«Десять великих религий: Очерк сравнительного богословия»

Поскольку бытие является источником небытия (§ 40), отождествляя себя с бытием, достигаешь всего, что есть небытие, т. е. всего, что существует. Поэтому вместо того, чтобы стремиться к приобретению знаний, мудрый человек избегает их: вместо того, чтобы действовать, он отказывается действовать. Он «питает свой ум мудрой пассивностью» (§ 16). «Не действовать — вот источник всей силы» — тезис, постоянно присутствующий в уме Лао (§§ 3, 23, 38, 43, 48, 63). Мудрый человек подобен воде (§§ 8, 78), которая кажется слабой, но сильна; которая уступает, ищет самое низкое место, которая кажется самой мягкой вещью и ломает самую твердую вещь. Чтобы быть мудрым, нужно отказаться от мудрости, чтобы быть добрым, нужно отказаться от справедливости и человечности, чтобы быть ученым, нужно отказаться от знаний (§§ 19, 20, 45), и не иметь желаний (§§ 8, 22), нужно отстраниться от всех вещей (§ 20) и быть как новорожденный младенец. Из всего исходит его противоположность: легкое из трудного, трудное из легкого, длинное из короткого, высокое из низкого, невежество из знания, знание из невежества, первое из последнего, последнее из первого. Эти антагонизмы взаимно связаны скрытым принципом Дао (§§ 2, 27). Ничто не является независимым или способным существовать иначе, как через свою противоположность. Добрый человек и плохой человек одинаково необходимы друг другу (§ 27). Правильно желать — значит не желать (§ 64). Святой может совершать великие дела, потому что он не пытается их совершить (§ 63). Невоинственный человек побеждает. Тот, кто подчиняется другим, контролирует их. Через это отрицание всех вещей мы приходим к обладанию всеми вещами (§ 68). Не действовать — это, следовательно, секрет всей силы (§§ 3, 23, 38, 43, 48, 63).

Мы находим здесь ту же доктрину противоположностей, которая появляется в «Федоне» и которая снова и снова возникала в философии. Мы найдем нечто подобное в «Санкхья-карике» индусов. Дуада с Монадой, вынашивающей ее, является фундаментальным принципом Авесты.

Результат до сих пор — активная пассивность. Лао учит, что не действовать означает высшую энергию бытия и ведет к величайшим результатам. Не действуя, человек отождествляет себя с Дао и получает всю его силу. И здесь мы не можем сомневаться, что китайский философ следовал тем же курсом, что и Шакья-Муни. Дао одного — это Нирвана другого. Различный мотив в каждом уме составляет разницу их карьеры. Шакья-Муни искал Нирвану, или абсолют, чистое знание, чтобы избежать зла и победить его. Лао искал его, как показывает его книга, чтобы достичь власти. В этом пункте две системы расходятся. Буддизм великодушен, благожелателен, гуманен; он стремится помочь другим. Даосизм ищет своего. Отсюда эгоистичная мораль, которая пронизывает «Книгу наград и наказаний». Каждое доброе действие имеет свою награду. Отсюда также деградация системы в чистую магию и спиритизм. Буддизм, хотя его курс проходит так почти параллельно, всегда сохраняет в своей схеме заслуг оттенок великодушия.

Мы находим таким образом в «Дао дэ цзине» элемент, впоследствии расширенный в систему утилитарной и эвдемонической этики в «Книге наград и наказаний». Мы также можем проследить в нем источник магической тенденции в даосизме. Принцип, что, поставив себя в совершенно пассивное состояние, можно войти в общение с безымянным Дао и так приобрести власть над природой, естественно ведет к магии. Точно такой же ход мысли привел к схожим результатам в случае неоплатонизма. Экстатическое единение с божественным элементом во всей природе, которого Плотин достигал четыре раза в своей жизни, было результатом непосредственного видения Бога. В этом видении душе дается вся истина. Единство, говорит Плотин, которое производит все вещи, есть сущность, стоящая за субстанцией и формой. Через это сущностное бытие все души общаются и взаимодействуют, и магия — это взаимодействие души с душой через душу душ, с которой человек становится отождествленным в экстатическом единении. Человек, следовательно, может воздействовать на демонов и контролировать духов с помощью теургических обрядов. Юлиан, этот пылкий неоплатоник, был окружен прорицателями, иерофантами и гаруспиками.

В «Дао дэ цзине» (§§ 50, 55, 56 и др.) сказано, что тот, кто знает Дао, не должен бояться укуса змей, челюстей диких зверей или когтей хищных птиц. Он недоступен для добра и зла. Ему не нужно бояться ни носорога, ни тигра. В битве ему не нужны ни кираса, ни меч. Тигр не может разорвать его, солдат не может ранить его. Он неуязвим и защищен от смерти.

Если бы неоплатонизм не имел своим антагонистом жизненную силу христианства, он мог бы утвердиться как постоянная форма религии в Римской империи, как даосизм в Китае. Я пытался показать, как более поздняя форма этой китайской системы естественно произошла из ее принципов и как философия абсолютного могла выродиться в систему некромантии.

§ 6. Религиозный характер «Цзин».

Мы видели, что в философии конфуцианцев конечный принцип не обязательно идентичен живому, разумному и личному Богу. Не выражал никакой веры в такое существо и Конфуций, когда говорит о Тянь, или Небе. Он не утверждал и не отрицал Верховного Бога. Его поклонение и молитва не обязательно подразумевали такую веру. Это была молитва почтения, обращенная к какой-то священной, таинственной, неизвестной силе, над и за всеми видимыми вещами. Что это была за сила, он, со своей высшей искренностью, не решался намекнуть. Но в «Ши-цзине» обращаются к личному Богу. Древнейшие книги признают Божественную личность. Они учат, что существует одно Верховное Существо, которое вездесуще, которое видит все вещи и обладает разумом, от которого ничто не может ускользнуть, — что он желает, чтобы люди жили вместе в мире и братстве. Он повелевает не только правильные действия, но и чистые желания и мысли, чтобы мы следили за всем своим поведением и поддерживали серьезное и величественное поведение, «которое подобно дворцу, в котором обитает добродетель», но особенно чтобы мы следили за языком. «Ибо пятно можно удалить с алмаза, тщательно отполировав его; но если ваши слова имеют хоть малейшее пятно, нет способа стереть его». «Смирение — это прочный фундамент всех добродетелей». «Признание своей неспособности — это путь к тому, чтобы вскоре быть готовым учить других; ибо с того момента, как человек больше не полон собой и не надут пустой гордостью, всему доброму, что он узнает утром, он практикует до ночи». «Небо проникает до самого дна наших сердец, как свет в темную комнату. Мы должны сообразоваться с ним, пока не станем как два музыкальных инструмента, настроенных на один тон. Мы должны соединиться с ним, как две таблички, которые кажутся одной. Мы должны принимать его дары в тот самый момент, когда его рука открыта, чтобы даровать. Наши беспорядочные страсти закрывают дверь наших душ перед Богом».

