед, с рисом на второе, и то же самое плюс кофе на ужин, и всего понемногу. Но в нашем случае всю еду приходилось приносить в ведрах с пункта снабжения, расположенного в четырех милях, отрядами, покидавшими окопы в три часа ночи, десять утра и пять вечера, и это была тяжелая работа, учитывая темноту, грязь, воронки от снарядов и немецкую канонаду, не говоря уже о случайных снайперах, постреливающих по вам из винтовок. Однажды пуля прошла прямо между моих ног, проделав дыру в следующем ведре в очереди и вылив весь наш кофе.

Как вы можете себе представить, немало еды проливалось по дороге, а потом парни, которые ее несли, соскребали ее с земли и клали обратно, так что почти все, что ели, было полно гравия и, конечно, было абсолютно холодным. Не раз, когда канонада была особенно сильной, мы весь день не получали ничего, кроме пары маленьких старых сардин; и, поверьте, нужен очень крепкий желудок, чтобы выдержать такое обращение в течение долгого времени. Что касается нас, американцев, которые в основном привыкли к полноценным порциям, конечным результатом был буквально медленный голод.

Отбиты с потерями.

Во вторую ночь в окопах у нас была тревога из-за ночной атаки. Я прополз к «норе» примерно в тридцати ярдах впереди нашего окопа с парой друзей. Было около десяти часов вечера, и моросил мелкий дождь. Мы вглядывались в темноту, тяжело дыша от волнения. Обычное шоу фейерверков из прожекторов и ракет над немецкими окопами отсутствовало — неизменный признак готовящейся атаки, как нам говорили. Внезапно я заметил линию неясных фигур, медленно продвигающихся сквозь темноту. «Не стрелять, парни», — прошептал я. «Дайте им подойти поближе, прежде чем откроете огонь». Они подошли ближе, скрытно, бесшумно. Мы подняли винтовки. Вдруг мой друг справа покатился по земле, сотрясаясь от беззвучного смеха. На мгновение мы подумали, что он сошел с ума. Затем и мы поняли правду. Приближающаяся колонна, вместо жаждущих крови немцев, состояла из дюжины безобидных коров, заблудившихся, несомненно, с заброшенной фермы. Были значительные потери среди атакующих сил, и по крайней мере неделю американская секция Иностранного легиона была обеспечена обильным питанием.

На следующую ночь мы втроем снова были там, но атаки опять не было, хотя мы все равно пережили довольно неприятный опыт. Мы ползли обратно в наш окоп около полуночи, когда внезапно оказались под сильным огнем. Одна пуля пробила кепи Тоу, но вскоре мы увидели, что огонь велся не со стороны немцев, а из секции наших собственных окопов, которые решили, что идет атака. Мы кричали, но они продолжали стрелять. Я был так зол, что выстрелил в ответ, но, к счастью, никто не пострадал.

Похвала немцам.

Две ночи спустя действительно произошла атака значительными силами. Многие из нас выползли в лощину перед нашим окопом и, начав с расстояния около сорока ярдов, задали им жару. У нас были примкнуты штыки, но они не подошли достаточно близко для рукопашной. Думаю, мы поддержали репутацию Америки в меткости; во всяком случае, они растаяли через полчаса, и утром перед окопом лежало несколько сотен трупов — раненых они унесли с собой. Тела все еще лежали там, когда я уехал, почти три месяца спустя. Я выполз туда через ночь или две и осмотрел их, и мне посчастливилось получить Железный крест в качестве сувенира с молодого офицера. Он лежал навзничь с дырой между глаз, и у него была самая ужасная ухмылка, которую когда-либо носило человеческое лицо; его губы были оттянуты назад от зубов так, что он казался оскаленным, как дикий зверь, готовый укусить.

Мы не брали пленных вообще; на самом деле, никто из них не подходил достаточно близко, и наш полковник не считал нужным рисковать контратакой. По правде говоря, мы почти не брали пленных в любое время, за исключением случайных отставших. Я слышал истории о том, что «фрицы» легко сдаются, но можете мне поверить, это все чепуха. Раньше я думал, что один ирландец может побить семнадцать немцев; но, поверьте, когда они надевают эту старую форму, они становятся совсем другими. Однажды рота легиона окружила лейтенанта и одиннадцать человек. Они призвали их сдаться, но как бы не так. Они держались весь день и сражались до последнего вздоха. В конце концов в живых остались только лейтенант и один солдат, оба раненые. Они снова отказались сдаться, и пришлось убить лейтенанта, прежде чем последний выживший наконец бросил винтовку и позволил увести себя. Я слышал, что он умер по дороге на станцию, и мне очень жаль; он был порядочным человеком, даже если был немцем.

Одной примечательной вещью в пленных, которых мы все же захватили, было их чрезвычайно глубокое знание всего происходящего, не только войны в целом, но и всего, что происходило в тылу наших окопов. Их шпионская система просто удивительна. Знаете, они знали точную дату прибытия наших подкреплений в одном случае почти за неделю, когда большинство наших парней даже не подозревали, что их ожидают!

