«Необычные чаепития, обеды, свадьбы и праздники»

СТРАННЫЕ ЧАЕПИТИЯ, ОБЕДЫ, СВАДЬБЫ И ПРАЗДНИКИ

BY

VARIOUS AUTHORS

BOSTON

D LOTHROP COMPANY

FRANKLIN AND HAWLEY STREETS

Copyright 1887

by

D Lothrop Company

СОДЕРЖАНИЕ.

Page.

I. My Tea to Mehemet Ali and Fareedie 9

II. A Japanese Dinner 21

III. A Roman Christmas 31

IV. Sylvester-Abend 42

V. A Coptic Wedding 51

VI. In the Bois de Boulogne 57

VII. An Arab Dinner-Party 66

VIII. A Birthday Party in the West Indies 79

IX. A Siamese Hair-Cutting 91

X. Old English Harvest Customs 96

XI. Easter at Jerusalem 109

XII. The Moqui Snake-Dance 115

СТРАННЫЕ ЧАЕПИТИЯ, ОБЕДЫ, СВАДЬБЫ И ПРАЗДНИКИ.

I. МОЕ ЧАЕПИТИЕ С МЕХМЕТОМ АЛИ И ФАРИДОЙ.

WHEN I lived in Syria, Midhat Pasha was appointed governor of the Pashalic in which I resided, and came with great pomp and ceremony to assume the duties of his position. His retinue consisted of a great many guards, servants and soldiers, and, as they passed through the street just below my balcony, I looked at them all with a great deal of interest.

Паша ехал на прекрасном гнедом коне и был одет в европейский костюм, за исключением того, что вместо шляпы на нем была чалма. Он был невысок и плотен, хорошо загорел на солнце и обладал той властностью, которая так отличает военного, если он ею наделен. На вид ему было около пятидесяти лет, хотя я слышала, что он гораздо старше.

Здесь я должна сказать, что никогда не видела высоких и стройных турок, хотя встречала много красивых. В их чертах лица и телосложении, казалось, всегда проступало татарское происхождение.

Дамаск — столица пашалыка, и Мидхат-паша отправился туда, чтобы жить во дворце губернаторов, который находится рядом со знаменитой мечетью султана Селима. Дамаск расположен примерно в девяноста милях от Бейрута, и дорога, соединяющая эти два города, превосходна. Она была построена французами после ужасной резни в Ливанских горах в 1860 году.

Вскоре мы услышали, что нового пашу в Дамаске очень невзлюбили. Он попытался искоренить некоторые злоупотребления в управлении делами, чем вызвал сильное недовольство всех слоев населения; поэтому он забрал свою семью и переехал жить в Бейрут.

Турки, как вы знаете, — православные мусульмане и многоженцы. В молодости Мидхат-паша женился на женщине, отличавшейся добротой, и очень ее ценил. Но у этой дамы было большое горе: у нее не было детей. Спустя некоторое время она попросила Мидхата жениться на знакомой ей женщине, и он так и сделал.

Эти дамы очень любили друг друга; старшая была советницей своего мужа, интересовалась политикой и делами; вторая была очень трудолюбива, делала прекрасные поделки и вышивки, постоянно была занята рукоделием, поэтому ни одна из них не превратилась в сварливую мегеру или ленивое, тучное существо, какими становятся почти все мусульманские женщины из-за праздности и отсутствия пищи для ума.

Я знала двух милых детей второй жены. Мальчику, Мехмету Али, было семь лет, а маленькой девочке, Фариде, — пять. Я познакомилась с ними вот как.

Мидхат-паша хотел, чтобы дети получили хорошее образование, и нанял английскую леди, миссис Смит, в качестве их гувернантки, с четким условием, что она ни в коем случае не будет упоминать при них какие-либо догматы нашей христианской религии. Ей было трудно дать такое обещание, но она согласилась и взяла детей на попечение. Они спали в комнате, смежной с ее, и она день и ночь следила за ними с любящей заботой. Я очень хорошо знала миссис Смит и через нее познакомилась с детьми и их матерью.

Малыши очень хорошо говорили по-французски (французский — любимый язык всех восточных народов), но совсем не знали английского.

Кажется, я слишком долго подхожу к своей истории, но мне нужно было рассказать вам все это, иначе как бы вы узнали, кто такие Мехмет Али и Фарида, и насколько необычно было для детей турецкого паши отправиться куда-то на чаепитие?

Я пригласила их на обед, но миссис Смит сказала, что это помешает их утренним занятиям, поэтому приглашение было изменено, и я попросила их прийти на чай.

Был прекрасный ноябрьский день (ноябрь в Сирии теплый, это идеальное время года), и в половине четвертого я прислала за ними экипаж. Они вскоре приехали, и с ними не было никого, кроме миссис Смит.

Мехмет Али был одет в светло-серый костюм, сшитый как у американского мальчика, только брюки были длинными, а на голове у него была красная феска. Раньше он носил шляпу, но это вызывало недовольство турок и было одним из обвинений, выдвинутых против его отца жителями Дамаска, поэтому от нее пришлось отказаться.

Фарида была в темно-синем бархатном платьице с кружевным воротником, а на ногах у нее были маленькие красные турецкие туфли. Она была очень красива, нетерпелива и быстра — даже страстна во всех своих проявлениях — и с того момента, как вошла в мой дом, пребывала в трепетном возбуждении. Войдя, она поцеловала меня в щеку и подарила белые цветы жасмина, нанизанные, как бусы, на тонкую проволоку — маленькие сирийские дети очень любят такие украшения. Ее первым изумлением стало большое зеркало в моем шкафу; она никогда раньше не видела такого, и, увидев себя в нем, воскликнула, затаив дыхание: «О! très jolie! très jolie!» — и начала кружиться во все стороны, чтобы посмотреть на эффект, затем подбежала ко мне, снова поцеловала и назвала меня «chère Madame».

Она металась туда-сюда, рассматривая все вокруг и болтая; Мехмет Али же был очень серьезен, хотя его маленькие черные глазки-бусинки тоже все подмечали, выдавая интерес, который он хотел скрыть.

Фарида стояла на балконе, глядя вниз на фонтан и кустарники, покрытые удивительными крупными синими цветами (похожими на ипомею, только гораздо больше) — «деревья цветов», как она их называла; затем она заметила маленькое кресло-качалку, которое показалось ей невероятной диковинкой, и, когда ей разрешили сесть в него, она начала раскачиваться с такой яростью, что я всерьез испугалась, как бы она не сломала себе свою прелестную шейку.

Я сказала миссис Смит: «Так дело не пойдет; я посажу ее к себе на колени и покажу картинки».

«Да, — ответила она, — это будет для нее большим удовольствием, ведь она никогда их не видела».

«Не может быть!» — воскликнула я.

«Действительно так. Вы забываете, что мусульмане не допускают изображений в своих домах, а маленькие книжки, по которым я учу детей, — французские, без иллюстраций».

К этому времени я достала книгу по естественной истории и, посадив девочку к себе на колени, сказала, что хочу ей кое-что показать. Я наугад открыла книгу, и никогда не забуду выражение лица Фариды и дрожь, пробежавшую по ее маленькому тельцу, когда она увидела картинку и закричала: «Tigre! Tigre!»