Таковы учения этих «Цзин», которые, несомненно, являются одними из старейших существующих произведений человеческого разума. Во времена Конфуция они, по-видимому, были почти забыты, а их предписания полностью заброшены. Конфуций пересмотрел их, добавил свои собственные объяснения и комментарии и, как один из последних актов своей жизни, созвал своих учеников вокруг себя и совершил торжественное посвящение этих книг Небу. Он воздвиг алтарь, на который поместил их, поклонился Богу и возблагодарил на коленях в смиренной манере за то, что ему были дарованы жизнь и здоровье, чтобы завершить это предприятие.

§ 7. Конфуций и христианство. Характер китайцев.

Легко найти недостатки в доктрине Конфуция. Ей мало что есть сказать о Боге или бессмертии. Но если закон Моисея, который не учил ничему о будущей жизни, был подготовкой к христианству; если, как утверждали ранние христианские отцы, греческая философия была также наставником, чтобы привести людей ко Христу; кто может сомневаться, что истина и чистота в учениях Конфуция были провиденциально предназначены, чтобы вести эту великую нацию в правильном направлении? Конфуций — это Звезда на Востоке, чтобы вести свой народ ко Христу. Одно из самых достоверных его изречений таково, что «на Западе истинного Святого нужно искать и найти». У него есть восприятие, какое часто имели поистине великие люди, о ком-то выше его самого, кто должен был прийти после него. Мы не можем сомневаться, следовательно, что Бог, который не забывает ни одного из своих детей, дал этого учителя кишащим миллионам Китая, чтобы вести их, пока они не будут готовы к высшему свету. И, безусловно, временное процветание и внешние добродетели этой нации, и их долгое постоянство посреди всеобщих перемен мира обязаны в немалой степени урокам почтения к прошлому, уважения к знаниям, мира и порядка, и особенно сыновней почтительности, которые он внушал. В их случае, если не в каком-либо другом, исполнилось обещание божественной заповеди: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы дни твои были долги на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».

При сравнении системы Конфуция с христианством сразу становится ясно, что христианство отличается от этой системы, как и от большинства других, своей большей полнотой. Иисус говорит китайскому философу, как он сказал иудейскому закону: «Я пришел не нарушить, но исполнить». Он исполняет конфуцианское почтение к прошлому, добавляя надежду на будущее; он исполняет его стабильность прогрессом, его веру в человека верой в Бога, его интерес к этому миру ожиданием другого, его чувство времени чувством вечности. Конфуций стремится к миру, порядку, внешнему процветанию, добродетели и хорошим нравам. Все это принадлежит и христианству, но христианство добавляет моральный энтузиазм, веру в духовный мир, надежду на бессмертную жизнь, чувство отеческого присутствия Бога. Так что здесь, как и прежде, мы обнаруживаем, что христианство не исключает другие религии, а включает их и отличается тем, что оно глубже, выше, шире и более далеко идущее, чем они.

Народ с такими институтами и такой социальной жизнью, как мы описали, нельзя презирать, и называть их нецивилизованными так же абсурдно с нашей стороны, как и с их стороны называть европейцев варварами. Они хороший, умный и счастливый народ. Лейтенант Форбс, который провел пять лет в Китае — с 1842 по 1847 год, — говорит: «Я оказался посреди столь же любезного, доброго и гостеприимного населения, как любое на лице земли, настолько же опережающего нас в некоторых вещах, насколько отстающего в других». Что касается обвинения в нечестности, выдвинутого против них теми, кто судит обо всей нации по деградировавшему населению пригородов Кантона, Форбс говорит: «Моя собственная собственность пострадала больше при высадке в Англии и прохождении британской границы, чем за все мое пребывание в Китае».

«Нет нации, — говорит иезуит Дю Альд, — более трудолюбивой и умеренной, чем эта. Они приучены к трудностям с младенчества, что в значительной степени способствует сохранению невинности их нравов... Они обладают мягким, покладистым и гуманным нравом». Он считает их чрезвычайно скромными и рассматривает любовь к наживе как их главный порок. «Интерес, — говорит он, — это пружина всех их действий; ибо, когда представляется малейшая прибыль, они презирают все трудности и предпринимают самые мучительные путешествия, чтобы получить ее». Это может быть правдой; но если бы китайский путешественник в Америке дал такой же отчет о нас, не было бы это столь же правдой? Один из последних писателей — автор «Срединного королевства» — обвиняет китайцев в грубой чувственности, лживости и нечестности. Без сомнения, это их преследующие грехи, как и у всех наций, которые воспитаны под системой, делающей подчинение авторитету главной добродетелью. Но ведь этот писатель жил только в Кантоне и Макао и видел лично только отбросы народа. Он признает, что «они достигли, благодаря соблюдению мира и доброго порядка, высокой безопасности жизни и собственности; что различные классы связаны вместе удивительно однородным образом благодаря распространению образования; и что собственность и труд получают свое справедливое вознаграждение в виде пищи, одежды и крова». Он также напоминает нам, что религия Китая отличается от всех языческих религий тем, что она не поощряет ни жестокости, ни чувственности. Никакие человеческие жертвы никогда не приносились на ее алтарях, и те распутные обряды, которые появлялись во многих религиях, никогда не оскверняли ее чистое поклонение.

Китайский гражданин пользуется такой степенью порядка, мира и комфорта, которая неизвестна в других частях Азии. «Он может владеть и распоряжаться земельной собственностью с легкостью, уверенностью и безопасностью, что является абсолютным совершенством по сравнению с характером английских сделок того же рода». Он может проехать через всю страну на две тысячи миль, не будучи остановленным ни одним чиновником. Он может заниматься любым делом, каким пожелает. Он может покинуть свою страну и вернуться в нее без паспорта. Закон о первородстве не существует. Император назначает своего наследника, но младший сын назначается так же часто, как и старший. Принцип, согласно которому никто не имеет права по рождению властвовать над ними, лучше известен тремстам шестидесяти миллионам китайцев, чем двадцати семи миллионам жителей Великобритании — то, что они имеют право на суд равных. Принцип китайского правительства заключается в том, чтобы убеждать, а не принуждать, использовать моральные средства, а не физические. Это основывается на фундаментальной вере в человеческую доброту. Ибо, как справедливо замечает г-н Медоуз: «Теория о том, что природа человека радикально порочна, является истинной психической основой деспотического или основанного на физической силе правления; в то время как теория о том, что природа человека радикально добра, является основой свободного или основанного на моральной силе правления». Китайское правительство стремится быть отеческим. Оно отказалось облагать налогом опиум, потому что это означало бы потворство его продаже, хотя оно могло бы получать большой доход от такого налога. Священная литература китайцев совершенно свободна от всего нечистого или оскорбительного. Нет ни одной строки, которую нельзя было бы прочитать вслух в любом семейном кругу в Англии. Все аморальные церемонии при поклонении идолам запрещены. М. Юк говорит, что рождение дочери считается в Китае бедствием; но хорошо осведомленные путешественники говорят нам, что отцы ходят с маленькими дочерьми на руках, такие же гордые и довольные, как мог бы быть европейский отец. Рабство и наложничество существуют в Китае, и муж обладает абсолютной властью над своей женой, вплоть до права жизни и смерти. Эти обычаи способствуют деморализации китайцев и являются источником большого зла. Женщина — рабыня мужчины. Исключением является случай матери. Она абсолютна в своем домашнем хозяйстве, и матери в Китае пользуются всеобщим почтением. Если чиновник просит отпуск, чтобы навестить свою мать, он должен быть ему предоставлен. Мать может приказать чиновнику посадить своего сына в тюрьму, и ей должны подчиниться. Как жена без детей женщина — рабыня, но как мать со взрослыми сыновьями она — монарх.