В некоторых случаях они получали информацию от французских жителей, которых подкупили до отступления. Я сам видел один такой случай. Мы стояли бивуаком в разрушенной деревне, и многие из нас спали в коттедже, который не был поврежден, и вокруг него. Мы были внизу, а владелец коттеджа с женой и ребенком — в комнате наверху. Один из наших парней случайно вышел ночью наружу и, черт возьми, увидел, как этот тип хладнокровно сигналит лампой за занавеской. Он пошел и рассказал капитану, который был в здании школы, и они вернулись с парой унтер-офицеров и арестовали их с поличным. Он пытался спрятаться под кроватью и выл о пощаде, когда его вытащили. Его жена даже глазом не моргнула — сержант сказал мне, что она выглядела так, будто рада, что его поймали. Его расстреляли тут же, в его собственном дворе, а его жена утром ходила вокруг, как будто ничего не случилось.

«Самая смелая вещь на войне».

После этого мы всегда с подозрением относились к любому дому или деревне, которые не были разрушены, когда все вокруг было разнесено; почти всегда где-то неподалеку прятался шпион. Приведу пример: недалеко от Краоне, где были наши окопы, стоял прекрасный большой замок, который не подвергался бомбардировке, хотя из него вынесли почти всю мебель и вещи. Ну, в один прекрасный день генерал, командующий нашим участком, решил, что это будет удобное место для проведения большого совещания. Он и его штаб просидели за столом всего минут десять, когда здоровенный 310-миллиметровый снаряд разорвался прямо на крыше этого проклятого места, за которым последовал настоящий град других. Генерал и его штаб бежали, спасая свои жизни; к счастью, никто из них серьезно не пострадал, хотя они перепугались до смерти.

После бомбардировки некоторые из нас пошли посмотреть, что осталось от замка, и — верите ли? — мы нашли маленького старого немецкого унтер-офицера, полузадушенного в подвале, но все еще державшегося за телефонную трубку. Я называю это самым смелым поступком, который я видел на войне, и могу сказать, что нам было очень жаль его расстреливать. Он тоже даже глазом не моргнул, и мы даже не предложили завязать ему глаза. Он с самого начала знал, что его ждет; что он был покойником с того момента, как спустился в подвал. Он сказал нам, что просидел там неделю, просто ожидая, когда какая-нибудь доверчивая кучка французских офицеров придет туда и проведет совещание.

Забавно, как некоторые люди встречают смерть, впрочем. У нас был один негр-боксер по имени Боб Скэнлон. Он был самым черным парнем, которого вы когда-либо видели, пока однажды не прилетел огромный «мармит» (тяжелый снаряд), который разорвался почти прямо на нем и засыпал его грязью. Мы откопали его, и он даже не был поцарапан, но с тех пор он стал какого-то цвета мулата, так он перепугался, едва избежав смерти.

Хороший способ умереть.

Другой парень, англичанин, однажды вылез из окопа размять ноги, так как сказал, что устал сидеть на месте. Кто-то крикнул ему, чтобы он спускался и не был дураком, так как немцы вели постоянный винтовочный огонь, и через минуту или две он прыгнул обратно в окоп. «Они не попали в тебя, а?» — крикнул кто-то. «О, нет!» — ответил он, садясь. Затем внезапно он просто медленно завалился набок без звука, и, поверьте, когда его пошли поднимать, он был мертв — пуля прошла прямо через сердце. Он даже не почувствовал удара. Если они когда-нибудь доберутся до меня, надеюсь умереть именно так.

Берт Холл.

ФРАНЦУЗ ВСТРЕЧАЕТ ЭТО СТРАННОЕ СУЩЕСТВО — ТОММИ.

НЕФРАНЦУЗСКИЕ ПРИВЫЧКИ ПОСЛЕДНЕГО ЗАБАВНО ОПИСАНЫ ПАРИЖСКИМ ЖУРНАЛИСТОМ ДЛЯ СВОИХ ЧИТАТЕЛЕЙ.

Тысячи английских солдат, находящихся сейчас на французской земле, для французов — странные, экзотические существа, изучение которых полно восхитительных сюрпризов. Недавно французский журналист отправился в окопы, взял интервью у нескольких представителей вида «Томми» и опубликовал результаты в парижской газете.

Один Томми был «вида журавлиного», с тонкими ногами и руками, как телеграфные провода, отнюдь не такой молчаливый, каким, по мнению француза, должны были быть англичане. Он рассказал французу несколько небылиц.

«В одном бою наш батальон потерял пятьсот человек», — признался он. «Одна пуля, которая лишь оцарапала мой нос, убила моего приятеля рядом со мной».

Другой Томми остановился на ужасном факте, что он был «двадцать два дня на воде без чая в ней». Он тоже был в гуще сражения и убил нескольких врагов собственной рукой, что, как рассказывает француз, наполнило его «нежной радостью».

«Гостеприимны ли жители этой части Франции?» — поинтересовался журналист у другого англичанина.