Услышав это, Али подбежал к нам, и они вдвоем принялись торопливо листать страницы, называя каждое знакомое животное с восторгом, который я не могу описать.

Затем Али сказал: «Возможно, мадам, у вас найдется картинка с двигателем корабля — это так?»

(Эту фразу Али я перевела, опасаясь, что вам было бы трудно понять, если бы я привела ее на французском. Помните, он не знал английского.)

«Что же мне делать! — подумала я, — ведь я ничего не смыслю в двигателях и не знаю, где найти их изображения». Но черные глазки помогли в поисках, и не успела я подумать, где искать, как мальчик схватил экземпляр журнала «Scientific American», и там, к счастью, оказалось несколько картинок с двигателями и котлами. После этого он долго не двигался, лишь сказал: «Жаль, что я не знаю английского, чтобы читать». Он сидел неподвижно, как статуя, совершенно поглощенный, даже побледнел от сильных чувств.

Вскоре вошла Праксея, моя стройная сирийская служанка, и объявила, что чай подан. Праксея была гречанкой по вероисповеданию и ненавидела турок, поэтому была не в духе, что я прекрасно поняла по тому, как она открыла дверь.

Фарида побежала в столовую, а Али явно не хотел откладывать журнал, пока миссис Смит мягко не сказала ему, что нужно это сделать; тогда он подчинился.

«Стол! Стулья! Как забавно! Как забавно!» — кричала Фарида.

И тут возникла большая трудность. Они никогда не сидели за столом, а у меня не было для них высоких стульев. Они всегда ели, сидя на полу, на ковре, и перед каждым из них ставили низкий арабский столик. Их столики высотой около восемнадцати дюймов, сделаны из оливкового дерева, инкрустированного перламутром и серебром, а может, и целиком из серебра. Что касается посуды, то у детей редко была даже миска.

Арабский хлеб очень своеобразен. Его пекут в виде тонких плоских лепешек размером с обеденную тарелку, и он совсем не похож на хлеб, скорее на кожу. Обычно дети использовали одну из таких лепешек вместо тарелки, на нее клали всю еду, а затем давали другую лепешку, которую они разламывали на куски, используя их как ложки, а в конце съедали и «ложки», и «тарелку».

Так что вы можете представить, как они удивились, увидев мой стол. Но как быть со стульями? Меня осенила блестящая идея. Я побежала к книжному шкафу, достала два словаря, положила их на стулья, предназначенные для детей, и, усадив Али на словарь Вебстера, а Фариду — на словарь Вустера, мы начали трапезу.

Али был очень серьезен во время этих приготовлений, и, как только мы сели, он указал на мой сервант и серебро на нем и внушительно произнес: «Très magnifique!»

Ножи и вилки оказались для них слишком сложными. Они так неловко пилили одними и протыкали еду другими, что мы разрешили им есть руками, что они и сделали с большим удовольствием.

У меня были чай и кофе, сэндвичи, холодная курица, ежевичный джем, другие сладости и пирожные. Сэндвичи были с яйцами, конечно, не с ветчиной; ведь было бы оскорблением для их родителей позволить им попробовать свинину, которую все мусульмане глубоко презирают. Да что там, многие из них не носят европейскую обувь, опасаясь, что при ее пошиве могла использоваться свиная щетина.

Оба ребенка попросили кофе «à la Frank», как они его называли. Они никогда не видели его со сливками и не пили ни из чего, кроме крошечных восточных чашечек. Я подала им кофе в наших чашках, добавив много сливок, и они размешивали его ложечками, говоря, что это «очень по-королевски».

Фарида немного проливала, должна признаться, но в остальном они вели себя очень вежливо.

Но сколько же вопросов они задавали! Фарида была, на мой взгляд, живым вопросительным знаком; а после чая Али утратил свою невозмутимость и ходил по дому, с любопытством рассматривая все вокруг, особенно то, что можно было передвинуть или что было на колесиках.

Наконец визит подошел к концу. Мой высокий кавас вошел и объявил, что экипаж у дверей, чтобы отвезти их домой. С множеством обещаний прийти снова они ушли, нежно целуя меня: Али — с заветным «Scientific American» под мышкой, а Фарида — с чашкой и блюдцем, о которых мечтало ее маленькое сердечко.

Но они больше не пришли, и я никогда их больше не видела. Ибо Васиф-эфенди, секретарь паши, ненавидел миссис Смит и какими-то закулисными путями добился ее увольнения. Затем Мидхат-пашу перевели в Смирну, и мои маленькие друзья покинули Бейрут, боюсь, навсегда. Возможно, вы знаете, что паше приказали отправиться в Константинополь и судили за убийство султана Абдул-Азиза. Было доказано, что он был сообщником, и его пожизненно сослали в место под названием Джидда.

И там, на берегах ужасного Красного моря, недалеко от Мекки, вдали от всех цивилизующих и добрых влияний, вынуждены жить мои дорогие маленькие друзья. Их отец умер, но его семья все еще в Джидде.

Вы удивились бы, узнав, как часто я думаю о них и как мне от этого грустно. Их будущее полно опасностей. Интересно, вспоминают ли они обо мне!

II. ЯПОНСКИЙ ОБЕД.

THE dinner was given at the Koyokan, a club-house in the city of Tokio, so called from the abundance of maple trees by which it is surrounded; kōyō meaning the red maple leaves of autumn, and kan meaning house.

Мы сняли обувь у входа, а те, кто не позаботился принести с собой пару шерстяных тапочек, вошли в одних чулках.

Нас сразу же встретили хозяин и хозяйка. Японские дамы нечасто выступают в роли хозяйки на званых обедах, обычно оставаясь в тени. Наш друг, однако, много путешествовавший по Америке и Европе, был прогрессивен в своих взглядах и отвел жене подобающее ей место.

Нас ждали несколько прекрасных японских девушек, которые сразу же проводили нас в просторную столовую на втором этаже.

Выйдя на примыкающую длинную веранду, мы увидели вдалеке залив с его спокойными синими водами и белокрылыми лодками; а справа — Фудзияму, чья несравненная вершина терялась в окружающих облаках; в то время как у наших ног лежал запутанный лабиринт жилых домов, лавок и храмов.

Пол веранды был отполирован до блеска, как мрамор, а узоры на решетках представляли собой изящные сочетания кленовых листьев.

Когда мы вернулись в столовую, первое впечатление было — огромное пустое помещение. Единственными видимыми признаками подготовки к нашему приходу были подушки, на которых нам предстояло сидеть, и хибати, или жаровни, над которыми мы должны были греть пальцы. Мы сели на циновки, изо всех сил стараясь подогнуть под себя ноги по-японски, но наши попытки по большей части выглядели очень неуклюже.

Затем последовали представления. Наш хозяин пригласил двух друзей, чтобы познакомить нас с ними, — мистера и миссис Суйта. Мистер Суйта, будучи японцем старой закалки и очень церемонным, поклонился так низко, что его почтенный нос почти коснулся пола; и, помня, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, мы постарались поприветствовать его с такой же формальностью.