§ 8. Тайпинское восстание.

В наши дни в Китае произошли два необычайных события, результаты которых могут иметь огромное значение для нации и для человечества. Одно из них — тайпинское восстание, другое — дипломатическая миссия г-на Берлингема в западный мир. Каким бы ни был непосредственный исход великого восстания наших дней против татарской династии, оно останется явлением величайшей значимости. Нет сомнения, несмотря на общее мнение об обратном, что это было религиозное движение, исходящее от одного ума, глубоко тронутого чтением Библии. Враждебность китайцев к нынешним маньчжуро-татарским монархам, несомненно, способствовала этому; но с самого начала в нем присутствовал элемент силы, происходящий, подобно силе пуритан, из его религиозного энтузиазма. Его лидер, Небесный князь Хун Сюцюань, сын бедного крестьянина, жившего в тридцати милях к северо-востоку от Кантона, получил трактат, содержащий отрывки из китайской Библии д-ра Моррисона, от китайского распространителя трактатов на улицах Кантона. Это было в 1833 году, когда ему было около двадцати лет. Он принес книгу домой, просмотрел ее небрежно и отложил в сторону. Разочарованный неудачей на двух конкурсных экзаменах, он заболел и увидел видение старика, говорящего: «Я Творец всех вещей. Иди и делай мою работу». После этого видения прошло шесть лет, когда разразилась английская война и английский флот захватил китайские форты на реке Кантон. Такое великое национальное бедствие указывало, согласно китайским представлениям, на что-то гнилое в правительстве; и такой успех со стороны англичан показывал, что они каким-то образом исполняют волю Небес. Это побудило Хун Сюцюаня снова изучить свои христианские книги; и в одиночестве, без наставника, он стал искренне верующим во Христа, на свой собственный манер. Бог был Творцом всех вещей и Верховным Отцом. Иисус был Старшим Братом и небесным Учителем человечества. Идолопоклонство должно было быть свергнуто, добродетель — практиковаться. Хун Сюцюань верил, что Библия подтверждает его прежние видения. Он принял свою миссию и начал обращать людей. Все его новообращенные отреклись от идолопоклонства и оставили поклонение Конфуцию. Они путешествовали взад и вперед, проповедуя, и сформировали общество «почитателей Бога». Первый новообращенный, Фэн Юньшань, стал его самым ярым миссионером и бескорыстным проповедником. Хун Сюцюань вернулся домой, отправился в Кантон и там встретил г-на Робертса, американского миссионера, который был побужден ложными обвинениями отказать ему в христианском крещении. Но он, не обидевшись на г-на Робертса, вернулся домой и научил своих последователей, как крестить самих себя. Общество «почитателей Бога» увеличилось в числе. Некоторые из них были арестованы за уничтожение идолов, и среди них Фэн Юньшань, который, однако, по пути в тюрьму обратил полицейских, находившихся рядом с ним. Эти новые новообращенные освободили его и ушли с ним как его ученики. В этом обществе происходили различные поразительные явления. Люди впадали в состояние экстаза и произносили увещевания. Больные исцелялись силой молитвы. Учения этих экстатиков проверялись Писанием; если они оказывались согласными с ним, то принимались; если нет — отвергались.

Именно в октябре 1850 года это религиозное движение приняло политическую форму. Большая группа людей, находившихся в состоянии хронического восстания против китайских властей, бежала в этот район и присоединилась к «почитателям Бога». Преследуемые имперскими солдатами, они нашли у них защиту. Отсюда началась война. Лидеры религиозного движения оказались вынуждены выбирать между подчинением и сопротивлением. Они оказали сопротивление, и началось великое восстание. Но в Китае восстание против династии находится в естественном порядке вещей. Действительно, можно сказать, что оно является частью конституции. Согласно Священным книгам, преподаваемым во всех школах и являющимся частью экзаменационных работ, долг народа — свергнуть любое плохое правительство. Китайцы не имеют права законодательствовать, не облагают себя налогами, и правительство является чистой автократией. Но это не деспотизм; ибо старые обычаи создают конституцию, которую правительство должно уважать, иначе оно будет свергнуто. «Право на восстание, — говорит г-н Медоуз, — в Китае является главным элементом национальной стабильности». Тайпинское (или Всеобщего мира) восстание демонстрировало свой религиозный характер повсюду. Оно не было жестоким, за исключением случаев возмездия. При взятии Нанкина были отданы приказы собрать всех женщин и защитить их, и любой, причинивший им вред, наказывался смертью. Перед атакой на Нанкин большая группа повстанцев преклонила колени и молилась, а затем встала и сражалась, подобно солдатам Кромвеля. В помощи большой группе мятежников было отказано, потому что они не отреклись от идолопоклонства и продолжали допускать употребление опиума. В лагере распевались гимны хвалы Небесному Отцу и Старшему Брату. И глава восстания четко объявил, что в случае успеха Библия будет заменена на всех публичных экзаменах на государственную должность вместо Конфуция. Это привело бы к тому, что Библию немедленно начали бы изучать все кандидаты на должности среди трехсот шестидесяти миллионов человек. Это стало бы величайшим событием в истории христианства со времен Константина, или, по крайней мере, со времен обращения тевтонских народов. Восстание, вероятно, потерпело неудачу; но великие результаты должны последовать за этим огромным интересом к христианству в сердце Китая — интересом, пробужденным не христианской миссией, будь то католическая или протестантская, но нисходящим на эту великую нацию, как дождь с небес.