«Ужасно милые!» — ответил солдат. Эти слова корреспондент, приведя их на английском, чтобы показать, как странно они выглядят, переводит как: «Terriblement aimable» — сочетание, которое должно казаться совершенно непостижимым для французов, которые не понимают, как вещь может быть одновременно «ужасной» и «милой».

В одной деревне на севере Франции газетчик обнаружил нескольких английских солдат, обучающих кучу деревенских мальчишек основам футбола.

«Когда французская команда забила гол, — пишет он, — я сказал одному из англичан: «Но разве вам не стыдно позволять им побеждать вас в вашей же игре?» На что британец ответил: «Ах, но мы хотим поощрить народ Франции заниматься спортом!»

В футбол играли везде, где были англичане. Часто игры проходили между командами английских и французских солдат. Там, где мяча не было, игроки вполне довольствовались тем, что пинали связку одежды.

Когда они не заняты этим, английский солдат находит время, чтобы вступить в ряды Купидона. Французский писатель рассказывает об одном Томми, которого он видел, «гордо прогуливающимся под изумленными взглядами сельских жителей с тремя девушками под руку!»

«Англичане? О, они хорошие ребята!» — заметил житель деревни, в доме которого были расквартированы несколько союзников Франции. «Они в постели храпят каждую ночь в восемь. Они собираются у меня на кухне, пока я завариваю им чай, и поют сентиментальные песни. Они все музыкальны». Журналист добавляет, в подтверждение этого заявления, что он сам слышал, как Томми «пели вразнобой под аккомпанемент пушек».

Также он обнаружил, что у Томми есть чувство юмора. Однажды, как он узнал, немецкий офицер бросился во главе своих людей в английский окоп. Перепрыгнув через край, он с размаху упал в море черной грязи, из которого поднялся, черный и капающий, и воскликнул:

«Какая же это чертовски надоедливая старая война, не так ли?»

На что Томми, собиравшийся пронзить пришельца штыком, разразился хохотом и вместо этого взял его в плен.

«А еще Томми — философы, — пишет француз. — Я слышал, как один из них торжественно сказал товарищу: «Если у тебя есть деньги, потрать их все сегодня. Завтра ты можешь быть мертв!»

ОДИН МОЛОДОЙ СОЛДАТ, КОТОРЫЙ ОКАЗАЛСЯ ГЕРОЕМ.

«Жан Берже, «простой солдат» 2-го пехотного полка, должен после войны стать Жаном Берже, кавалером Креста Виктории. Он француз — да; но послушайте эту историю:

«Он, мальчик лет восемнадцати, лежит здесь в госпитале, тяжело раненный, но не опасно, в бок, а также в руку.

«Жан принадлежит к старой эльзасской семье. После войны против Пруссии его дед отказался подчиниться власти завоевателей и покинул провинцию, чтобы поселиться в Нормандии. Он передал свою ненависть к пруссакам сыну, а сын привил ее четырем внукам.

«Когда разразилась война, двое сыновей уже были в армии, один в качестве офицера, и отец, позвав двух мальчиков, которые еще не достигли призывного возраста, сказал им: «Идите и запишитесь! И обязательно вступайте в полки, которые будут действовать на эльзасской границе».

«Жан вступил во 2-й пехотный полк, который вскоре получил приказ отправиться в Верхний Эльзас. Однако до того, как он прибыл к месту действий, были получены новые инструкции, и 2-й полк отправился действовать вместе с англичанами на левом фланге. Он прошел через ужасное испытание битвы на Марне и со своим полком, ныне сильно поредевшим, но сохранившим свой прежний порыв и дух, сформировал одну из грандиозных линий, выстроенных против немцев на их чрезвычайно сильных позициях на Эне.

«Именно во время одного из бесчисленных боев, которые сами по себе являются сражениями, составляющими эту гомеровскую борьбу народов на реке Эна, полковник, возглавлявший доблестный 2-й полк, был застрелен. Пулеметы прочесывали быстро вырытые окопы; дожди винтовочных пуль падали повсюду вокруг. С тем героизмом, который не принимает в расчет ничего, кроме поставленной цели, Жан выскочил из своего укрытия, чтобы вынести полковника в безопасное место.

«Сквозь дождь свинцовой смерти он прошел невредимым, добрался до своего полковника и вынес его в безопасное место.

Назад сквозь град свинца.

«Совершая свой славный поступок, он прошел мимо офицера Гренадерской гвардии, тяжело раненного в ногу, который просил воды.

«Хорошо! — крикнул Жан. — Я вернусь через минуту или две».

«Он поместил полковника в укрытие окопа, где работали люди Красного Креста, достал вина у одного из врачей и снова отправился навстречу пулеметным дождям. И снова он вышел невредимым.

«Добравшись до английского офицера, Жан поднес флягу к губам раненого, но прежде чем тот успел сделать глоток, пуля попала молодому французу в руку, оторвав три пальца, и фляга упала на землю. Быстро, как будто фляга просто случайно выскользнула из одной руки, Жан поднял ее другой; и, поддерживаемый молодым французом, английский офицер напился.