Наконец, восстановив равновесие, мы снова заняли свое положение на циновках, попытались принять удобный вид и начали изучать детали обстановки. Подушки, на которых мы сидели, были обиты красивым темно-синим крепом, кое-где украшенным веточками кленовых листьев, чьи насыщенные октябрьские краски создавали поразительный, но изысканный контраст с более темным фоном. Циновки были изумительно тонкими и такими чистыми, что можно было подумать, будто наша компания — первая, кто когда-либо здесь собирался.

В одном конце комнаты, прямо над токонома, или приподнятой платформой, на которой размещаются все украшения комнаты, висело какэмоно, или свиток с живописью, работа знаменитого художника по имени Исанэнобу, очень старинная. На этой платформе стояла большая ваза из коричневого плетения, настолько удивительно тонкая, что на небольшом расстоянии она казалась элегантной бронзой. В этой вазе были ветки цветущей сливы и вишни, расставленные так, как умеют расставлять цветы только японцы. Потолки состояли из панелей криптомерии, и без всякой краски или лака они были достаточно красивы для дворца принца.

Эта огромная комната была разделена раздвижными дверями на три помещения. Двери были обтянуты бумагой. Здесь тоже преобладал тот же узор: на насыщенном коричневом фоне бумаги были нанесены золотые и серебряные рисунки кленовых листьев, а над дверями — изображения кленовых ветвей с листвой алого, бордового и всех оттенков зеленого цвета. На противоположной стороне комнаты была еще одна приподнятая платформа. Здесь тоже стояли две большие вазы, а в них — ветки цветущих кустарников, некоторые из которых были покрыты лишайниками. Между ними стояло бронзовое украшение редкой работы, за которое многие охотники за диковинками отдали бы сотни долларов.

Вскоре вошли прекрасные служанки и поставили перед нами подносы с чаем и сладостями. В Японии десерт подают первым. Подносы были украшены резьбой в виде кленовых листьев, чайные чашки были расписаны в том же стиле, а сами пирожные были в форме кленовых листьев, с оттенками такими яркими и переходами такими нежными, словно их раскрасили первые осенние заморозки. Мы съели немного пирожных, а часть положили в карманы, чтобы унести домой. В Японии принято забирать немного сладостей, и хозяйка часто предоставляет бумагу, в которую их можно завернуть. Местные гости прятали свертки в рукава, но наши рукава не были достаточно вместительными для этого. Мне рассказывали, что на иностранном обеде, устроенном в Японии в честь генерала Гранта, некоторые из самых высокопоставленных чиновников, следуя этому обычаю, прятали хлеб, пирожные и даже масло с желе в рукава, чтобы унести домой.

После первой подачи блюд последовал долгий перерыв, во время которого мы играли в игры и развлекались разными способами. По окончании этого времени был объявлен обед. Мы снова заняли места на подушках и молча ждали, гадая, что будет дальше. Вскоре очаровательные официантки снова появились и поставили на пол перед каждым гостем красивый золотой лакированный поднос, на котором стояли накрытая миска с рыбным супом и крошечная чашечка саке. Саке — это легкое вино, перегнанное из риса, по крепости примерно как столовый херес. На подносе также лежал бумажный пакетик с парой палочек для еды; достав палочки, мы открыли суп и начали оглядываться, чтобы посмотреть, как наши японские друзья едят свой. Мы украдкой наблюдали за ними некоторое время. Это выглядело легко; мы были уверены, что справимся, и уверенно попытались подцепить кусочки рыбы, плавающие в супе; но стоило нам коснуться их, как они застенчиво уплывали на другую сторону миски. Мы пробовали снова, и снова терпели неудачу; и еще раз, но без особого успеха. Наконец наше упорство было частично вознаграждено, и с видом «veni-vidi-vici» мы отправили несколько твердых кусочков в рот, выпили немного супа, а затем, накрыв миску, как мы видели у других, стали ждать, что будет дальше.

Тем временем принесли большие фарфоровые сосуды с горячей водой, и наш хозяин любезно показал нам, как ими пользоваться. Опустошив свою чашку для саке, он ополоснул ее в горячей воде, а затем, наполнив вином, предложил другу, который опустошил свою чашку, ополоснул и наполнил ее таким же образом и отдал в обмен на ту, что получил.

Следующее блюдо состояло из рыбы, каштановых лепешек и ямса; третье — из сырой рыбы с очень острым соусом; четвертое — из другого вида рыбы и корня имбиря. После этого нас порадовали музыкой на нингэнкине. Это арфоподобный инструмент, издающий низкий странный звук, совершенно не похожий на то, что я когда-либо называла музыкой. Пятое блюдо состояло из рыбы, корня имбиря и «нори», разновидности морских водорослей.

После этого мы слушали еще музыку, на этот раз на кото. Кото по виду тоже напоминает арфу. Исполнительница всегда носит на кончиках пальцев любопытные приспособления, похожие на наперстки, и для моего неискушенного слуха эта так называемая музыка — просто шум, который мог бы издать кто угодно. Затем нас порадовали пением. Оно тоже было низким и жалобным, имея такое же сходство с пением европейца, как скрипка из кукурузного стебля в руках деревенского школьника — с богатыми, мягкими тонами отборной скрипки. Это пение, однако, считается в Японии большим достижением. Певица в этот раз была редким типом японской красавицы, белой как лилия, с руками и ногами настолько изящными и точеными, что она почти вызывала зависть. Ее прическа, как и прически всех японских женщин, была сделана страшно и удивительно. Ее платье было из богатейшего крепа, очень длинное и очень узкое, с разрезом спереди, открывающим роскошную нижнюю юбку, и с квадратными струящимися рукавами, доходившими почти до пола. Ее оби, или пояс, был из парчи, жесткой от элегантности, и, вероятно, стоил дороже, чем весь остальной костюм. Тайну объемного узла, которым он был завязан сзади, я не возьмусь разгадать. Ее лицо и шея были напудрены до призрачной белизны, а губы накрашены ярко-коралловым цветом; в целом она выглядела совсем как картинка, а не как настоящая женщина.

После этого последовало еще одно блюдо, состоящее из птицы и рыбы, тушенных вместе каким-то непостижимым образом. Была также закуска из маринованной рыбы. Восьмое блюдо состояло из рыбы и овоща, похожего на спаржу; девятое — из риса и маринованного дайкона. Рис — основное блюдо, и, согласно японскому обычаю, подается последним. Дайкон — овощ, несколько напоминающий редьку. Он вырастает до огромных размеров. Действительно, среди овощеводов распространено мнение, что один дайкон, выращенный в провинции Овари, под силу нести только двум мужчинам, а две сацумские репы составляют груз для пони. Это звучит несколько невероятно, и все же утверждается как факт, что не так давно императору преподнесли дайкон, обхват которого превышал шесть футов. Эти репы-монстры обычно крепкие до самой сердцевины; и для японцев они являются чрезвычайно деликатным и приятным продуктом; у нас же одного их запаха достаточно, чтобы их осудить.

Последним подали чай, который налили в рисовые чашки, не помыв их. Обед длился четыре часа; и когда в конце мы попытались встать с циновок, наши конечности были настолько затекшими от долгого сидения в этой неудобной позе, что мы едва могли двигаться.