В «Истории Тайпинской революции» (опубликованной в Лондоне в 1866 году), написанной англичанином, занимавшим командную должность среди тайпинов, дается полное, интересное и, по-видимому, откровенное описание религиозного и морального характера этого великого движения, из которого я привожу следующие подробности:—

«Я, вероятно, — говорит этот автор, — имел гораздо больший опыт религиозных практик тайпинов, чем любой другой европеец, и как протестант-христианин я еще не находил повода осуждать их форму поклонения. Самая важная часть их веры — Святая Библия, Ветхий и Новый Заветы, целиком. Они были напечатаны и бесплатно распространены правительством среди всего населения юрисдикции тайпинов». Краткие изложения Библии, переложенные в стихи, распространялись и заучивались наизусть. Их форма поклонения была ассимилирована с протестантизмом. Суббота соблюдалась религиозно на седьмой день. Три чашки чая ставились на алтарь в этот день как подношение Троице. Они праздновали причастие раз в месяц, принимая чашу виноградного вина. Каждый, допущенный в их общение, крестился после экзамена и исповеди грехов. Следующая форма была предписана в «Книге религиозных заповедей Тайпинской династии»:—

Формы, которые должны соблюдаться, когда люди желают оставить свои грехи: — «Они должны преклонить колени в Божьем присутствии и просить Его простить их грехи. Затем они могут взять таз с водой и умыться или пойти к реке и искупаться; после чего они должны ежедневно продолжать молить о Божественной милости и помощи Святого Духа для обновления своих сердец, вознося благодарность за каждой трапезой, соблюдая святость субботнего дня и повинуясь всем заповедям Божьим, особенно избегая идолопоклонства. Тогда они могут считаться детьми Божьими, и их души отправятся на Небеса, когда они умрут».

Молитва, возносимая принимающим крещение, была следующей:—

«Я (А. Б.), преклоняя колени с истинным сердцем, раскаиваюсь в своих грехах и молю Небесного Отца, великого Бога, по Его обильному милосердию простить мои прежние грехи неведения в неоднократном нарушении Божественных заповедей, искренне умоляя Его также даровать мне покаяние и обновление жизни, чтобы моя душа могла отправиться на Небеса, в то время как я отныне истинно оставляю свои прежние пути, отказываясь от идолопоклонства и всех порочных практик, в послушании заповедям Божьим. Я также молю, чтобы Бог дал мне Своего Святого Духа, чтобы изменить мое порочное сердце, избавить меня от всякого искушения и даровать мне Свою милость и защиту, даруя мне пищу и одежду, и избавление от бедствий, мир в этом мире и славу в следующем, через милосердие нашего Спасителя и Старшего Брата, Иисуса, который искупил нас от греха».

В каждом доме на территории тайпинов был вывешен следующий перевод молитвы Господней для использования детьми, напечатанный крупными черными буквами на белой доске:—

«Верховный Господь, наш Небесный Отец, прости все наши грехи, которые мы совершили по неведению, восставая против Тебя. Благослови нас, братьев и сестер, Твоих малых детей. Дай нам нашу ежедневную пищу и одежду; храни нас от всех бедствий и скорбей; чтобы в этом мире мы могли иметь мир и в конечном итоге вознестись на небеса, чтобы наслаждаться вечным счастьем. Мы молим Тебя благословить наших братьев и сестер всех народов. Мы просим об этом ради искупительных заслуг нашего Господа и Спасителя, нашего небесного брата, Иисуса. Мы также молим, Небесный Отец, чтобы Твоя воля была на земле, как и на небе: ибо Твои суть все царства, слава и сила. Аминь».

Автор говорит, что он часто наблюдал, как женщины-тайпинки учат детей этой молитве; «и часто, входя в дом, дети подбегали ко мне и, потянув меня к доске, начинали читать молитву».

Седьмой день соблюдался очень строго. Как только полночь пробила в пятницу, все люди по всему Тайпинскому государству были призваны к поклонению. В течение дня проводились две другие службы. Каждая открывалась доксологией Богу, Иисусу и Святому Духу. Затем пелся этот гимн:—

"The true doctrine is different from the doctrine of this world;

It saves men's souls and gives eternal bliss.

The wise receive it instantly with joy;

The foolish, wakened by it, find the way to Heaven.

Our Heavenly Father, of his great mercy,

Did not spare his own Son, but sent him down

To give his life to redeem sinners.

When men know this, and repent, they may go to Heaven."

Остальная часть служб состояла из главы Библии, прочитанной священником; символа веры, повторяемого стоящей конгрегацией; молитвы, прочитанной священником и повторенной всей конгрегацией на коленях. Затем молитва сжигалась, священник читал проповедь, распевался гимн долгой жизни короля; затем следовали Десять заповедей, музыка и сжигание благовоний и петард. Никакие дела не разрешались в субботу, и магазины были закрыты. Существовало духовенство, выбранное путем конкурсного экзамена, подлежащее одобрению Тянь-вана, или верховного религиозного главы движения. Над каждыми двадцатью пятью семьями был поставлен священник, и ему была назначена церковь, или Небесный Зал, в каком-нибудь общественном здании. Над каждыми двадцатью пятью приходами был начальник, который посещал их по очереди каждую субботу. Раз в месяц ко всему народу обращался главный Ван.

Автор этой работы описывает свое присутствие на утренних молитвах в Нанкине, в Небесном Зале домохозяйства Чжун-вана. Это происходило на рассвете каждое утро, мужчины и женщины сидели по противоположным сторонам зала. «Часто, — говорит он, — стоя на коленях посреди, по-видимому, набожной конгрегации и глядя на обращенные вверх лица, освещенные ранним утренним солнцем, я задавался вопросом, почему ни один британский миссионер не занимал моего места и почему европейцы в целом предпочитали уничтожать тайпинов, а не принимать их как братьев во Христе. Когда я оглядываюсь назад, — добавляет он, — на неизменную и всеобщую доброту, которую я всегда встречал среди тайпинов, даже когда их самые дорогие родственники были уничтожаемы моими соотечественниками или передаваемы маньчжурам для пыток до смерти, их великодушное терпение кажется сном. Их добрые и дружеские чувства часто были утомительны. Для тех, кто испытал обычную неприязнь китайцев к иностранцам, удивительная дружелюбность тайпинов была наиболее примечательной». Они приветствовали европейцев как «братьев из-за моря» и объявляли их сопоклонниками «Иесу».