«В то время как он это делал, пуля пробила Жану бок. И все же, несмотря на сильную боль, он сумел снять свой вещмешок и, порывшись в нем, обнаружил немного еды, которую отдал своему английскому товарищу.

«А как же ты сам?» — спросил офицер.

«О, — весело ответил Жан, — я совсем недавно хорошо поел!»

«Пока гвардеец ел, он и Жан обнаружили, что рядом с ними находится раненый немецкий солдат, который, придя в себя от бреда ран, просил еды и питья. Англичанин, взяв флягу, в которой еще оставалось немного вина, а также остатки еды из вещмешка француза, сумел, хотя и испытывая сильную боль, перекатиться туда, где лежал немецкий солдат. Там, однако, он обнаружил, что сам по себе слишком слаб, чтобы дать бедняге что-либо.

«Поэтому он крикнул Жану, чтобы тот пришел ему на помощь, и, хотя движение могло стоить ему огромной боли, молодой француз тоже сумел добраться до этого места, и вместе, англичанин и француз, помогли умирающему немцу. Один поддерживал его, пока другой вливал вино между его пересохшими губами.

Все падают в кучу.

«Затем человеческая природа больше не могла выдержать, и все трое упали, совершенно изможденные, в одну кучу. Всю долгую ночь, ночь, непрерывно прерываемую ревом пушек, смерть охраняла это странное место сна трех товарищей из трех великих воюющих наций.

«Утром снаряды, разрывающиеся рядом с ними, разбудили английского офицера и французского солдата. Их немецкий сосед был мертв, и долгое время они могли только гадать, как идет день сражения. Когда утро было уже в разгаре, они увидели наступающих немцев.

«Жан, который говорит по-немецки, крикнул: «Мы хотим пить; пожалуйста, дайте нам что-нибудь попить». Его услышал какой-то офицер уланов, который подъехал, спешился и, держа их под прицелом револьвера, спросил, в чем дело.

«Мы хотим пить», — ответил Жан.

«Немец посмотрел на маленькую группу. Он увидел своего соотечественника, лежащего мертвым с пустой флягой рядом, и догадался, какой сценой товарищества и храбрости было это место. Он дал указания ординарцу, и вино было принесено и дано двум раненым. Конечно, это сцена и поступок, которые сотрут многие горькие мысли и воспоминания о войне!»

«В этот момент канонада разразилась снова с огромной яростью, и немецкие силы, которые подошли, были вынуждены отступить. Снаряды вскоре начали рваться повсюду, и осколки попали в английского офицера. Он начал бредить от боли, и молодой француз — сам онемевший, в лихорадке и слабый — увидел, что необходимо что-то сделать, чтобы доставить офицера в место, где он будет в безопасности и получит помощь.

«Жан попытался поднять англичанина, но обнаружил, что у него не осталось достаточно сил, чтобы взять товарища на плечо. Поэтому, полуподнимая его, а временами волоча и перекатывая, доблестный маленький «пиу-пиу» доставил раненого английского офицера все ближе и ближе к безопасности и помощи. Путь был длиной в две мили! * * * Но наконец все закончилось».

Может получить Крест Виктории.

«Двое мужчин наткнулись на окопы, занятые силами союзников; их узнали и взяли под опеку офицеры английского Красного Креста. У них обоих едва хватило сил, чтобы пожать друг другу руки и попрощаться.

«Если я переживу это, — сказал офицер гвардии, — я сделаю все возможное, чтобы вы получили британский Крест Виктории. У меня есть ваш номер и номер вашего полка. Да благословит вас Бог, mon camarade!» И гвардеец потерял сознание.

«Жан Берже лежит здесь в госпитале в Анже; ожидается, что он поправится.

«Такова история; и именно поэтому я считаю, что Англия подумает, что Жан Берже, «простой солдат» 2-го пехотного полка, должен стать Жаном Берже, кавалером Креста Виктории.

«Ибо две нации стали единым целым благодаря пролитой крови и проявленной храбрости, и, кроме того, маленький инцидент, который я могу рассказать, покажет, что существует прецедент для объединения наград, как есть свидетельство полного объединения сердец.

«В составе Британских экспедиционных сил есть английский солдат, член велосипедного корпуса, который гордится тем, что носит на груди «Военную медаль» французской армии.

«Историю этого волнующего инцидента рассказал мне Анри Роже, молодой солдат 5-го пехотного полка, который видел это из окопов и который сейчас лежит раненый в госпитале здесь.

«Во время одного из боев на прошлой неделе на реке Эна 5-й полк удерживал укрепленную позицию, и перед ним вдали находились сильные силы врага. Справа и слева от противоборствующих сил были большие группы деревьев, в одной из которых заняли позицию английские войска, о чем немцы не подозревали. В другом лесу, как вскоре выяснилось, находился значительный корпус немецкой пехоты с несколькими пулеметными секциями.

Велосипедист получает награду.

«Рядом с лесом, в котором скрывался враг, проходила дорога, и по ней двигались французские пехотные силы. Как их спасти от засады, в которую они маршировали? Это была проблема, и она была сложной.