Вскоре после этого мы надели обувь и нас повели осматривать территорию. На том же участке находился летний домик для отдыха микадо. Мы заглянули внутрь, так как сёдзи, или раздвижные двери, были открыты, и мы могли видеть весь дом насквозь. Здесь, как и во всех японских домах, циновки были единственной мебелью. Они были удивительно тонкими, и комнаты, хотя и пустые, были привлекательны.

Немного погуляв, мы проделали длинное гимнастическое упражнение из поклонов и, с самыми теплыми словами благодарности нашему любезному хозяину и хозяйке, уселись в рикши и отправились по домам.

Это, конечно, не описание обычного обеда в Японии. На самом деле это был очень необычный обед, данный в честь группы американцев, собиравшихся вернуться в Соединенные Штаты. Простые люди обедают без особых церемоний. Хлеб, говядина, молоко и масло им неизвестны. Они живут в основном рисом, рыбой и овощами, подаваемыми в очень простом виде; и едят они так быстро, что диспепсия в Японии встречается даже чаще, чем в Америке.

III. РИМСКОЕ РОЖДЕСТВО.

CHRISTMAS is as great a day for young Romans as it is for young Americans, and on it they, like other boys and girls, eat too much candy and get more new toys than they know what to do with. But they have one way of keeping it which other children do not have; and as I was in Rome one Christmas, I will tell you what I saw them do.

Утром, около половины одиннадцатого, я отправилась в церковь на Капитолийском холме, называемую церковью Алтаря Небесного. Этот холм высокий, и к дверям церкви ведут сто двадцать четыре ступени. День был пасмурный, серый, и дождь лил так сильно, что на старых каменных ступенях повсюду были лужи и ручьи. Но многие люди поднимались вверх. Там были мужчины из деревни в синих куртках и коротких брюках, женщины в корсажах и квадратных белых головных уборах, которые несли самые большие зонты, какие вы когда-либо видели, — синие, зеленые или пурпурные с яркой каймой. И было много детей, больше, чем можно сосчитать: одни с деревенскими жителями, другие с нянями, а многие — совсем оборванные, сами по себе. На вершине ступеней мужчины продавали благочестивые картинки и, казалось, совсем не обращали внимания на дождь. Над дверями висели красные драпировки в честь Рождества.

Внутри было еще больше людей. В дальнем конце шла служба, монахи, которым принадлежит церковь, пели, и вокруг алтаря была огромная толпа. Но у двери, через которую я вошла, и в боковом нефе была толпа еще больше, и именно здесь собрались все малыши. Они ждали перед часовней, двери которой были плотно закрыты. Ибо они знали, что за ними находится Ясли, которые монахи каждый год устанавливают в своей церкви. Прямо у часовни стояла большая статуя Папы, больше человеческого роста, и несколько нетерпеливых мальчишек взобрались на нее и стояли у нее на коленях. А некоторые, кто пришел очень поздно, примостились на другой такой же статуе с другой стороны, и даже в купели для крещения и на надгробиях у подножия церкви. Женщины и мужчины держали на руках своих младенцев, туго спеленатых, чтобы они тоже могли посмотреть. И все были взволнованы и с нетерпением смотрели вниз по длинному нефу. Вскоре, пока я ждала вместе с детьми, из боковой двери вышла процессия. Сначала шли мужчины в серых рясах, держа зажженные свечи, затем монахи в коричневых с веревками вокруг пояса, и последними — три священника, которые несли статую Младенца, почти такую же старую, как сама церковь. Когда они достигли часовни, двери распахнулись, они внесли эту статую и поместили ее у подножия статуй Девы Марии и святого Иосифа.

Жаль, что вы не могли быть там и заглянуть внутрь, как я. Все было таким ярким, солнечным и зеленым. Казалось, будто вернулся кусочек лета. Впереди было Святое Семейство с большими корзинами настоящих апельсинов и множеством ярко-зеленых растений у их ног. А над ними, в облаках, были отряды ангелов, играющих на арфах и мандолинах, а вдалеке можно было увидеть пастухов и их овец, пальмы и город со множеством домов. Это было так красиво, что по толпе пронесся шепот изумления, а многие мальчики и девочки рядом со мной громко кричали от радости.

Как только процессия закончилась, все взоры обратились от часовни к небольшой платформе на другой стороне церкви. Она была воздвигнута прямо у старой колонны, которая, должно быть, стояла в каком-нибудь храме языческого Рима еще задолго до постройки этой церкви. На платформу вышла маленькая девочка, такая же свежая и юная, как стара и сера была колонна. Она была вся в белом, сделала милый реверанс людям, а увидев столько обращенных к ней лиц, попыталась убежать. Но ее мать, стоявшая внизу, не позволила ей, прошептала несколько слов на ухо, и малышка вернулась и начала читать нам всем прекрасную проповедь о Младенце Христе. Какие забавные маленькие жесты она делала! Прямо как кукла, и время от времени она отводила взгляд от нас и смотрела матери в лицо, как будто проповедь предназначалась только ей. Но голос у нее был очень нежный, и вскоре она опустилась на колени, воздела руки к Небесам и помолилась так торжественно, словно была настоящим юным проповедником. Но после этого, сделав еще один реверанс, она спрыгнула со своей кафедры так быстро, как только могла.

И именно так римские дети празднуют Рождество. В день Рождества и в течение недели после него, каждый день по часу после полудня, они произносят свои проповеди, и все жители города и окрестностей, молодые и старые, серьезные и веселые, приходят их послушать.

Я второй раз посетила церковь через два или три дня. Дождь прекратился, небо было ярким и синим, и солнце светило прямо на ступени, так как было около трех часов дня. И такого зрелища вы никогда не видели! Сверху донизу люди шли туда и обратно, многие в самых ярких нарядах. А по бокам стояли торговцы, продававшие игрушки. «Все по центу!» — кричали они. Другие продавали книги, которые просматривал старый священник, апельсины со свежими зелеными листьями на стеблях, бобы, которые римляне любят больше всего на свете, благочестивые картинки и конфеты. Оборванные мальчишки, потратившие свои гроши, расчистили место в углу и запускали игрушечные поезда. Передо мной, пара за парой, поднимались около двадцати маленьких мальчиков, обучающихся на священников и одетых в длинные черные рясы и широкополые шляпы, которые носят священники в Италии. В стороне стояла знатная дама в туфлях на таких высоких каблуках, что ей приходилось отдыхать каждые несколько минут по пути наверх. С другой стороны были три старых монаха с длинными серыми бородами и сандалиями на босых ногах. А у церковной двери была такая давка, что мне потребовалось около пяти минут, чтобы войти внутрь.

WAITING TO SEE THE BAMBINO.

Здесь я обнаружила толпу еще большую, чем на Рождество. Было очень много крестьян, у мужчин волосы стояли дыбом, как у «Неряхи Петера», только гораздо короче, а женщины прижимали к груди свертки с младенцами. И рядом с ними были нарядно одетые маленькие девочки и мальчики со своими нянями. Если бы вы хоть раз увидели римскую няню, вы бы никогда ее не забыли, ведь она носит очень яркое платье, открытое у шеи, вокруг которой — нити кораллов. А на голове у нее рюши из лент, завязанные сзади бантом с длинными концами, в волосах — длинная серебряная булавка, а в ушах — большие серьги. И было много священников, монахов и даже солдат, а мальчишки снова взобрались на статуи, и один юнец посадил младенца, за которым присматривал, прямо на колени Папе.