Хотя тайпины не сразу отложили все языческие обычаи, и от них нельзя было ожидать этого, они сделали несколько примечательных шагов в правильном направлении. Их женщины были в гораздо более высоком положении, чем среди других китайцев; они отменили обычай бинтования ног; замужняя женщина имела права и не могла быть разведена по желанию или продана, как при маньчжурах. Были созданы крупные учреждения для незамужних женщин. Рабство было полностью отменено, и продажа человека стала уголовным преступлением. Они полностью запретили употребление опиума; и это было, вероятно, их главным преступлением в глазах англичан. Проституция каралась смертью и была неизвестна в их городах. Идолопоклонство также было полностью отменено. Их обращение с людьми, находившимися под их властью, было милосердным; они защищали своих пленных, которых империалисты всегда вырезали. Британские войска, вместо того чтобы сохранять нейтралитет, помогали империалистам в подавлении восстания такими способами, как этот. Британские крейсеры предполагали, что тайпинские джонки — пираты, потому что они захватывали китайские суда. Британский корабль «Биттерн» и другой пароход потопили все суда, кроме двух, в повстанческом флоте и выдали экипаж одного, который они захватили, чтобы его предали смерти. Это описание другой сделки того же рода в гавани Шипу: «Джонки были уничтожены, а их экипажи расстреляны, утоплены и выслежены, пока около тысячи не было убито; люди с «Биттерна» помогали китайцам на берегу завершить массовую резню».

Это твердое мнение этого хорошо осведомленного английского писателя, что тайпинское восстание увенчалось бы успехом, если бы не британское вмешательство; что татарская династия была бы изгнана, китайцы восстановили бы свою автономию, и христианство было бы установлено по всей Империи. В конце своей книги он приводит таблицу сорока трех сражений и массовых убийств, в которых принимали участие британские солдаты и флот, в которых было убито около четырехсот тысяч тайпинов, и он оценивает, что более двух миллионов человек умерли от голода в 1863 и 1864 годах, во время голода, вызванного операциями союзных английских, французских и китайских войск, когда тайпины были изгнаны со своих территорий. Ввиду таких фактов английский писатель может справедливо сказать: «Не раз и не два политика британского правительства была губительной для лучших интересов мира. Пренебрежение международным правом и договорным правом в Европе, акты пиратства и грабежа в Азии, одна обширная система зла и насилия — все это годами отмечало действия британского правительства по отношению к более слабым народам земного шара».

Другие англичане, помимо «Лин-Ле» и г-на Медоуза, дают такое же свидетельство о христианском характере этого великого движения в Китае. Капитан Фишборн, описывая свой визит на корабле Ее Величества «Гермес» в Нанкин, говорит: «Даже самому простому наблюдателю было очевидно, что они практически другая раса». У них были Писания, многие казались ему практическими христианами, серьезными и религиозными, верящими в особое Провидение, думающими, что их испытания были посланы, чтобы очистить их. «Они обвиняют нас в магии, — сказал один. — Единственная магия, которую мы используем, — это молитва к Богу». Человек, который сказал это, говорит капитан Фишборн, «был маленьким сморщенным человеком, но он произносил слова мужественной уверенности в Боге и мог произносить слова героя. Он и другие, подобные ему, впечатлили умы своих последователей собственным мужеством и моралью».

Английский епископ Виктории постоянно давал такое же свидетельство. Об одной из книг тайпинов д-р Медхерст говорит: «В ней нет ни слова, которое христианский миссионер не мог бы принять и распространить как трактат на благо китайцев».

Д-р Медхерст также описывает сцену, которая произошла в Шанхае, где он проповедовал в часовне Лондонского миссионерского общества о безумии идолопоклонства и долге поклонения одному истинному Богу. Человек поднялся посреди конгрегации и сказал: «Это правда! это правда! идолы должны погибнуть. Я тайпин; мы все поклоняемся одному Богу и верим в Иисуса, и мы повсюду уничтожаем идолов. Два года назад, когда мы начали, нас было всего три тысячи; теперь мы прошли через всю Империю, потому что Бог был на нашей стороне». Затем он призвал людей оставить идолопоклонство и верить в Иисуса, и сказал: «Мы счастливы в нашей религии и смотрим на день нашей смерти как на самый счастливый момент жизни. Когда кто-то из нас умирает, мы не плачем, а поздравляем друг друга, потому что он ушел в радость небесного мира».

Миссия г-на Берлингема указывала на искреннее желание со стороны проницательных людей, которые тогда управляли Китаем, особенно князя Гуна, вступить в отношения с современной цивилизацией и современной мыслью. Из официальных документов этой миссии следует, что г-н Берлингем был уполномочен «вести все дела с Договорными державами, в которых эти страны и Китай имели общий интерес» (сообщение князя Гуна от 31 декабря 1867 года). Китайское правительство прямо заявляет, что этот шаг задуман как принятие обычаев дипломатического общения, свойственных Западу, и что, делая это, Китайская империя намеревается сообразоваться с законом наций, как он понимается среди европейских государств. Поэтому она приняла «Международное право» Уитона в качестве учебника и авторитета, который должен использоваться в ее Министерстве иностранных дел, и тщательно перевела его на китайский язык для использования своими мандаринами. Это движение было результатом, говорит г-н Берлингем, «политики сотрудничества», принятой представителями Договорных держав в Китае, в которой они согласились действовать вместе по всем важным вопросам, не принимать уступок территории и никогда не угрожать автономии Империи. Они согласились «оставить ее совершенно свободной развиваться в соответствии с ее собственной формой цивилизации, не вмешиваться в ее внутренние дела, сделать ее воды нейтральными, а ее землю безопасной» (речь Берлингема в Сан-Франциско). Нет сомнения, что если государства, известные как «Договорные державы», а именно Соединенные Штаты, Бельгия, Дания, Франция, Великобритания, Голландия, Италия, Северная Германия, Россия, Испания и Швеция, будут лояльно воздерживаться от агрессии и вмешательства в Китае и уважать ее независимость, то эта великая Империя выйдет из своей изоляции пятидесяти веков и войдет в содружество наций.

Договор между Соединенными Штатами и Китаем от 28 июля 1868 года включает положения о нейтралитете китайских вод; о свободе вероисповедания для граждан Соединенных Штатов в Китае и для китайцев в Соединенных Штатах; о разрешении добровольной эмиграции и запрете принудительной торговли кули; о свободе передвижения в Китае и Соединенных Штатах для граждан любой из стран; и о свободе основывать школы и посещать их в обеих странах.

Мы добавляем к этой главе Примечание, содержащее интересный отчет из книги Юка «Христианство в Китае» о надгробном камне, доказывающем, что христианские церкви существовали в Китае в седьмом веке. Эти церкви были результатом усилий несторианских миссионеров, которые были протестантскими христианами своего века. Их успех в Китае — еще одно доказательство того, что христианство, которое должно быть приветствовано там, должно быть представлено в понятной и рациональной форме.

Примечание.

Несторианская надпись в Китае.