«Каждый раз, когда французские войска в окопах пытались подать сигнал своим приближающимся товарищам, скрытые немецкие снайперы снимали сигналильщиков. Вскоре положение стало почти отчаянным; каждую минуту окопавшиеся французские солдаты ожидали услышать ужасный свист «Максимов», косящих их ничего не подозревающих товарищей.

«Внезапно, однако, произошло нечто, что привлекло внимание французских и немецких окопов. Из леса, где скрывались англичане, выскочил велосипедист — англичане тоже видели опасность, и велосипедисту было приказано доставить предупреждение приближающейся французской колонне численностью в несколько сотен человек.

«Велосипедист низко пригнулся к седлу и рванулся вперед; он не проехал и ста ярдов, как упал, убитый меткой немецкой пулей. Минуту спустя появился другой велосипедист, чтобы через секунду или две разделить судьбу своего товарища.

«Затем третий — это нужно было сделать! Пули свистели вокруг него, но он продолжал путь через зону обстрела. Французы затаили дыхание, наблюдая за доблестным велосипедистом, мчащимся к французской колонне; клубы дыма из леса, где были немцы, показывали, что снайперы удваивают свои усилия. Но велосипедист продолжал путь и вскоре проехал за возвышенность, где он был укрыт от немцев, но все еще был виден окопавшимся французам.

«Французы не смогли удержаться от громкого «Ура!», когда увидели, как отважный велосипедист спешился, добравшись до офицера, командующего войсками, которые он осмелился спасти, бросив вызов смерти».

Офицер услышал сообщение и одним взглядом оценил обстановку. Он мгновенно отдал пару приказов и повернулся к англичанину.

Затем открылась прекрасная, но простая картина боя, которая должна остаться в памяти.

Подвиг, спасший сотни жизней, был одним из тех, что возвращают славу былых времен в ужас современной войны. Мужество, и только мужество, одержало верх, не опираясь ни на какие смертоносные механизмы нынешних армий.

Именно это и оценил французский офицер. Он отдал честь храбрецу, стоявшему у велосипеда. Затем простым движением снял со своего кителя «Военную медаль» — французский аналог Креста Виктории — и приколол ее к мундиру англичанина.

«Я рад, — сказал мне юный Роджер, закончив рассказ, — что дожил до того, чтобы увидеть этот подвиг. Это было великолепно!»

ДОКТОР МЭРИ КРОУФОРД ИЗ БРУКЛИНА РАССКАЗЫВАЕТ О РАБОТЕ АМЕРИКАНСКОГО ГОСПИТАЛЯ В ПАРИЖЕ.

СМЕСЬ ТРАГЕДИИ И ЮМОРА.

Доктор Мэри Меррит Кроуфорд, которая в 1907 году стала широко известна как первая женщина-хирург скорой помощи в Бруклине и с тех пор завоевала завидную репутацию в медицинской профессии, служила в Американском госпитале в Нёйи-сюр-Сен под началом доктора дю Буше и доктора Джозефа Блейка. В своих письмах, рассказывающих о работе с ранеными, она в самых ярких красках описывает ужасный характер ран, наносимых в современной войне.

Она пишет:

«К нам поступает так много людей с обмороженными ногами из окопов. Говорят, у Ипра выпало много снега, и холод стоит ужасный. Вчера вечером один бедный француз, который провел в окопах несколько недель до того, как был ранен, узнал, что завтра его отправят обратно. Его полк все еще на севере, и его должны были послать туда. Он почти обезумел от отчаяния и попытался покончить с собой. Это единственный случай, с которым я столкнулась лично, хотя слышала о других. Удивляюсь, что их не больше. Большинство маленьких «пиу-пиу» переносят все с удивительным стоицизмом. Это судьба, и они принимают ее, но никто не хочет возвращаться в окопную войну. Я их ни в чем не виню. Человеческая плоть и кровь не могут выдержать это сверх определенного предела».

«Два дня назад к нам поступил бедняга, у которого было, если считать, 150 осколочных ранений. Вы никогда не видели ничего более жуткого. Снаряд разорвался так близко, что все его волосы были опалены, а сам он был буквально нашпигован осколками. Сегодня ночью он умер, и я не могла не почувствовать облегчение, ведь если бы он остался жив, его страдания были бы ужасными и долгими».

«Сегодня я выписываю одного из моих маленьких зуавов. Он подарил мне одну из своих пуговиц на память, а когда я дала ему 2 франка, он не хотел брать их, пока я не сказала, что это сувенир, а не деньги. Тогда он наконец согласился. Ему пришлось уйти в той же грязной форме, окровавленной и с дырой от пули на мундире. Французское правительство как можно быстрее шьет серо-голубую форму. Я видела многих, когда гуляла по Парижу. Крой у них такой же, как раньше, не такой опрятный и компактный, как наша служебная форма, но люди, которые ее носят, великолепны, а как пациенты — просто идеальны».

Собака, спасшая своего хозяина.