В Яслях горели огни, но люди стояли вокруг платформы, так как проповедь уже началась. Перед уходом я услышала, как около десяти маленьких мальчиков и девочек произнесли свои речи. Одна или две девочки были уже довольно взрослыми, то есть им было лет десять или двенадцать. И они говорили очень красиво и, казалось, ничуть не боялись. Некоторые были в хорошей одежде, в шляпах и пальто, и даже с муфтами. Но у других были поношенные платья, а головы покрыты обрывками черных вуалей. Сначала вышла юная мисс, слова которой так и сыпались из ее рта, настолько она была готова, и которая делала очень изящные жесты, словно играла в театре. А затем вышла забавная маленькая круглолицая девочка, которая едва могла говорить, потому что у нее прорезывались зубы и во рту спереди не осталось ни одного, и которая сжимала свое платье обеими руками, ни разу не сложив их, не воздев к Небесам и не указав на Ясли, как, я уверена, ее учили делать. Но она была так напугана, что я была рада за нее, когда ее очередь закончилась. Две маленькие сестренки, в шляпах, размером с нимбы вокруг голов святых на картинах, прочитали короткий диалог, и все это время они крепко держались за руки для храбрости, даже когда встали на колени бок о бок и помолились за всех нас, кто слушал. А после этого крошечная малышка сказала свой маленький стишок, и она пожимала плечами так, что они доставали до ее прелестных маленьких ушек, и она улыбалась так мило все время, что когда она закончила, все улыбались вместе с ней, а некоторые даже рассмеялись в голос. Но пока они еще смеялись, вышел мальчик, такой крошечный, даже меньше той маленькой улыбающейся девочки, одетый в матросский костюм и с коротко остриженной желтой головой. Он постоял немного и посмотрел на нас. Затем он очень широко открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Его бедное маленькое лицо так покраснело, и он выглядел так, будто вот-вот заплачет. И в следующее мгновение он бросился прочь, в объятия матери. Но, право, большой мальчик, занявший его место, был напуган почти так же сильно, и половину времени он держал руки глубоко в карманах, и было видно, что ему стоило большого труда выдернуть их, чтобы сделать несколько жестов.

Все это были милые маленькие проповеди и молитвы, и я думаю, что они должны были пойти людям на пользу. Когда я снова вышла из прохладной серой церкви на ступени, солнце ударило мне прямо в глаза и наполовину ослепило, и, возможно, именно поэтому я дважды чихнула. Маленькая девочка с непокрытой головой выбежала из толпы, когда услышала меня, и крикнула: «Salute!», что по-итальянски означает «Будьте здоровы». И я подумала, что это очень подходящее «Аминь» к проповедям.

IV. СИЛЬВЕСТЕР-АБЕНД.

SYLVESTER-ABEND is one of the prettiest and brightest of German festivals and is almost as much enjoyed as Christmas Eve, but I do not know that any one has described it to American children.

Несколько лет назад случилось так, что я проводила праздники в одном из самых приятных домов в одном из самых красивых городов Южной Германии, и там я узнала, как отмечают этот праздник.

Поскольку первое января в этой стране — день святого Сильвестра, канун Нового года празднуется как канун Сильвестра, или Абенд.

«Вы придете в гостиную после кофе и посмотрите, как будут грабить рождественскую елку», — улыбаясь, сказала мне за обедом жена доктора; и все дети захлопали в ладоши и закричали: «О да! Грабить рождественскую елку, ура!»

Вокруг стола фрау доктор было больше детей, чем можно было легко сосчитать. На самом деле их было больше, чем мог вместить длинный стол, и троих или четверых пришлось посадить за круглый «Кошачий стол» в эркере. Там были две светловолосые маленькие дочери дома, их высокий двенадцатилетний брат, два маленьких русских мальчика, трое американцев и еще один немец, который хвастается тем, что является крестником кронпринца; все они учились под руководством месье П. — французского репетитора. Кроме того, было полдюжины мальчиков постарше, приехавших со всех концов света — из Англии, Кубы, Чили и других мест, чтобы учиться у самого герра доктора, который является ученым немецким профессором. А так как сегодня был праздник, маленький Хьюго, любимец и малыш, стоял на коленях у матери, хлопал в ладоши и во все горло кричал: «Я тоже! Грабить рождественскую елку!»

«Почему вы называете это вечером Сильвестра?» — спросила я фрау доктор.

«Потому что это вечер Сильвестра; то есть сегодня день, посвященный святому Сильвестру в римском календаре. Он был епископом Рима во времена императора Константина, кажется. Но нет никакой связи между днем святого и грабежом елки. Тем не менее, мы всегда делаем это в вечер Сильвестра, и так, я думаю, поступает большинство людей, потому что это удобное время, так как все не спят, ожидая рождения Нового года. В некоторых семьях, однако, елку держат до Двенадцатой ночи, а в других ее грабят на третий или четвертый день после Рождества».

«Есть ли какая-нибудь история о святом Сильвестре?» — спросил Николас, смышленый маленький русский, всегда охочий до историй.

«Больше чем одна; но у меня есть время рассказать только одну, которую я считаю самой красивой. Вы, однако, не должны ей верить.

Когда император Константин, который был язычником, обратился в христианство, пришли несколько еврейских раввинов, чтобы попытаться сделать его иудеем. Святой Сильвестр учил императора о Христе, и раввины пытались доказать, что сказанное им — ложь; но не смогли. Разгневавшись, они привели свирепого дикого быка и сказали Сильвестру прошептать имя своего бога ему на ухо, и он увидит, что тот падет замертво. Сильвестр прошептал, и зверь действительно пал замертво. Тогда раввины торжествовали. Даже император начал верить, что они, должно быть, правы. Но Сильвестр сказал им, что произнес в ухо быка имя Сатаны, а не Христа, ибо Христос дарует жизнь, а не отнимает ее. Затем он попросил раввинов вернуть животное к жизни, и когда они не смогли, Сильвестр прошептал имя Христа, и бык поднялся, живой, такой же кроткий и нежный, каким до этого был свирепым и диким. Тогда все присутствующие поверили во Христа, и Сильвестр крестил их всех».

Рождественская елка, которая всю неделю стояла нетронутой, чтобы ею любовались и любовались снова, была еще раз зажжена, когда мы вошли в гостиную в ранних сумерках после четырехчасового кофе. Все дети собрались, от мала до велика, и смотрели в безмолвном восхищении; маленький Хьюго, со сложенными в экстазе руками, был впереди всех. Как вы, вероятно, знаете, рождественские подарки были не на самой елке, а на столах вокруг нее. Украшения елки — конфеты, фрукты и фантастические пирожные, очень красивые, — остались, и именно с ними нам теперь предстояло поступить как с «добычей».