В 1625 году некоторые китайские рабочие, занятые рытьем фундамента для дома за стенами города Сианьфу, столицы провинции Шэньси, нашли зарытым в земле большой монументальный камень, похожий на те, которые китайцы имеют обыкновение воздвигать, чтобы сохранить для потомства память о замечательных событиях и выдающихся людях. Это была мраморная плита темного цвета, десять футов высотой и пять шириной, несущая на одной стороне надпись на древнекитайском языке, а также некоторые другие знаки, совершенно неизвестные в Китае.

Несколько точных копий с камня были отправлены в Европу иезуитами, которые видели его. Библиотека их дома в Риме имела одну из первых, и она привлекала многочисленных посетителей; впоследствии другая аутентичная копия размеров плиты была отправлена в Париж и помещена в библиотеку на улице Ришелье, где ее до сих пор можно увидеть в галерее рукописей.

Этот памятник, обнаруженный случайно среди мусора в окрестностях древней столицы Китайской империи, вызвал большую сенсацию; ибо при изучении камня и попытке интерпретировать надпись было с удивлением обнаружено, что христианская религия имела многочисленных апостолов в Китае в начале сеventh века и что она долгое время процветала там. Странные знаки оказались теми, что называются эстрангело, которые были в употреблении среди древних жителей Сирии и могут быть найдены в некоторых сирийских рукописях более раннего периода, чем восьмой век.

Памятник великого Распространения Светлого Учения в Срединной Империи, составленный Цзин-Цзином, набожным человеком из Храма Да-Цинь.

1. Всегда существовала только одна истинная Причина, по существу первая, без начала, высше разумная и нематериальная; по существу последняя, объединяющая все совершенства. Он поместил полюса небес и создал все существа; чудесно святой, он — источник всякого совершенства. Это удивительное существо, не есть ли он Триединый, истинный Господь без начала, Олохо?

Он разделил мир крестом на четыре части. После того как он разложил первородный воздух, он породил два элемента.

Хаос был преобразован, а затем появились солнце и луна. Он заставил солнце и луну двигаться, чтобы производить день и ночь. Он разработал и усовершенствовал десять тысяч вещей; но, создав первого человека, он наделил его совершенной внутренней гармонией. Он заповедал ему следить за морем своих желаний. Его природа была без порока и без ошибки; его сердце, чистое и простое, было изначально без беспорядочных аппетитов.

2. Но Са-Танг распространил ложь и запятнал своей злобой то, что было чистым и святым. Он провозгласил истиной равенство величия и перевернул все идеи. Вот почему триста шестьдесят пять сект, оказывая друг другу взаимную поддержку, образовали длинную цепь и сплели, так сказать, сеть закона. Одни ставили творение на место Вечного, другие отрицали существование существ и разрушали два принципа. Другие установили молитвы и жертвоприношения, чтобы получить удачу; другие провозглашали свою собственную святость, чтобы обмануть человечество. Умы людей трудились и были полны тревоги; стремления к высшему благу были растоптаны; таким образом, постоянно колеблясь, они ничего не достигали, и все шло от плохого к худшему. Тьма сгущалась, люди теряли зрение, и долгое время они блуждали, не будучи в состоянии найти его снова.

3. Тогда наш Триединый Бог сообщил свою сущность весьма почтенному Ми-чи-хо (Мессии), который, скрывая свое истинное величие, явился в мир в подобии человека. Небесные духи проявили свою радость, и дева родила святого в Да-Цинь. Самые великолепные созвездия возвестили об этом счастливом событии; персы увидели блеск и побежали принести дань. Он исполнил то, что было сказано в древности двадцатью четырьмя святыми; он организовал своими заповедями как семьи, так и царства; он установил новую религию согласно истинному понятию Троицы в Единстве; он регулировал совесть истинной верой; он возвестил миру восемь заповедей и очистил человечество от его скверны, открыв дверь к трем добродетелям. Он распространил жизнь и погасил смерть; он подвесил светящееся солнце, чтобы разрушить жилище тьмы, и тогда ложь демонов прошла. Он направил ладью милосердия к дворцу света, и все существа, наделенные разумом, получили помощь. Совершив этот акт силы, он вознесся в полдень к Истине. Оставлено двадцать семь книг. Он расширил источники милосердия, чтобы люди могли обратиться. Крещение водой и Духом — это закон, который очищает душу и украшает внешность. Знак креста объединяет четыре стороны света и восстанавливает гармонию, которая была разрушена. Ударяя по куску дерева, мы заставляем звучать голос милосердия и сострадания; принося жертвы на восток, мы указываем путь жизни и славы.

Наши служители позволяют своим бородам расти, чтобы показать, что они преданы своим ближним. Тонзура, которую они носят на макушках своих голов, указывает на то, что они отреклись от мирских желаний. Давая свободу рабам, мы становимся связующим звеном между сильными и слабыми. Мы не накапливаем богатства и делимся с бедными тем, что имеем. Пост укрепляет интеллектуальные способности, воздержание и умеренность сохраняют здоровье. Мы поклоняемся семь раз в день, и своими молитвами мы помогаем живым и мертвым. На седьмой день мы приносим жертву, очистив свои сердца и получив отпущение грехов. Эта религия, столь совершенная и столь превосходная, трудна для названия, но она освещает тьму своими блестящими заповедями. Она называется Светлой Религией.

5. Знание само по себе без святости не имеет величия, святость без знания не делает прогресса. Когда знание и святость идут гармонично, вселенная украшена и блистательна.

Император Тай-Цзун прославил Империю. Он начал революцию и управлял людьми в святости. В его время жил человек высокой добродетели по имени Олопэнь, который пришел из царства Да-Цинь. Направляемый синими облаками, он нес Писания истинного учения; он соблюдал правила ветров и пересекал трудные и опасные страны.

На девятом году Чжэн-Гуань (636) он прибыл в Чанъань. Император приказал Фан Сюаньлину, первому министру Империи, отправиться с большой свитой в западный пригород, чтобы встретить странника и привести его во дворец. Он приказал перевести Священные Писания в Императорской библиотеке. Двор слушал учение, глубоко размышлял о нем и понял великое единство истины. Был издан специальный указ для его публикации и распространения.

На двенадцатом году Чжэн-Гуань, в седьмую луну, осенью, новый указ был обнародован в следующих выражениях:—

Учение не имеет фиксированного названия, святое не имеет определенной субстанции; оно устанавливает религии, подходящие для различных стран, и увлекает людей толпами по своим следам. Олопэнь, человек из Да-Цинь, обладающий высокой добродетелью, неся Писания и изображения, пришел предложить их в Верховный Суд. После тщательного изучения духа этой религии она была признана превосходной, таинственной и мирной. Созерцание ее радикального принципа порождает совершенство и фиксирует волю. Она свободна от многословия; она рассматривает только хорошие результаты. Она полезна людям и, следовательно, должна быть опубликована во всем объеме небес. Поэтому я приказываю магистратам построить храм Да-Цинь в квартале под названием Инин Императорской столицы, и в нем должны быть установлены двадцать один религиозный человек.