«Я должна написать вам еще одну историю, которую узнала в госпитале перед самым Рождеством, пусть и с небольшим опозданием. К нам привезли французского солдата, страшно израненного. Он был из района Сен-Миель. Одну ногу пришлось ампутировать, кроме того, у него было полдюжины других ран. С ним пришла его собака — какая-то охотничья порода. Эта собака спасла жизнь своему хозяину. Они были вместе в окопах, когда снаряд разорвался так, что весь окоп обвалился. Все, кто был внутри, погибли или оказались засыпаны, а эта собака копала и копала, пока не освободила лицо хозяина, чтобы он мог дышать, а затем сидела рядом с ним, пока не подошло подкрепление и не откопало их всех. Все были мертвы, кроме этого человека. И собака, и человек сейчас у нас. У собаки есть свой собственный маленький домик во дворе, у него есть одеяла, его много ласкают, и каждый день ему разрешают немного побыть с хозяином».

«Я очень устала сегодня вечером. Некоторое время я отвечаю за стоматологических больных в дополнение к своей основной работе. Сейчас у меня их девять. Это люди с переломами верхней или нижней челюсти в дополнение к другим ранениям. Американские стоматологи здесь делают удивительную работу — некоторые из самых блестящих операций, которые проводятся в любом отделении. Таких уродств вы никогда не видели. У одного человека полностью отсутствует передняя часть лица, и я не представляю, как мы собираемся восстанавливать его, но как только он будет готов, мы начнем пересадку тканей и пластические операции в целом. Один из этих людей — чернокожий парень, самый печальный персонаж во всем госпитале для меня. Его идентификационный жетон был потерян при транспортировке. Он не умеет читать, писать и не говорит ни слова по-французски, а никто из наших сенегальцев, марокканцев, алжирцев или тунисцев не может с ним объясниться. Он совершенно одинок и потерян. Со временем правительство определит его, но это будет долгий процесс. Его рана ужасна. Пуля попала в передние зубы, но, поскольку его губы, должно быть, были оттянуты в оскале или смехе в тот момент, раны там не видно. Вся левая часть верхних и нижних зубов была выбита, верхняя и нижняя челюсти сломаны, а вся левая щека буквально оторвана. Можно просунуть пальцы прямо ему в рот чуть впереди уха и увидеть внутреннюю сторону губ. Ухаживать за ним тяжело, но он терпелив, как бедная собака, которая знает, что вы пытаетесь ей помочь».

«На следующей неделе я собираюсь сфотографировать всех моих пациентов с челюстными ранениями вместе. Их увечья ужасны, но они бодры. Один человек, у которого почти полностью отсутствует передняя часть лица, теперь сияет. Видите ли, он не мог курить, потому что не мог втянуть воздух, так как не было верхних зубов или губы. Что ж, стоматологи сделали ему своего рода «фальш-фасад» из мягкой резины, и теперь он «très gentil», как он говорит, и может отлично курить. Моему бедному чернокожему парню стало намного лучше. Доктор Блейк сделал чудесную операцию на его лице и закрыл большую часть дефекта. Сегодня мы внезапно обнаружили, что он говорит по-французски. Раньше он не произносил ни слова — не мог, бедняга! — и, казалось, ничего не понимал. Он говорит, что его зовут Храмесс бен что-то там. Также он говорит, что сражался три дня с этим ужасным, развороченным лицом и не сдавался, пока не получил пулю в спину. Я говорила вам, что мы извлекли пулю, и она у него как сувенир? Он чуть не умер от стыда, потому что мы думали, что он сенегалец — он такой темный. Он говорит, что он алжирец, и назвал нам свой полк».

Фото International News Service

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ОБЩИЙ ВИД АВСТРИЙСКИХ ОКОПОВ БЛИЗ ЯСЁНЫ, ПОКАЗЫВАЮЩИЙ КРЫТЫЕ УКРЫТИЯ, А ТАКЖЕ ОТКРЫТЫЕ РВЫ И ИЗВИЛИСТЫЕ ХОДЫ СООБЩЕНИЯ

«Я должна закончить это письмо попыткой описать наш чудесный праздник Рождества, который состоялся здесь сегодня днем [это письмо было написано в канун Рождества] и который завершится в полночь мессой в часовне. Знаменитая оперная певица будет петь «Ave Maria» Гуно, и я собираюсь продержать свои усталые глаза открытыми и пойти послушать».

«Мы украсили палаты и холлы падубом и омелой, которые растут здесь, во Франции, в большом изобилии. Внизу у нас стояла елка, вся освещенная электрическими лампочками, с прекрасным Санта-Клаусом, раздающим подарки. Все ходячие больные выстроились в очередь и получили небольшие подарки. Многие пришли в креслах. Тем временем обученный хор ходил по коридорам с этажа на этаж, распевая рождественские гимны, и наконец Санта-Клаус отнес свои подарки всем лежачим больным. В это время часовня была заполнена солдатами и медсестрами, и пелось много патриотических песен. От этого пения мне стало так тоскливо по дому, что на глаза навернулись слезы, и мне пришлось вернуться к своим больным. Я купила каждому мужчине пачку сигарет и коробок спичек, и каждому, кто был на групповом фото, которое я вам прислала, я подарила его увеличенную копию. Также я одолжила им свой большой шелковый американский флаг для украшения».