Когда фрау доктор достала больше ножниц, чем, как я полагала, можно найти одновременно в одном доме, будь он хоть сколько-нибудь упорядоченным, и вооружила ими семью, стрижка и кромсание начались всерьез. Это была красивая картина: ярко освещенная елка с ее бесчисленными сладкими, богатыми украшениями и нетерпеливые дети, увлеченные своим «грабежом»; малыши, подпрыгивающие, чтобы дотянуться до ниточек, на которых висели призы, и мальчики постарше, взбирающиеся на стулья, чтобы добраться до тех, что были на самых верхних ветвях.

Фрау доктор принимала все награбленные сокровища, которые быстро приносили ей, складывая их на большой поднос, в то время как месье П. сиял от восторга сквозь свои зеленые очки и широкий рот, а герр доктор на заднем плане забавлялся забавными восклицаниями на всяком ломаном немецком, с помощью которых иностранные мальчики выражали свой восторг.

Когда последнее украшение было срезано и положено на груду подноса, а последняя свеча догорела, мы перешли к ужину.

Когда трапеза закончилась и скатерть стряхнули, принесли поднос, а с ним две колоды карт. Наступили волнующие моменты. Все наблюдали, как фрау доктор клала сладкую игрушку на каждую карту одной колоды, а затем раздавала оставшуюся колоду нам. Когда все получили карты, она подняла карту, ближайшую к ней, чтобы мы все видели, одновременно показывая приз, который к ней принадлежал. Затем начался нетерпеливый поиск в руках у каждого, и великим был восторг, когда маленький Хьюго вытащил карту, точно такую же, как та, что держала его мама, и получил большое пряничное сердце, или «лебкухен», которое оказалось к ней привязано; ибо в глазах маленького Хьюго «лебкухен» был самым изысканным лакомством. Еще одна карта и еще одна, с соответствующими сладостями, быстро переворачивались, дети становились все более нетерпеливыми, по мере того как один за другим получали приз. Карты раздавали снова и снова, ибо поднос с вкусными и забавными вещами казался неисчерпаемым. Игра становилась все веселее по мере того, как она продолжалась. Какими возгласами встретили обескураженного месье П., когда ему досталась крошечная сахарная куколка в свадебном наряде! Какие крики «ура» раздались, когда герр доктор пригрозил сохранить свою длинную трость из леденца как розгу, чтобы наказывать непослушных мальчишек!

Когда последняя карта была перевернута и у каждого на месте лежала огромная куча лакомств, принесли чайник, и фрау доктор заварила лимонад, как замену «пуншу», который считается совершенно необходимым на каждом немецком празднике. За него мы весело пили за здоровье друг друга, мальчики вскакивали, бегали вокруг стола и чокались бокалами, и все во все горло кричали «lebe hoch!» после каждого имени. Затем мы пили приветствия всем, кто в любой стране думал о нас в эту ночь. Этот тост был не таким шумным, как остальные, и необычная тишина дала нам время подсчитать, во многих ли местах находятся наши отсутствующие родственники. От России до Австралии они были разбросаны почти по каждой стране на карте.

Наконец, с именем фрау доктор на устах, под звон бокалов, махание ими и крики «Фрау доктор, lebe ho-o-o-ch!», вечеринка закончилась. Малыши отправились спать, мальчики постарше и «взрослые» — в гостиную, чтобы «встречать Новый год», церемонию, которую ни в коем случае нельзя пропускать. Благодаря играм, музыке и поеданию орехов и яблок вечер прошел быстро и весело; но когда часы показали без четверти полночь, тишина опустилась на нас.

Внезапно раздался звон со всех церковных башен; на рыночной площади стреляли из пушек и запускали ракеты; мы бросились открывать окна настежь, чтобы впустить Новый год. Затем мы повернулись, пожали друг другу руки и пожелали «Счастливого Нового года»; затем снова к окнам. На улице все пришло в движение; колокола продолжали звонить, ракеты сверкали, люди на улицах кричали друг другу. Дома напротив были ярко освещены, и через открытые окна мы видели, как все их обитатели пожимают друг другу руки и целуются.

Но было слишком холодно долго стоять у открытого окна. Новый год уже щипал за пальцы и носы, как способ завязать дружеские отношения; веселый Сильвестр-Абенд прошел, и поэтому мы пожелали друг другу и Старому году спокойной ночи.

V. КОПТСКАЯ СВАДЬБА.

I KNEW the little bride; a pretty child, not a day over fifteen, with great, dark eyes and dimpled cheeks, white even teeth, and rich fair complexion. She had often come in to spend an hour with me in my home in Cairo, affording me much diversion by her childish, artless ways and merry laughter.

Но теперь она должна была выйти замуж — эта девочка-малышка. Ее будущий муж никогда не видел ее лица; ибо, согласно обычаю этого народа, родители обо всем договорились, и контракт, обычный для таких церемоний, был составлен отцами и матерями и подписан в присутствии священника без единого слова или предложения со стороны лиц, наиболее заинтересованных в этой сделке. Будущий жених был молодым клерком на службе у английского друга, красивым, умным парнем, но с малым жизненным опытом. Мы слышали, что свадьба должна быть грандиозным событием, и были рады принять приглашение на эту египетскую церемонию.

В ночь свадьбы свадебная процессия, или зеффе, как ее называют, выглядела так, словно была охвачена пламенем, когда медленно двигалась по узкой улице среди сотен цветных факелов. Оркестр играл арабские мелодии, а женщины оглашали воздух «загарит» — свадебным смехом радости, который представляет собой своего рода трель, издаваемую языком и горлом. Весь путь был освещен дорогими фейерверками самого разного вида, а все надетые уличные накидки были великолепных цветов.

Наша маленькая подруга шла в этой медленной процессии, ее черты лица были скрыты, как обычно; то есть она была завернута в кашемировую шаль, а не покрыта балдахином, как на арабских свадьбах, хотя во многих отношениях коптская церемония схожа с мусульманской.

На ней было белое шелковое платье, вышитое золотом, а поверх него — длинная струящаяся кружевная накидка; белая вуаль, закрывавшая лицо, была прикреплена к тюрбану множеством бриллиантов.

Прямо перед ней шли два маленьких мальчика с кадильницами; дым от них, должно быть, летел прямо ей в лицо, пока она медленно шла, закутанная в свои кашемировые шали.

По обе стороны от невесты и немного впереди нее шли родственники и друзья мужского пола, а позади, непрерывно издавая трели «загарит», следовали подруги; вдоль всей процессии бегали туда-сюда два мальчика, держа серебряные флаконы в форме граната, наполненные духами, которые они разбрызгивали на лица гостей восхитительным облаком.

Дом отца жениха, где должно было состояться бракосочетание, расположен в узкой улочке недалеко от Муски, и, когда мы подошли к входу, нас встретили чернокожие рабы, вручившие каждому из нас по зажженной свече. Затем на пороге дома закололи овцу — обычай, который, как мне кажется, соблюдается только в Каире и некоторых других крупных городах Египта. Невесту, сверкавшую бриллиантами и роскошным нарядом, перенесли через порог, а затем вся процессия, ступая по крови — тушу уже убрали, — вошла внутрь, и дверь закрылась. Не напоминает ли это вам древнюю притчу о десяти девах?