10. Су-Цзун, прославленный и блестящий император, воздвиг в Линъу и других городах, всего пять, светлые храмы. Первородное благо было таким образом укреплено, и счастье процветало. Были открыты радостные торжества, и Империя вступила на широкий путь процветания.

11. Тай-Цзун (764), образованный и воинственный император, распространял святую революцию. Он искал мира и спокойствия. Каждый год, в час Рождества, он сжигал небесные благовония в память о божественном благодеянии; он готовил императорские пиры, чтобы почтить светлое (христианское) множество.

21. Этот камень был воздвигнут на втором году Цзянь-Чжун великой династии Тан (781 г. н.э.), на седьмой день луны великого возрастания. В это время набожный Нин-Шу, господин учения, управлял светлым множеством в Восточной стране.

Таков перевод знаменитой надписи, найденной в Сианьфу в 1625 году. Слева от памятника можно прочитать следующие слова на сирийском языке: «Во дни Отца Отцов, Анань-Иешуа, Патриарха Католикоса». Справа можно проследить: «Адам, священник и хорепископ»; и у основания надписи: «В год греков одна тысяча девятьсот второй (781 г. н.э.), Мар Йезд-бузид, священник и хорепископ Императорской столицы Комдам, сын Миллесина, священника счастливой памяти, из Балха, города Тохаристана (Туркестана), воздвиг эту каменную плиту, на которой описаны благодеяния нашего Спасителя и проповедь наших отцов в царстве китайцев. Адам, диакон, сын Йезд-бузида, хорепископ; Сабар-Иешу, священник; Гавриил, священник, архидиакон и экклесиарх Комдама и Сарага».

Сокращение христианского учения, данное в сиро-китайской надписи из Сианьфу, также показывает нам, что распространители веры в Верхней Азии в седьмом веке исповедовали несторианские заблуждения.

Через расплывчатую и неясную словесность, которая характеризует китайский стиль, мы узнаем способ, которым этот ересиарх допускал соединение Слова с человеком, через пребывающую полноту благодати, превосходящую благодать всех святых. Одно из лиц Троицы сообщило себя весьма прославленному и почтенному Мессии, «скрывая свое величие». Это, безусловно, доктрина Нестория; по этому пункту авторитет критиков единодушен.

История, как мы отмечали в другом месте, фиксирует быстрое продвижение несторианских сект во внутренних районах Азии и их способность удерживать свои позиции даже под властью мусульман посредством компромиссов и уступок всякого рода.

Отправляясь с берегов Тигра или Евфрата, эти пылкие и мужественные распространители Евангелия, вероятно, направились в Хорасан, а затем, пересекая Окс, направились к озеру Лоб и вошли в Китайскую империю через провинцию Шэньси. Олопэнь и его преемники в христианской миссии, будь то сирийцы или персы по рождению, безусловно, принадлежали к несторианской церкви.

Вольтер, который не любил утруждать себя научными аргументами и был гораздо сильнее в сарказме, чем в эрудиции, прямо обвиняет миссионеров в том, что они сфабриковали надпись на памятнике в Сианьфу из побуждений «благочестивого обмана». «Как будто, — говорит Ремюза, — такая фабрикация могла быть осуществима посреди недоверчивой и подозрительной нации, в стране, где магистраты и частные лица одинаково плохо расположены к иностранцам, и особенно к миссионерам, где все глаза открыты на их самые тривиальные действия, и где власти следят с самой ревнивой заботой за всем, что относится к историческим традициям и памятникам древности. Было бы очень трудно объяснить, как миссионеры могли быть достаточно смелы, чтобы напечатать и опубликовать в Китае, и на китайском языке, надпись, которой никогда не существовало, и как они могли имитировать китайский стиль, подделать манеру писателей династии Тан, сослаться на малоизвестные обычаи, на местные обстоятельства, на даты, рассчитанные по таинственным фигурам китайской астрологии, и все это, не выдав себя ни на мгновение; и с таким совершенством, чтобы навязать самым искусным литераторам, побужденным, конечно, необычностью открытия, оспаривать его подлинность. Это могло быть сделано только одним из самых эрудированных китайских ученых, объединившимся с миссионерами, чтобы обмануть своих собственных соотечественников».

«Даже это было бы не все, ибо края надписи покрыты сирийскими именами прекрасными знаками эстрангело. Фальсификаторы, следовательно, должны были не только быть знакомы с этими знаками, но и быть в состоянии выгравировать с совершенной точностью девяносто строк их, причем на древнем письме, известном в настоящее время очень немногим».

«Этот аргумент Ремюза, — говорит другой ученый востоковед, г-н Феликс Нев, — обладает непреодолимой силой, и мы ранее слышали, как подобный аргумент с величайшей уверенностью поддерживал г-н Катрмер из Академии надписей и изящной словесности, и мы позволяем себе процитировать мнение столь высококвалифицированного судьи по этому пункту. До прошлого века было бы абсолютно невозможно подделать в Европе серию имен и титулов, принадлежащих христианской нации Западной Азии; только с тех пор, как плоды трудов Ассемани были сделаны публичными его семьей в Риме, существовало достаточное знание сирийского языка для такой цели; и только публикацией рукописей Ватикана можно было оценить степень распространения несторианства в центре Азии и влияние его иерархии в персидских провинциях. Нет оснований полагать, что миссионеры, покинувшие Европу в самом начале семнадцатого века, могли приобрести знания, которые можно было получить только из чтения оригиналов, а не расплывчатых отчетов о них».

Проницательность г-на Сен-Мартена, который долгое время был коллегой г-на Катрмера, указала в примечании, достойном его эрудиции, на другое особое доказательство, которым ни в коем случае нельзя пренебрегать.

«Среди различных аргументов, — говорит он, — которые могли бы быть выдвинуты в пользу законности памятника, но которые до сих пор не использовались, нельзя забывать имя священника, которым, как говорят, он был воздвигнут. Имя Йезд-бузид — персидское, и в эпоху, когда памятник был обнаружен, было бы невозможно его изобрести, так как не существовало работы, где его можно было бы найти. Действительно, я не думаю, что даже с тех пор когда-либо публиковалось что-либо, в чем его можно было бы встретить».

«Это очень знаменитое имя среди армян, и оно перешло к ним от мученика, перса по рождению и королевского рода, который погиб к середине седьмого века и сделал свое имя знаменитым среди христианских наций Востока». Сен-Мартен добавляет в том же месте, что знаменитый памятник в Сианьфу, подлинность которого долгое время подвергалась сомнению из-за ненависти к иезуитским миссионерам, которые его обнаружили, а не из-за беспристрастного изучения его содержания, теперь рассматривается как вне всяких подозрений.