Клоун госпиталя.

«Ахмед, большой турко, который попал ко мне с семью осколочными ранениями, но теперь почти здоров, и который, как я вам говорила, является гордым мужем двух жен и отцом шестерых сыновей — дочерей он не считает — каким-то образом раздобыл флаг, и теперь он гордо висит над его кроватью. Кстати, сегодня утром он услышал, что одна из его жен, Фатима, подарила ему сына, так что теперь у него их семеро. Какая радость! Пока я была в полдень внизу, покупая табак и кое-какие мелочи для К., я увидела маленькую куклу шоколадного цвета, одетую как младенец. Я купила ее и положила Ахмеду на подушку, когда он не видел. Как только он ее заметил, он издал вопль: «Mon fils de Tunis!» — и обнял эту куклу, и вел себя самым восхитительным образом».

«Я также купила деревянного журавля, у которого двигаются голова, шея и ноги, для Мусы, чернокожего сенегальца. Я рассказывала вам о нем давно, но не по имени. Это тот самый, который молился над своей раной и пытался укусить каждого, кто к нему приближался. Он стал совсем ручным под влиянием доктора Шоно, который является самым очаровательным старым французом, которого только можно представить. Муса радовался игрушкам точно как ребенок. Он смеется совсем как типичный южный негр, и вообще он очень забавный. Его держат в красной куртке и шапке, и цветовой эффект просто потрясающий. Это напоминает мне шоколадное и клубничное мороженое».

«Тот турко, Ахмед, о котором я упоминала несколько раз и который абсолютно предан мне, держит палату в постоянном веселье. Прошлой ночью у мужчин там был настоящий цирк, и все это было спровоцировано этим старым мошенником. Я рассказывала вам, как он настаивает на том, чтобы называть меня «маман», и ревнует, как избалованный ребенок, если я уделяю хоть какое-то дополнительное внимание кому-то из других пациентов в палате. Так вот, вчера вечером старый Ахмед был очень взволнован, когда я пришла после ужина. Он выучил немного английского, который теперь смешивает со своим французским и арабским. Когда я спросила его, в чем дело, он сказал: «Spik, maman?», имея в виду, можно ли ему поговорить. Я милостиво дала ему разрешение, после чего он разразился пламенной речью».

«Он сказал, что все они французы, и арабы, и французы, а англичане — их союзники, не так ли? Да. Все они ранены? Да. Все за одно дело? Да. У некоторых больше одного ранения; у него семь? Да. Тогда почему их кормят не одинаково? Почему Рисбур должен сидеть в постели, никогда не ходить, никогда не подходить к столу, чтобы поесть — вообще никогда не делать ничего из того, что должны делать все остальные — и при этом получать дополнительное питание? Видите ли, Рисбур — это тот случай, о котором я вам рассказывала, который чуть не умер от кровотечения из-за небольшого пулевого ранения. Ему пришлось делать переливание, и он получает усиленное питание, чтобы восстановить кровь. Он действительно ест очень много, и мне нравится смотреть, как он это делает».

«Что ж, я заметила, что Рисбур был единственным, кто не смеялся, поэтому я призвала Ахмеда к порядку и рассказала ему историю о кровотечении, после чего он подмигнул мне, показывая, что это была всего лишь шутка. Рисбур не счел это таковой, поэтому я подошла и сказала ему, что все поняла, и что хочу, чтобы он ел столько, сколько хочет, и что все в порядке. Он действительно очень предан мне и сказал: «Вы, доктор, вы понимаете, но Ахмед все время говорит медсестре, чтобы она передала вам, что я слишком много ем».

«К этому времени все они столпились вокруг него, пытаясь помириться, и он добавил: «Я знаю, почему они говорят такие вещи! Это потому, что я из пехоты Франции, а они зуавы и тиральеры (артиллеристы) Африки. Я один среди них».

«Ну, это становилось серьезным, поэтому я произнесла речь и сказала им, что все они французы и братья, и мы все «vive la France!». Тогда Старый Неисправимый снова подал голос: «Mais, maman, Рисбур сказал, что я плохо пахну. И он сплюнул, когда я сказал, что я француз. А еще он сказал, что он немец».

«Я сказала: «Рисбур, ты говорил ему, что ты немец?» Рисбур широко улыбнулся (у него нет одного зуба, прямо как у Дэйва Уорфилда) и сказал: «Да, доктор, но потому что ирландский парень велел мне. Je fais une plaisance». Тогда я указала ему, что он пошутил, и Ахмед пошутил, когда сказал, что он слишком много ест. Бурные аплодисменты со стороны арабов, которые быстро уловили этический смысл. Так что мы все помирились и пожали друг другу руки».

ЧЛЕНЫ КОРОЛЕВСКИХ СЕМЕЙ НА ФРОНТЕ.