Нас проводили в очень высокую и просторную комнату. Низкий диван, тянувшийся вдоль стен, был единственным предметом мебели, если не считать стола, на котором был накрыт свадебный ужин.

За этим ужином я стал свидетелем обычая, напомнившего мне старую римскую историю. Раб внес два сахарных шара на отдельных блюдах. Когда их поставили на стол, одного из гостей пригласили вскрыть их. Как только один из них был разбит, оттуда вылетел прекрасный белый голубь, чью шею украшали крошечные колокольчики, весело звеневшие во время полета. Второй голубь поначалу не вылетел, когда его освободили из сахарной клетки, но один из гостей приподнял его, и он упорхнул вслед за первым. Если бы кто-то из голубей не полетел, эти суеверные люди сочли бы это дурным предзнаменованием.

Нам подали множество арабских блюд, среди которых была птица без костей, фаршированная изюмом, фисташками, орехами, хлебом и петрушкой; за ними последовали сладости и дыни. Но поскольку арабы едят с поразительной быстротой, одна перемена блюд едва успевала смениться другой.

Вскоре мы были готовы последовать за хозяином в комнату, где должен был состояться обряд бракосочетания; нас ввели туда под звуки арабской музыки, звон кимвалов, дым благовоний, трели «загарит» и невнятное бормотание множества священников.

Жених, облаченный в огромный белый шелковый плащ, вышитый шелком и золотом, сидел в ожидании в одном из двух кресел, похожих на тронные. Посреди оглушительной музыки и суматохи открылась дверь, и вошла невеста с закрытым лицом, заняв кресло рядом с женихом.

На этой необычной свадьбе присутствовали четыре священника, трое из которых были слепы; они бормотали коптские молитвы и наполняли воздух ароматом благовоний, в то время как зрячий священник совершил обряд бракосочетания, связав пару несколькими ярдами ленты, постучав их головами друг о друга и, наконец, возложив руки на их лбы с благословением.

На этом церемония завершилась.

Мы были рады выбраться из душной комнаты на свежий воздух. Мы уехали под ясное, усыпанное звездами небо, проехали по узким улицам с высокими домами и выступающими балконами, выехали в Муски — «Бродвей» Каира, — теперь тихий и пустынный; затем по широким новым улицам и, наконец, домой. Но я почти до самого утра не мог уснуть, потому что оглушительная музыка, трели и бормотание той странной церемонии звенели у меня в ушах и наполняли мысли такими же странными грезами, словно я наелся гашиша.

VI. В БУЛОНСКОМ ЛЕСУ.

THE first few years of my life were passed in Paris and, though my parents were American, I grew up quite like a French child as did, indeed, my brother and two little sisters.

Большую часть времени мы проводили в Париже, и, поскольку мы жили недалеко от Булонского леса, наша бонна каждый день водила нас туда, позволяя играть в свое удовольствие. Некоторые из вас, вероятно, бывали в этом прекрасном парке и гуляли по его широким аллеям и сотням тенистых тропинок.

Возможно, вы, как и мы, следовали за веселыми ручейками, чтобы узнать, куда они вас приведут, или, что еще лучше, присоединялись к играм французских детей и открывали для себя новые и необычные забавы. Все это стало нам очень близким, и я часто вспоминаю те чудесные времена, когда каждый день был как праздник, и те милые игры, в которые мы играли там с очаровательными французскими детьми.

Французские дети считают, что «чем больше, тем веселее», поэтому, когда предлагается игра, первое, что они делают, — это оглядываются по сторонам, чтобы увидеть, нет ли поблизости других детей, которых можно пригласить присоединиться. Это делается как из вежливости, так и для увеличения числа участников, и, поскольку так принято, мамы или няни приглашенных детей никогда не отказывают им в возможности повеселиться.

Мы также играли в прятки («cache-cache»), жмурки («Colin Maillard»), догонялки, шарики, но были и другие игры, которых я никогда не видел в этой стране.

Одной из тех, что нам никогда не надоедала, была «Le Loup» — «Волк». Обычно выбирали мальчика на роль волка, и пока он отходил на небольшое расстояние, остальные прогуливались среди деревьев, неспешно распевая эту песенку:

Promenons-nous dans les bois

pendant que le loup n'y est pas.

Let us walk in the woods,

while the wolf is not about.

Затем они кричали: «Loup, viens-tu?» — «Волк, ты идешь?». «Non, je me lève» — «Нет, я встаю», — отвечал Волк. Затем они снова пели и кричали: «Loup, viens-tu?». «Non, je m'habille» — «Нет, я одеваюсь». Это продолжалось некоторое время, волк как можно дольше оттягивал момент, останавливаясь, чтобы взять шляпу, трость или сигару, но наконец с криком «Je viens!» — «Я иду!» — бросался в толпу, разгоняя детей в разные стороны и устраивая полный хаос. Тот, кого удавалось поймать, в следующий раз становился «волком».

Другой игрой, более популярной среди девочек, была «Sur le Pont d'Avignon». Мы вставали в круг и танцевали, распевая:

Sur le pont d'Avignon

on y danse, on y danse,

Sur le pont d'Avignon,

on y danse, tout en rond.

Les dames font comme ça,

et puis encore comme ça.

«На Авиньонском мосту люди танцуют в кругу, дамы делают так» (делая реверанс).

В следующий раз пелось: «Les blanchiseuses font comme ça» — «Прачки делают так» и так далее, сопровождая слова действиями; затем «Les couturières font comme ça» — «Портнихи делают так». Каждое ремесло или занятие обыгрывалось подобным образом с величайшим усердием.

Вот еще одна игра того же рода:

1. Savez-vous planter les choux

à, la mode, à la mode,

Savez-vous planter les choux

à, la mode, de chez nous.

2. On les plantent avec les doigts

à, la mode, à la mode,

On les plantent avec les doigts

à, la mode, de chez nous.

3. On les plantent avec le pied

à, la mode, à la mode,

On les plantent avec le pied

à, la mode, de chez nous.

Но самой красивой из этих песенных игр была «La Marguerite». Чтобы играть в нее, образовывали круг вокруг «La Marguerite», которая должна была изображать прекрасную принцессу, ожидающую спасения из заточения. Два рыцаря, ищущие ее, ходили вокруг круга, распевая:

1. Où est la Marguerite?

Oh qué,

Oh qué,

Oh qué,

Où est la Marguerite,

Oh qué son chevalier.

2. Elle est dans son château,

Oh qué,

Oh qué,

Oh qué,

Elle est dans son château,

Oh qué son chevalier.

And then, one by one, stones were loosened from the tower; that is, the ring was made smaller and smaller until La Marguerite was set at liberty.

Скакалка и обруч там используются (или использовались тогда) гораздо чаще, чем здесь; и умение грациозно прыгать через скакалку или ловко управлять обручем считалось настоящим искусством.

Того, кто был достаточно ловок, чтобы пропустить скакалку под ногами дважды за один прыжок, встречали с восхищением. Со скакалкой, или «corde à sauter», постоянно придумывали что-то новое, и выполнялись всевозможные упражнения, многие из которых были красивыми и изящными.

Подвижные игры обычно устраивали на широком открытом пространстве возле Порт-Майо, одного из входов в Булонский лес, так как там всегда было много взрослых и детей. Но были и уединенные уголки, где наша маленькая компания иногда собиралась, чтобы повеселиться. Одним из любимых мест была сосновая роща; мы называли ее «Les Sapins».

Здесь девочки больше всего любили играть в куклы или устраивать «dinette» (игрушечное чаепитие) со своим «goûter» — плиткой шоколада и хлебом, что составляет обычный полдник большинства французских детей. Иногда мы развлекались тем, что собирали смолу, которая сочилась из сосен, прилипая к коре, и делали из нее маленькие пластыри и лекарства для кукол.

«La Mousse» — так называлось другое наше излюбленное место; это был поросший мхом берег, который с одной стороны полого спускался к одной из главных аллей, а с другой — круто обрывался в овраг под названием «La Fosse». Это было отличное место для мальчишек, и сколько же там было кувырканий и гонок по крутым склонам «Fosse»!

Любимым занятием было создание садиков; мы охотились за самым красивым мхом, крошечными яркими камешками и веточками, похожими на деревья. Затем на краю гладкой песчаной дорожки, обычно рядом со скамейкой, где сидели наши бонны или те, кто за нами присматривал, мы размечали участок. Прокладывали дорожки, окаймляя их камешками; из бархатистого мха делали гладкие газоны, втыкали маленькие веточки вместо деревьев, а миниатюрные клумбы заполняли самыми маленькими цветами, какие только могли найти.

Эти садики часто получались очень красивыми, и при их планировке можно было проявить немало изобретательности. Иногда мы делали их в укромных местах, надеясь найти их на следующий день, но нам это никогда не удавалось, потому что Париж — самый опрятный город в мире, и Булонский лес каждый день в году подвергается уборке и украшению.

Во французских детях нет ничего высокомерного или нелюбезного, и я помню, как мы много раз помогали бедным крестьянским детям собирать разбросанные кусочки дерева для их вязанок или приглашали их разделить наше веселье.

Однажды мы увидели толпу таких детей с корзинами, наполненными цветами акации, которые, по их словам, должны были пойти на оладьи!

Мы обнаружили, что большое дерево акации, усыпанное белоснежными ароматными гроздьями, было срублено, и люди собирали столько «добычи», сколько могли унести. Мы последовали их примеру, и в тот вечер к нашему обеду добавились восхитительные оладьи. Виноградоподобные гроздья обмакивали в легкое тесто, жарили и посыпали сахаром; поистине, это было блюдо, достойное короля.

Счастливыми были часы, проведенные в дорогом старом Булонском лесу, и если кто-нибудь из вас, мальчики и девочки, читающих это, когда-нибудь там побывает, пусть у вас будут такие же счастливые часы!

VII. АРАБСКИЙ ОБЕД.

ONE hot day towards the close of April, when the air fairly danced between the red sun and the reflected glare of the sand, our dahabeeah, the Lohengrin, was drifting with the current down the Negadeh reach of the Nile, in Upper Egypt. On each shore a rampart of bleak desert hills reared their craggy fronts, pouring from their gorges deep wind-silted shoots of sand which here and there swept over the narrow river-margin of fertile field and date grove. Few were the villages that we passed, and those that could be seen nestled under their canopy of palms, as if seeking refuge from the fierce sun. Their dusty streets appeared untenanted save for the ever-wheeling flights of pigeons, and the inevitable dogs, and everything had shunned the track of the chariot of the Egyptian sun-god, Ra. Everything but the birds, which—glorying in the heat of the noontide—were abroad on their bright eastern wings in endless numbers by "field and flood." Indeed many of the mud-flats, left in mid-stream by the subsidence of the waters, seemed alive with the noise and movement of feathered habitants, chattering in a thousand different tones—pompous old pelicans snapping their absurd bills in contemptuous disapproval of some silly water-gull's proposition; tall storks and cranes spoiling their dignity of blue-plumed head and neck by standing on one leg with the superfluous one tucked carefully out of the way; surly vultures fanning their wings in the hot sun, and stretching their ugly heads in gorged laziness; ragged kites swooping amongst a motley crowd of ravens; quarreling hawks and eagles, fastidious siksaks, terns, and coots running backwards and forwards over the dry mud, and wondering at the calm of ducks and geese who preferred standing stationary in the shallows, whence they in their turn could quack scorn of the spasmodic energy of the terns and their frantic brethren.

Но бывает скука, возникающая от созерцания медленно сменяющихся пейзажей берегов, пока дахабия дрейфует по течению Нила, — скука, которую жара египетского апрельского дня скорее усиливает, чем уменьшает, поэтому я решил сойти на берег для прогулки. Нашим пунктом назначения на вечер была небольшая деревня Эль-Васта, расположенная в нескольких милях к северу; сказав друзьям, что встречусь с ними там, и взяв с собой моего верного спутника во всех подобных предприятиях — симпатичного сирийского мальчика по имени Гома, чье знание дюжины французских слов и примерно такого же количества английских делало его полезным переводчиком в общении с арабами, — я причалил к западному берегу. Для высадки мы выбрали один из тех пустынных отрогов, и в результате нам пришлось изрядно потрудиться, пробираясь через мягкий песок, пока мы не достигли границ соседних полей. Кое-где нам попадалась одинокая пальма или чахлая рощица акаций, и время от времени наш путь пролегал мимо высохших глинистых ложбин, нарушая покой белого ибиса или раздумья вездесущей седой вороны.

Мы долго бродили вглубь страны, когда, снова выйдя к реке, увидели небольшую деревню, полускрытую среди высоких пальм и слишком незначительную на карте мира, чтобы удостоиться названия. Между нами и этой кучкой хижин было поле высокого клевера, на краю которого резвились молодые козлята, слишком увлеченные игрой, чтобы заметить, как пристально за ними наблюдает орел, примостившийся на холмике среди корма. Я попытался подкрасться к этой птице, проделав довольно утомительный трюк: ползти через высокий клевер с ружьем под собой, и, успешно добравшись до цели, сбил его с высокого насеста. Однако последующие результаты оказались весьма неожиданными. Едва я поднялся на ноги, как все деревенские собаки набросились на меня и завыли в самом отвратительном унисоне, явно намереваясь воспротивиться моему незваному присутствию в их владениях. К счастью, их быстро успокоила проходившая мимо местная женщина, чьему авторитету они не решились перечить. Один старый желтый пес, однако, возможно, недовольный мирным исходом дела, взобрался на одну из глиняных хижин и оттуда, из своей безопасной крепости, издавал самые настойчивые рычания.

Несколько мужчин и мальчиков вышли из узких улочек деревни и, после обмена приветствиями, начали осматривать мое ружье. Они были очень довольны его видом, но наотрез отказывались верить в его силу, пока не убедились в этом на практике.

Пока мы так беседовали, незаметно подошел шейх деревни и, выступив вперед, с многочисленными приветствиями пригласил меня посетить его дом. Я охотно согласился, как из желания поговорить с этим седобородым старым львом в его логове, так и в силу требований восточной вежливости.