Глава III.

Брахманизм.

§ 1. Наше знание брахманизма. Сэр Уильям Джонс.

§ 2. Трудность этого исследования. Сложность системы. Индусы не имеют истории. Их ультраспиритуализм.

§ 3. Помощь сравнительной филологии. Арии в Центральной Азии.

§ 4. Арии в Индии. Коренные народы. Ведийская эпоха. Богословие Вед.

§ 5. Второй период. Законы Ману. Брахманическая эпоха.

§ 6. Три индусские системы философии — санкхья, веданта и ньяя.

§ 7. Происхождение индусской триады.

§ 8. Эпосы, Пураны и современное индусское поклонение.

§ 9. Отношение брахманизма к христианству.

§ 1. Наше знание брахманизма. Сэр Уильям Джонс.

Прошло более сорока лет с тех пор, как автор, будучи тогда мальчиком, однажды искал среди тяжелых трудов ученой библиотеки в деревне, чтобы найти что-нибудь занимательное для чтения летним днем. Это была библиотека, богатая богословием, греческими и латинскими классиками, французской и испанской литературой, но содержала мало такого, что могло бы развлечь ребенка. Ведомый какой-то счастливой судьбой, перелистывая стопку «Ежемесячной антологии», его глаз был привлечен названием пьесы «Шакунтала, или Роковое кольцо; индийская драма, переведенная с оригинала на санскрите и пракрите. Калькутта, 1789», и перепечатанной в Антологии в последовательных номерах. Собрав их вместе, мальчик отнес их на большой каштан, среди ветвей которого он построил кабинет, и там, в теплой, ароматной тени, читал час за часом эту завораживающую историю. Сказка подходила к дню и сцене — наполненная образами нежных девушек и религиозных мудрецов, которые жили среди тропического изобилия цветов и фруктов; так смешивая красоту природы с очарованием любви. Природа становится в ней живой и пронизана человеческими чувствами. Шакунтала любит цветы как сестер; дерево Кесара манит ее своими развевающимися цветами и цепляется за нее с привязанностью, когда она склоняется над ним. Жасмин, жена мангового дерева, обнимает своего господина, который склоняется, чтобы защитить свою цветущую невесту, «лунный свет рощи». Святые отшельники защищают пугливого олененка от охотников, а птицы, ставшие ручными в их мирных уединениях, спокойно смотрят на незваного гостя. Демоны время от времени нарушают жертвенные обряды, но, как хорошо воспитанные демоны, немедленно удаляются, как только защищающий Раджа входит в священную рощу. Все дышит любовью, нежным и великодушным чувством и тихими радостями в лоне роскошной и красивой летней земли. Таким образом, в этой поэме, написанной за сто лет до Христа, мы находим тот романтический взгляд на природу, неизвестный грекам и римлянам и впервые появившийся в наше время у таких писателей, как Руссо, Гёте и Байрон.

Тот, кто перевел эту поэму на европейский язык и сообщил ее современным читателям, был сэр Уильям Джонс, один из немногих первоклассных ученых, которых произвел мир. В нем соединился чудесный дар языка с любовью к истине и красоте, которые безошибочным инстинктом обнаруживали, что стоит знать, в могучем лабиринте восточной литературы. Он также имел редкую удачу быть первым, кто открыл эту область литературы в Азии, неизвестную Западу, пока он не пришел, чтобы раскрыть ее. Обширное царство индусского, китайского и персидского гения было таким же новым континентом для Европы, когда его открыл сэр Уильям Джонс, как Америка, когда ее сделал известной Колумб. Его богатства накапливались в течение тысяч лет, ожидая, пока придет удачливый человек, предназначенный раскрыть нашему веку варварский жемчуг и золото великолепного Востока — истинное богатство Ормуза и Индии.

Сэр Уильям Джонс пришел хорошо подготовленным к своей задаче. Некоторые люди рождаются филологами, любящими слова ради них самих — люди, для которых извилистые пути языка являются открытыми магистралями; которые, как говорит лорд Бэкон, «вышли из второго общего проклятия, которое было смешением языков, благодаря искусству грамматики». Сэр Уильям Джонс был одним из них, возможно, величайшим из них. Бумага, написанная его собственной рукой, говорит нам, что он критически знал восемь языков — английский, латинский, французский, итальянский, греческий, арабский, персидский и санскрит; менее совершенно восемь других — испанский, португальский, немецкий, рунический, иврит, бенгальский, хинди, турецкий; и был умеренно знаком с двенадцатью другими — тибетским, пали, пехлеви, дери, русским, сирийским, эфиопским, коптским, валлийским, шведским, голландским и китайским. Были, возможно, другие ученые, которые знали столько же языков, сколько этот. Но обычно они раздавлены собственными накоплениями, и мы никогда не слышим, чтобы они чего-то достигли. Сэр Уильям Джонс не был одним из тех, кто «глубоко сведущ в книгах, но мелок в себе». Язык был его инструментом, но знание — его целью. Поэтому, когда он овладел санскритом и другими восточными языками, он перевел на английский не только «Шакунталу», но и гораздо более важную работу, «Законы Ману»; «почти единственная работа на санскрите, — говорит Макс Мюллер, — ранняя дата которой, приписанная ей сэром Уильямом Джонсом с самого начала, не была оспорена». Он также перевел с санскрита басни «Хитопадеши», отрывки из Вед и более короткие произведения. Он сформировал общество в Калькутте для изучения восточной литературы, был его первым президентом и внес многочисленные эссе, все ценные, в его периодическое издание «Азиатские исследования». Он написал грамматику персидского языка и перевел с персидского на французский историю Надир-шаха. С арабского он также перевел много произведений, и среди них семь поэм, подвешенных в храме в Мекке, которые по своим темам и стилю кажутся арабским предвосхищением Уолта Уитмена. Он написал на латыни Книгу комментариев к азиатской поэзии, на английском — несколько работ по магометанскому и гражданскому праву, с переводом греческих речей Исея. Как юрист, судья, исследователь естественной истории, его пыл к учебе был одинаково очевиден. Он представил Королевскому обществу в Лондоне большую коллекцию ценных восточных рукописей и оставил длинный список исследований на санскрите, которые должны были быть продолжены теми, кто придет после него. Его великодушная натура проявилась в его противодействии рабству и работорговле, а также в его открытой симпатии к Американской революции. Его переписка была обширной, включая такие имена, как Бенджамин Франклин, сэр Джозеф Бэнкс, лорд Монбоддо, Гиббон, Уоррен Гастингс, д-р Прайс, Эдмунд Берк и д-р Парр. Такого человека следует помнить, особенно всем, кто интересуется исследованиями, путь к которым он открыл, ибо он был тем, кто имел право говорить о себе, как он сказал в этих строках:—