Следующее письмо, написанное принцем Иоахимом Прусским, младшим сыном германского императора, было адресовано раненому товарищу по оружию самим принцем, который в то время сам оправлялся от ранения, полученного в бою. Принцу Иоахиму 24 года, он лейтенант Первого прусского пехотного гвардейского полка. В тоне непринужденного товарищества, обычно не ассоциирующемся со строгими и властными Гогенцоллернами, молодой принц писал своему другу и сослуживцу по гвардии, сержанту Карлу Куммеру, который был отправлен тяжелораненым в дом своей сестры в Теплице:

Мой дорогой Куммер: Как искренне я обрадовался, получив твое очень заботливое письмо! Я был уверен в Куммере в этом; что никто не мог удержать его, когда пришло время задать жару! Дай Бог, чтобы ты поскорее поправился, чтобы ты мог войти в Потсдам, увенчанный славой, вызывая восхищение и зависть. Кто за тобой ухаживает?

Старый гордый Первый гвардейский полк доказал, что готов побеждать и умирать. Куммер, если я могу чем-то помочь тебе, я с радостью сделаю это, предоставив все, что сделает твое пребывание комфортным. Ты знаешь, как я всегда был счастлив твоей преданности службе и как мы оба всегда были за действие (Schwung). Я тоже горжусь тем, что был ранен за наше любимое Отечество, и сожалею лишь о том, что мне не разрешено быть с полком. Что ж, пусть Бог хранит тебя! Твой преданный

Иоахим Прусский.

Интересно также письмо, написанное 5 сентября Эрнстом II, герцогом Саксен-Альтенбургским, который, помимо того, что является лейтенантом прусской гвардии и шефом Восьмого пехотного полка Тюрингии, является герцогом Саксен-Альтенбургским (с 1908 года), Юлихским, Клевским и Бергским, Ангернским и Вестфальским; ландграфом в Тюрингии, маркграфом Мейсенским, графом Хеннебергским, Маркским, Равенсбергским и сеньором Равенштейном и Тонна. В 1898 году герцог женился на принцессе Аделаиде Шаумбург-Липпской, объединив таким образом два великих немецких дома. Его собственный дом был основан в 1655 году Эрнстом, герцогом Саксен-Гильдбурггаузенским. Его письмо следует:

Мы пережили многое и сделали многое, маршируя, маршируя, постоянно, без отдыха и передышки. 10 августа мы прибыли в Вильдорф, недалеко от Юлиха, на поезде, и с 12 августа мы маршировали без единого дня отдыха, кроме 16 августа, который мы провели в бельгийской деревне недалеко от Льежа, до сегодняшнего дня, когда мы достигли —. Это были армейские марши, каких история еще не знала.

Погода была хорошая, за исключением того, что палящий зной обрушивался на нас. Полк может вспомнить несколько дневных переходов по пятьдесят километров —. Повсюду наше прибытие вызывало огромное изумление, как в Лувене, так и в Брюсселе, в который весь — вошел одновременно. Поначалу нас почти в каждой деревне принимали за англичан, и принимают до сих пор, потому что жители не могут осознать, что мы прибыли так рано. Бельгийцы, к тому же, в последние несколько дней почти неизменно поджигают свои собственные деревни.

24 августа мы впервые вступили в бой; я вел сводную бригаду, состоящую из —. Полк сражался великолепно, и, несмотря на гигантское напряжение, возложенное на него, он все еще в лучшем духе и полон радости боя. В тот день я долгое время находился под самым ожесточенным ружейным и артиллерийским огнем. С тех пор почти ежедневно происходят стычки и постоянные длинные марши; враг крадется впереди нас в семимильных сапогах.

26 августа мы совершили марш ровно в двадцать три часа, с 6:30 утра до 5:30 следующего утра. При всем этом я должен был вести свой полк через мост, чтобы занять позицию, охраняющую новый строящийся мост; но мост, как мы обнаружили в самый последний момент, был заминирован; двадцать минут спустя он взлетел на воздух.

После трехчасового отдыха на стерне и после того, как мы все поели вместе с людьми на полевой кухне — как мы обычно делаем — мы продолжили марш до темноты.

Дух среди наших людей отличный. Сегодня вечером у меня будет настоящая кровать — четвертая, я полагаю, с начала войны. Сегодня я впервые за восемь дней разделся.

Битва при Лике, победа в которой до сих пор приписывалась исключительно фельдмаршалу фон Гинденбургу, по-видимому, была выиграна его подчиненным, генералом Куртом Э. фон Моргеном, согласно следующему письму, написанному генералом фон Моргеном своему другу доктору Эшенбургу, мэру Любека, города, где в мирное время генерал фон Морген был расквартирован в качестве командира 81-й пехотной бригады. Генералу фон Моргену 56 лет. Он в армии с 1878 года, когда был назначен лейтенантом 63-й пехотной бригады. Он служил в германской кампании в Камеруне в 1894 году и подавил там восстание в 1896 и 1897 годах. В последнем году он также служил в фессалийской кампании, прикомандированный к штабу Эдхем-паши, а в 1898 году сопровождал германского императора в его поездке в Палестину. Генерал писал: