«Десять великих религий: Очерк сравнительного богословия»

"Before thy mystic altar, heavenly truth,

I kneel in manhood, as I knelt in youth.

Thus let me kneel, till this dull form decay,

And life's last shade be brightened by thy ray,

Then shall my soul, now lost in clouds below,

Soar without bound, without consuming glow."

Со времен сэра Уильяма Джонса был достигнут огромный прогресс в изучении санскритской литературы, особенно за последние тридцать или сорок лет, с того времени, как братья Шлегель проложили путь в этой области. В настоящее время профессора санскрита есть во всех крупных европейских университетах, а в нашей стране есть по крайней мере один санскритолог самого высокого уровня — профессор Уильям Д. Уитни из Йеля. Система брахманизма, которая еще недавно была известна западным читателям лишь благодаря трудам Коулбрука, Уилкинса, Уилсона и немногих других, теперь стала доступна благодаря работам Лассена, Макса Мюллера, Бюрнуфа, Мьюра, Пикте, Боппа, Вебера, Виндишмана, Вивьен де Сен-Мартена и множества выдающихся авторов во Франции, Англии и Германии.

§ 2. Трудность этого исследования. Сложность системы. У индусов нет истории. Их ультраспиритуализм.

Но, несмотря на эту значительную помощь, брахманизм остается трудным для изучения. Его источник — не человек, а каста. Это не религия Конфуция, Зороастра или Мухаммеда, а религия брахманов. Мы называем ее брахманизмом, и ее невозможно проследить до какого-либо отдельного лица как ее основателя или восстановителя. В ней нет личностного начала. Это огромный мир идей, но ему недостает единства, которое придает жизнь человека, его воплощение и представитель.

Но что это за система? Насколько она обширна, насколько трудна для понимания! Столь огромна, столь сложна, столь полна противоречий, столь разнообразна и изменчива, что сама ее необъятность служит нам убежищем! Мы говорим: невозможно воздать должное такой системе, поэтому не требуйте этого от нас.

Индия с древнейших времен была страной тайн. С самых давних пор мы слышим об Индии как о самой густонаселенной стране мира, полной варварских богатств и странной мудрости. Она привлекала завоевателей и была захвачена армиями Семирамиды, Дария, Александра; Махмуда, Тамерлана и Надир-шаха; лорда Клайва и герцога Веллингтона. Эти завоеватели, от ассирийской царицы до британской торговой компании, разоряли и грабили Индию, но оставляли ее такой же непостижимой, неизменной и удивительной страной, какой она была прежде. Это та же самая земля, которую описывали солдаты Александра — земля пещерных храмов, высеченных в цельном порфире; одна из древнейших языческих религий мира; социальных различий, столь же незыблемых и постоянных, как сама земля; священного Ганга; идолов Джаганнатхи с их кровавым культом; земля слонов и тигров; рисовых полей и пальмовых рощ; сокровищниц, наполненных сундуками с золотом, грудами жемчуга, алмазов и благовоний. Но прежде всего это страна непостижимых систем верований, озадачивающих несообразностей и непримиримых противоречий.

У индусов есть священные книги глубокой древности и богатая литература, уходящая корнями в двадцать или тридцать столетий назад; однако нет ни истории, ни хронологии, ни летописей. У них есть философия, столь же острая, глубокая и духовная, как любая другая в мире, которая, тем не менее, гармонично сочетается с самыми грубыми суевериями. Вера, столь абстрактная, что она почти ускользает от понимания самого спекулятивного интеллекта, соединяется с представлением о том, что грех можно искупить омовением в Ганге или повторением текста Вед. С идеальным пантеизмом, напоминающим гегелевский, соединяется мнение, что Брахму и Шиву можно свергнуть с престола вселенной, если кто-то принесет в жертву достаточное количество диких лошадей. Отстранение от материи, отказ от всех чувственных удовольствий, истязание плоти считаются истинным путем к блаженству; и нигде в мире роскошь, распущенность и потакание своим аппетитам не доведены до такой степени. Каждое гражданское право и привилегия правителя и подданного закреплены в своде законов и корпусе юриспруденции, гораздо более древних, чем христианская эра, и являющихся предметом всеобщего почитания; но применение этих законов, как говорит Роде, основывается на произвольных решениях жрецов, а их исполнение — на воле государя. Поэтому государственное устройство Индии подобно дому без фундамента и без крыши. Принцип индуистской религии — не убивать червя, даже не наступать на травинку из страха причинить вред жизни; но мучения, жестокости и кровопролития, совершаемые индийскими тиранами, потрясли бы Нерона или Борджиа. Половина наиболее информированных авторов об Индии скажет вам, что брахманическая религия — это чистый монотеизм; другая половина столь же уверенно утверждает, что они поклоняются миллиону богов. Одни учат нас, что индусы — спиритуалисты и пантеисты; другие — что их идолопоклонство более грубое, чем у любого из ныне живущих народов.

Существует ли какой-либо способ примирить эти противоречия? Если мы не можем найти такого объяснения, то есть по крайней мере одна центральная точка, где мы можем расположиться; одна возвышенная позиция, с которой этот могучий лабиринт не покажется полностью лишенным плана. В Индии вся направленность мысли идеальна, вся религия — чистый спиритуализм. Крайний, односторонний идеализм — это центральная тенденция индуистского ума. Бог брахманизма — это разум, погруженный в покой глубокого созерцания. Добродетельный человек этой религии — тот, кто удаляется от злого мира в абстрактное мышление.

Ничто другое не объясняет индуистский характер так, как это. Будучи в высшей степени религиозным народом, они именно благодаря своему одностороннему спиритуализму и крайнему идеализму приходят ко всем своим несообразностям. У них нет истории и нет достоверной хронологии, ибо история принадлежит этому миру, а хронология — времени. Но этот мир и время для них совершенно неинтересны; Бог и вечность — это все во всем. Они истязают себя самоналоженными мучениями, ибо тело — великий враг спасения души, и они должны подавлять его аскетическими умерщвлениями. Но аскетизм здесь, как и везде, ведет к потаканию своим слабостям, поскольку одна крайность порождает другую. Поэтому в одной части Индии преданные раскачиваются на крюках в честь Шивы, подвешивают себя за ноги головой вниз над огнем, катаются на ложе из колючих терний, прыгают на кушетку, усеянную острыми ножами, прокалывают языки и утыкивают свои тела булавками и иглами, или, возможно, держат руки над головой, пока они не застынут в этом положении. Тем временем в других местах целые регионы предаются чувственным наслаждениям, а группы падших женщин связаны с различными храмами и посвящают свои доходы на поддержку их культа.

Подобно тому как односторонний спиритуализм проявляется в морали в двух формах — аскетизма и чувственности, так и в религии он проявляется в противоположном направлении — идеального пантеизма и грубого идолопоклонства. Спиритуализм сначала наполняет мир Богом, и это истинный и христианский взгляд на вещи. Но он делает еще один шаг, который заключается в отрицании всякого реального существования мира, и таким образом впадает в ложный пантеизм. Сначала он истинно утверждает: «Нет ничего без Бога». Затем он ложно утверждает: «Нет ничего, кроме Бога». Этот второй шаг был сделан в Индии посредством доктрины Майи, или Иллюзии. Майя означает обманчивые образы, которые принимает дух. Ибо нет ничего, кроме духа, который не создает и не является созданным, не действует и не страдает, который не может измениться и в который поглощаются все души, когда они освобождаются посредством медитации от веры в то, что они страдают или счастливы, что они могут испытывать удовольствие или боль. Следующий шаг — к политеизму. Ибо если Бог не создает и не разрушает, а лишь кажется создающим и разрушающим, то эти явления не объединены как действия одного Существа, а являются отдельными, независимыми феноменами. Когда вы устраняете личность из концепции Бога, как вы делаете это, устраняя волю, вы устраняете единство. Теперь, если творение — это иллюзия и творения нет, все же видимость творения — это факт. Но поскольку нет никакой субстанции, кроме духа, эта видимость должна иметь свою причину в духе, то есть является божественной видимостью, является Богом. Так и разрушение, таким же образом, является видимостью Бога, и воспроизводство — видимостью Бога, и любое другое явление в природе — проявлением Бога. Но поскольку единство воли и личности устранено, мы имеем не одного Бога, а множество богов — или политеизм.

Начав этот путь мысли, человеческий разум не мог следовать никаким иным курсом, кроме этого. Ультраспиритуализм должен стать пантеизмом, а пантеизм должен перейти в политеизм. В Индии это не теория, а история. Мы находим бок о бок спиритуализм, который отрицает существование чего-либо, кроме неподвижного духа или Брахмана, и политеизм, который верит и поклоняется Брахме-Творцу, Шиве-Разрушителю, Вишну-Хранителю, Индре — богу небес, Шакти или энергиям богов, Кришне — индуистскому Аполлону, Дурге и множеству других, бесчисленных, как изменения и явления вещей.

Но такая система неизбежно должна привести и к идолопоклонству. В человеческом уме есть склонность к поклонению, и люди должны чему-то поклоняться. Но они верят в одно Существо, абсолютный Дух, верховного и единственного Бога — Парабрахмана; Ему они не могут поклоняться, ибо Он буквально неведомый Бог. У Него нет качеств, нет атрибутов, нет деятельности. Он не является объектом надежды, страха, любви или отвращения. Поскольку во вселенной нет ничего, кроме духа и иллюзорных явлений, а они не могут поклоняться духу, потому что он абсолютно неизвестен, они должны поклоняться этим явлениям, которые в любом случае являются божественными явлениями и которые обладают некоторыми чертами, качествами, характером; являются объектами надежды и страха. Но они не могут поклоняться им как явлениям, они должны поклоняться им как личностям. Но если они обладают внутренней личностью или душой, они становятся реальными существами, а также существами, независимыми от Брахмана, чьими явлениями они являются. Поэтому они должны иметь внешнюю личность; иными словами, тело, форму, эмблематическую и характерную; то есть они становятся идолами.

Соответственно, идолопоклонство в Индии повсеместно. Самые ужасные и гротескные изображения высечены в камне гротов, стоят в виде грубых, похожих на глыбы статуй в храме или грубо нарисованы на стенах. Фигуры людей с головами слонов или других животных, или с шестью или семью человеческими головами — иногда растущими пирамидой, одна из другой, иногда с шестью руками, выходящими из одного плеча — жуткие и нескладные монстры, не похожие ни на что в природе, но слишком гротескные для символов — таковы объекты индуистского поклонения.

§ 3. Помощь сравнительной филологии. Арии в Центральной Азии.

Мы видели, насколько безнадежной казалась задача получения каких-либо определенных сведений об индуистской хронологии или истории. Для древних египтян события были настолько важны, что самые тривиальные случаи повседневной жизни записывались на камне, и нетленные записи страны, покрывающие гробницы и обелиски, терпеливо ждали долгие века, пока не придет их дешифровщик, чтобы прочитать их. Для индусов, с другой стороны, все события были одинаково неважны. Будучи самым неисторичным народом на земле, они больше заботились о тонкостях грамматики или метафизики, чем обо всем своем прошлом. Единственная дата, которая возникла из этой смутной древности, — это дата Чандрагупты, современника Александра, называемого греческими историками Сандрокоттом. Он стал царем в 315 г. до н.э., и поскольку к моменту его воцарения Будда (согласно индуистскому утверждению) умер сто шестьдесят два года назад, Будда мог умереть в 477 г. до н.э. Таким образом, мы можем перенести одну-единственную дату из греческой истории в историю Индии. Это все.

Но внезапно свет проливается на нас с неожиданной стороны. В то время как мы не можем узнать ничего об истории Индии из ее литературы, и ничего из ее надписей или резных храмов, язык приходит нам на помощь. Мимолетные и воздушные звуки, которые кажутся столь преходящими и изменчивыми, оказываются более долговечными памятниками, чем медь или гранит. Изучение санскритского языка поведало нам долгую историю о происхождении индусов. Оно исправило этнологию Блуменбаха, научило нас, кто были предки народов Европы, и дало нам информацию о том, что одна великая семья, индоевропейская, проделала большую часть работы в мире. Оно показывает нам, что эта семья состоит из семи рас — индусов, персов, греков, римлян, которые все эмигрировали на юг из первоначальной прародины; и кельтов, тевтонцев и славян, которые вошли в Европу с северной стороны Кавказа и Каспийского моря. Это было достигнуто новой наукой — сравнительной филологией. Сравнение языков сделало слишком очевидным, чтобы сомневаться в том, что эти семь рас были изначально одной; что они должны были эмигрировать из региона Центральной Азии, к востоку от Каспия и к северо-западу от Индии; что они были изначально пастушеской расой и постепенно меняли свои привычки, спускаясь с тех великих равнин в долины Инда и Евфрата. В этих семи лингвистических семьях корни самых обычных имен одинаковы; грамматические конструкции также одинаковы; так что ни один ученый, занимавшийся этим предметом, не может сомневаться, что семь языков — все дочери одного общего праязыка.

Продолжая изучение предмета далее, удалось с немалой уверенностью предположить, каково было состояние семейной жизни в этой великой расе Центральной Азии до ее рассеяния. Первоначальный корень получил название арийский. Это обозначение встречается у Ману (II. 22), который говорит: «Насколько до восточного и западного океанов, между двумя горами, лежит земля, которую мудрецы назвали Арьяварта, или населенная благородными людьми». Народ Ирана получает это же название в Зенд-Авесте с тем же значением «благородный». Геродот свидетельствует, что мидийцев раньше называли Ἄριοι (Herod. VII. 61). Страбон упоминает, что во времена Александра весь регион вокруг Инда назывался Ариана. В современную эпоху слово «Иран» для Персии и «Эрин» для Ирландии являются возможными воспоминаниями об изначальном семейном названии.

Арии, задолго до эпохи Вед или Зенд-Авесты, жили как пастушеский народ на великих равнинах к востоку от Каспийского моря. Каково было их состояние в ту эпоху, выводится следующим методом: если обнаруживается, что название какого-либо факта одинаково в двух или более из семи племенных языков этой группы, очевидно, что название было дано ему до того, как они разделились. Ибо нет причин полагать, что два народа, живущие далеко друг от друга, независимо выбрали бы одно и то же слово для одного и того же объекта. Например, поскольку мы находим, что «дом» на санскрите — Damn и Dam; в зендском — Demana; в греческом — Δόμος; в латинском — Domus; в ирландском — Dahm; в славянском — Domu (от корня которого происходит также наше английское слово Domestic), мы можем быть почти уверены, что первоначальные арии жили в домах. Когда мы узнаем, что «лодка» на санскрите была Nau или nauka; в персидском — Naw, nawah; в греческом — Ναῦς; в латинском — Navis; в древнеирландском — Noi или nai; в древнегерманском — Nawa или nawi; и в польском — Nawa, мы не можем сомневаться, что они знали кое-что о том, что мы называем по-английски Nautical affairs, или навигацией. Но поскольку слова, обозначающие мачты, паруса, реи и т.д., полностью отличаются друг от друга во всех этих лингвистических семьях, разумно предположить, что арии до своего рассеяния передвигались только на лодках, с веслами, по рекам своей земли, Оксу и Яксарту, и нигде не плавали по морю.

Следуя этому методу, мы видим, что можем задать почти любой вопрос о состоянии ариев и получить ответ с помощью сравнительной филологии.

Были ли они пастушеским народом? Само слово «пастушеский» (pastoral) дает нам ответ. Ибо «Pa» на санскрите означает «смотреть», «охранять», как люди охраняют скот — от чего во всех арийских языках произошло целое семейство слов.

Результаты этого метода исследования, насколько они представлены Пикте, таковы. Около 3000 лет до н.э. арии, еще не разделенные на индусов, персов, кельтов, латинян, греков, тевтонцев и славян, жили в Центральной Азии, в регионе, центром которого была Бактрия. Здесь они должны были оставаться достаточно долго, чтобы развить свой замечательный язык, праязык тех, которые мы знаем. Они были по существу пастушеским, но не кочевым народом, имевшим постоянные дома. У них были волы, лошади, овцы, козы, свиньи и домашняя птица. Стада коров паслись на пастбищах, каждое — собственность общины, и каждое — с группой конюшен в центре. Дочери дома были доярками; пищей были в основном продукты молочного животноводства и мясо скота. Корова, однако, была самым важным животным и дала свое имя многим растениям, и даже облакам и звездам, в которых люди видели небесные стада, проходящие по небосводу над ними.

Но арии не были исключительно пастушеским народом; у них, безусловно, был ячмень, а возможно, и другие злаки до их рассеяния. Они владели плугом, мельницей для помола зерна; у них были топор, молоток, бурав. Арии были знакомы с несколькими металлами, среди которых были золото, серебро, медь, олово. Они знали, как прясть и ткать в некоторой степени; они были знакомы с гончарным делом. Как строились их дома, мы не знаем, но в них были двери, окна и камины. У них были плащи или накидки, они варили и жарили мясо и, безусловно, употребляли суп. У них были копья, мечи, лук и стрелы, щиты, но не доспехи. У них была семейная жизнь, некоторые простые законы, игры, танцы и духовые инструменты. У них была десятичная система счисления, и их год состоял из трехсот шестидесяти дней. Они поклонялись небу, земле, солнцу, огню, воде, ветру; но есть также ясные следы более раннего монотеизма, из которого произошло это поклонение природе.

§ 4. Арии в Индии. Местные расы. Ведийская эпоха. Теология Вед.

Сравнительная филология доводит нас до этого момента, а следующий шаг вперед приводит нас к Ведам, старейшим произведениям индуистской литературы, но по крайней мере на тысячу или полторы тысячи лет более поздним, чем времена, которые мы описывали. Арии разделились, и индусы теперь в Индии. Это одиннадцать веков до времени Александра. Они занимают регион между Пенджабом и Гангом, и здесь был совершен переход ариев от воинственных пастухов к земледельцам и строителям городов.

Последние гимны Вед были написаны (говорит Сен-Мартен), когда они прибыли от Инда к Гангу и строили свой старейший город в месте слияния этой реки с Джамной. Их цвет лица был тогда белым, и они называют расу, которую они покорили и которая впоследствии стала шудрами, или низшей кастой, черными. Главными богами ведийской эпохи были Индра, Варуна, Агни, Савитар, Сома. Первый был богом атмосферы; второй — Океана света, или Неба; третий — Огня; четвертый — Солнца; и пятый — Луны. Яма был богом смерти. Все силы природы были по очереди олицетворены — как земля, пища, вино, месяцы, времена года, день, ночь и заря. Среди всех этих божеств Индра и Агни были главными. Но за этим зарождающимся политеизмом скрывается первоначальный монотеизм — ибо каждый из этих богов по очереди становится Верховным Существом. Вселенское Божество, кажется, становится явным, сначала в одной форме природы, а затем в другой. Таково мнение Коулбрука, который говорит, что «древняя индуистская религия признает только одного Бога, еще не достаточно отделяя творение от Творца». А Макс Мюллер говорит: «Гимны прославляют Варуну, Индру, Агни и т.д., и каждый по очереди называется верховным. Вся мифология текуча. Силы природы становятся моральными существами».

Макс Мюллер добавляет: «Было бы легко найти в многочисленных гимнах Вед отрывки, в которых почти каждый отдельный бог представлен как верховный и абсолютный. Агни называют «Правителем Вселенной»; Индра прославляется как Сильнейший бог, и в одном гимне сказано: «Индра сильнее всех». О Соме сказано, что «он побеждает каждого».

Но более ясные следы монотеизма можно найти в Ведах. В одном гимне Ригведы сказано: «Они называют его Индра, Митра, Варуна, Агни; тогда он — прекраснокрылый небесный Гарутман; то, что есть Единое, мудрецы называют многими именами; они называют его Агни, Яма, Матаришван».

Ничто, однако, не даст нам столь хорошего представления о характере этих ведийских гимнов, как сами гимны. Поэтому я выбираю несколько наиболее ярких из тех, что были переведены Коулбруком, Уилсоном, М. Мюллером, Э. Бюмоном и другими.

В следующем отрывке из одной из старейших Вед единство Бога кажется выраженным очень ясно.

РИГВЕДА, X. 121.

«В начале возник Источник золотого света. Он был единственным рожденным Господом всего сущего. Он утвердил землю и это небо. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Тот, кто дает жизнь. Тот, кто дает силу; чьего благословения желают все светлые боги; чья тень — бессмертие, чья тень — смерть. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Тот, кто своей силой является единственным царем дышащего и пробуждающегося мира. Тот, кто управляет всем, человеком и зверем. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Тот, чью мощь провозглашают эти снежные горы, чью мощь провозглашает море с далекой рекой. Тот, чьи эти области, словно его две руки. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Тот, благодаря кому небо светло, а земля тверда. Тот, благодаря кому было утверждено небо; более того, высочайшее небо. Тот, кто измерил свет в воздухе. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Тот, на кого небо и земля, твердо стоящие по его воле, взирают, внутренне трепеща. Тот, над кем сияет восходящее солнце. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Где бы ни шли могучие водяные облака, где они поместили семя и зажгли огонь, оттуда возник Тот, кто есть единственная жизнь светлых богов. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Тот, кто своей мощью взирал даже на водяные облака, облака, которые давали силу и зажигали жертву; Тот, кто есть Бог превыше всех богов. Кто есть Бог, которому мы принесем нашу жертву?

«Да не погубит он нас — он, творец земли, — или он, праведный, который создал небо; он, который также создал светлые и могучие воды. Кто есть Бог, которому мы принесем наши жертвы?»

Самый старый и наиболее яркий рассказ о творении находится в одиннадцатой главе десятой книги Ригведы. Коулбрук, Макс Мюллер, Мьюр и Гольдштюкер — все они дают перевод этого замечательного гимна и говорят о нем с восхищением. Мы берем перевод Коулбрука, измененный переводом Мьюра:—

«Тогда не было ни сущего, ни не-сущего; ни мира, ни неба, ни чего-либо над ним; ничего нигде, вовлекающего или вовлеченного; ни воды глубокой и опасной. Смерти не было, а следовательно, ни бессмертия, ни различия дня или ночи. Но ТО ЕДИНОЕ дышало спокойно в одиночестве с Природой, той, что поддерживается внутри него. Кроме Него, ничего не существовало [что] с тех пор [было]. Тьма была; [ибо] эта вселенная была окутана тьмой и была неразличимыми водами; но та масса, которая была покрыта оболочкой, была [в конце концов] произведена силой созерцания. Первое желание сформировалось в его уме; и это стало первоначальным продуктивным семенем; которое мудрецы, распознавая его интеллектом в своих сердцах, отличают как связь не-сущего с сущим.

«Расширился ли светящийся луч этих [творческих актов] посередине, или выше, или ниже? Эта продуктивная энергия стала провидением [или разумными душами] и материей [или элементами]; Природа, которая поддерживается внутри, была низшей; а тот, кто поддерживает, был выше.

«Кто знает точно, и кто провозгласит в этом мире, откуда и почему произошло это творение? Боги последуют за производством этого мира: тогда кто может знать, откуда оно произошло, или откуда возник этот разнообразный мир, или поддерживает ли он [себя] или нет? Тот, кто в высочайшем небе является правителем этой вселенной — он знает, или не знает».

Если бы следующий гимн, говорит Мюллер, был обращен только к Всевышнему, с пропуском слова «Варуна», он не смутил бы нас в христианской литургии:—

1. «Да не войду я еще, о Варуна, в дом глиняный; помилуй, всемогущий, помилуй.

2. «Если я иду, дрожа, как облако, гонимое ветром, помилуй, всемогущий, помилуй!

3. «Из-за недостатка сил, ты, сильный и светлый бог, я пошел не к тому берегу; помилуй, всемогущий, помилуй!

4. «Жажда напала на молящегося, хотя он стоял посреди вод; помилуй, всемогущий, помилуй!

5. «Всякий раз, когда мы, люди, о Варуна, совершаем проступок перед небесным воинством; всякий раз, когда мы нарушаем твой закон по неразумию; помилуй, всемогущий, помилуй!»

Из большого числа гимнов, обращенных к Индре, Мюллер выбирает один, который приписывается Васиштхе.

1. «Пусть никто, даже те, кто поклоняется тебе, не задерживает тебя вдали от нас! Даже издалека приходи на наш пир! Или, если ты здесь, выслушай нас!

2. «Ибо те, кто здесь возносит молитвы тебе, сидят вместе у возлияния, как мухи вокруг меда. Почитатели, жаждущие богатства, возложили свое желание на Индру, как мы ставим ногу на колесницу.

3. «Желая богатства, я взываю к тому, кто держит удар молнии своей рукой и кто является хорошим дарителем, подобно тому как сын взывает к отцу.

4. «Эти возлияния Сомы, смешанные с молоком, были приготовлены для Индры: ты, вооруженный молнией, приходи со скакунами, чтобы испить их для своего удовольствия; приходи в дом!

5. «Пусть он услышит нас, ибо у него есть уши, чтобы слышать. Его просят о богатстве; пренебрежет ли он нашими молитвами? Он мог бы скоро дать сотни и тысячи — никто не мог бы остановить его, если он желает дать».

13. «Составь для священных богов гимн, который не мал, который хорошо сложен и прекрасен! Многие ловушки проходят мимо того, кто пребывает с Индрой через свою жертву.

14. «Какой смертный осмелится напасть на того, кто богат тобой? Через веру в тебя, о могучий, сильный обретает добычу в день битвы».

17. «Ты хорошо известен как благодетель каждого, какие бы битвы ни были. Каждый из этих царей земли взывает к твоему имени, когда желает помощи.

18. «Если бы я был господином того, что имеешь ты, я бы поддержал священного барда, ты, расточитель богатства, я бы не оставил его в нищете.

19. «Я бы награждал богатством изо дня в день того, кто возвеличивает; я бы награждал его, кем бы он ни был. У нас нет другого друга, кроме тебя, нет другого счастья, нет другого отца, о могучий!»

22. «Мы взываем к тебе, о герой, как коровы, которых не доили; мы славим тебя как правителя всего, что движется, о Индра, как правителя всего, что неподвижно.

23. «Нет никого подобного тебе на небе и на земле; он не рожден и не будет рожден. О могучий Индра, мы взываем к тебе, когда идем сражаться за коров и лошадей».

«В этом гимне, — говорит Мюллер, — Индра ясно мыслится как Верховный Бог, и мы едва ли можем понять, как народ, который сформировал столь возвышенное понятие о Божестве и воплотил его в лице Индры, мог при той же жертве призывать других богов с равной хвалой. Когда поэт обращается к Агни, владыке огня, о нем говорят как о первом боге, не уступающем даже Индре. Пока призывают Агни, Индра забыт; между ними нет конкуренции, как нет и соперничества между ними и другими богами. Это важнейшая черта религии Вед, которая никогда не принималась во внимание теми, кто писал об истории древнего политеизма».

«Любопытно, — говорит Мюллер, — наблюдать почти незаметный переход, посредством которого явления природы, отраженные в уме поэта, принимают характер божественных существ. Заря часто описывается в Ведах так, как ее мог бы описать современный поэт. Она — друг людей, она улыбается, как молодая жена, она — дочь неба». «Но переход от devî, светлой, к devî, богине, так легок; дочь неба так легко принимает ту же личность, которая дана небу, Дьяусу, ее отцу, что мы можем только догадываться, говорит ли поэт в каждом отрывке о светлом явлении или о светлой богине; о природном видении или о видимом божестве. Следующий гимн Васиштхи послужит примером:—

«Она сияет над нами, как молодая жена, побуждая каждое живое существо идти к своей работе. Огонь должен был быть разведен людьми; она принесла свет, сокрушив тьму.

«Она поднялась, распространяясь далеко и широко, и двигаясь к каждому. Она росла в яркости, надевая свое блестящее одеяние. Мать коров (утренних облаков), предводительница дней, она сияла золотистым цветом, прекрасная для взора.

«Она, счастливая, которая приносит око бога, которая ведет белого и прекрасного скакуна (солнца), Заря была видна, открытая своими лучами; с блестящими сокровищами она следует за каждым.

«Ты, которая являешься благословением там, где ты близка, прогони далеко недружелюбных; сделай пастбища широкими, дай нам безопасность! Удали ненавистников, принеси сокровища! Умножь богатство для почитателя, ты, могучая Заря.

«Сияй для нас своими лучшими лучами, ты, светлая Заря, ты, которая продлеваешь нашу жизнь, ты, любовь всех, кто дает нам пищу, кто дает нам богатство в коровах, лошадях и колесницах.

«Ты, дочь неба, ты, высокородная Заря, которую Васиштхи возвеличивают песнями, дай нам богатства высокие и широкие: все вы, боги, защищайте нас всегда своими благословениями!»

«Этот гимн, обращенный к Заре, является хорошим образцом первоначальной простой поэзии Вед. Он не имеет отношения к какой-либо особой жертве, он не содержит никаких технических выражений, его едва ли можно назвать гимном в нашем смысле слова. Это просто стихотворение, выражающее без всяких усилий, без всякой демонстрации надуманных мыслей или блестящих образов чувства человека, который наблюдал приближение Зари со смешанным чувством восторга и благоговения и который был побужден выразить то, что он чувствовал, в размеренной речи».

«Но в этих примитивных напевах есть очарование, обнаруживаемое ни в каком другом классе поэзии. Каждое слово сохраняет что-то от своего радикального значения, каждый эпитет говорит, каждая мысль, несмотря на самые запутанные и резкие выражения, является, если мы однажды распутаем ее, истинной, правильной и полной».

Ведийская литература делится Мюллером на четыре периода, а именно: Чхандас, Мантра, Брахмана и Сутры. Период Чхандас содержит старейшие гимны старейшей, или Ригведы. К периоду Мантр относятся более поздние гимны той же Веды. Но самые современные из них старше Брахман. Брахманы содержат теологию; более старые Мантры — литургические. Мюллер говорит, что Брахманы, хотя и очень древние, полны педантизма, поверхностного и безвкусного высокопарного красноречия и жреческого самомнения. Следующими за ними по времени являются Упанишады. Они философские и являются почти единственной частью Вед, которую читают в настоящее время. Считается, что они содержат высший авторитет для различных философских систем, о которых мы будем говорить позже. Их авторы неизвестны. Более современными, чем они, являются Сутры. Слово «Сутра» означает «нить», и они состоят из нити коротких предложений. Краткость — цель этого стиля, и каждое учение сведено к скелету. Многочисленные сохранившиеся Сутры содержат дистиллированную сущность всех знаний, которые брахманы собрали за столетия медитации. Они относятся к не-откровенной литературе, в отличие от литературы откровенной — различие, сделанное брахманами до времени Будды. Во время буддийской полемики признавалось, что Сутры имеют человеческое происхождение и, следовательно, являются недавними произведениями. Различие между Сутрами и Брахманами очень заметно, последние являются откровенными. Брахманы были составлены брахманами и для брахманов и представлены в трех сборниках. Веданги являются промежуточными между ведийской и не-ведийской литературой. Панини, грамматик Индии, как говорили, был современником царя Нанды, который был преемником Чандрагупты, современника Александра, и, следовательно, жил во второй половине четвертого века до нашей эры. Даты в индийской литературе настолько ненадежны, говорит Макс Мюллер, что подтверждение в пределах столетия или двух не следует презирать. Теперь грамматик Катьяяна завершил и исправил грамматику Панини, а Патанджали написал огромный комментарий к ним обоим, который стал настолько знаменитым, что был импортирован по королевскому указу в Кашмир в первой половине первого века нашей эры. Мюллер считает, что границы периода Сутр простираются от 600 г. до н.э. до 200 г. до н.э. Буддизм до Ашоки был лишь модифицированным брахманизмом. Основой индийской хронологии является дата Чандрагупты. Все даты до его времени являются лишь гипотетическими. Несколько классических авторов говорят о нем как об основателе империи на Ганге вскоре после вторжения Александра. Он был дедом Ашоки. Индийские традиции ссылаются на этого царя.

Возвращаясь к периоду Брахман, мы замечаем, что между Сутрами и Брахманами находятся Араньяки, которые являются книгами, написанными для отшельников. Частью их являются упомянутые ранее Упанишады. Они предполагают существование Брахман.

Раммохан Рой был удивлен, что доктор Розен счел стоящим делом опубликовать гимны Вед, и считал Упанишады единственными ведийскими книгами, которые стоит читать. Они говорят о божественном Я, о Вечном Слове на небесах, из которого произошли гимны. Божественное Я, говорят они, не может быть постигнуто традицией, разумом или откровением, а только тем, кого он сам постигает. В начале было только Я. Атман — это Я во всех наших «я» — Божественное Я, скрытое своими собственными качествами. Это Я они иногда называют Неразвитым, а иногда Не-Сущим. Существует десять старых Упанишад, все из которых были опубликованы. Анкетиль-Дюперрон перевел пятьдесят на латынь с персидского.

Брахманы очень многочисленны. Мюллер приводит истории из них и легенды. Они относятся к жертвоприношениям, к истории о потопе и другим легендам. Они заменили эти легенды простой поэзией древних Вед. Они должны были охватывать по крайней мере двести лет и содержали длинные списки учителей.

Мюллер предполагает, что письменность была неизвестна, когда была составлена Ригведа. Тысяча десять гимнов Вед не содержат упоминания о письме или книгах, так же как и гомеровские поэмы. Нет упоминания о письме в течение всего периода Брахман, и даже в течение периода Сутр. Это кажется нам невероятным, говорит Мюллер, только потому, что наша память систематически ослаблялась газетами и тому подобным в течение многих поколений. Делом каждого брахмана было выучить наизусть Веды в течение двенадцати лет своей студенческой жизни. Гуру, или учитель, произносит группу слов, а ученики повторяют за ним. После того как было введено письмо, брахманам было строго запрещено читать Веды или записывать их. Цезарь говорит то же самое о друидах. Даже Панини никогда не упоминает письменные слова или буквы. Ни одно из обычных современных слов для книги, бумаги, чернил или письма не было найдено ни в одном древнем санскритском произведении. Нет таких слов, как volumen, том; liber, или внутренняя кора дерева; byblos, внутренняя кора папируса; или книга, то есть буковая древесина. Но Будда научился писать, как мы находим в книге, переведенной на китайский язык в 76 г. н.э. В этой книге Будда наставляет своего учителя; как в «Евангелии детства» Иисус объясняет своему учителю значение еврейского алфавита. Так и Будда называет своему учителю названия шестидесяти четырех алфавитов. Первая достоверная надпись в Индии имеет буддийское происхождение и относится к третьему веку до нашей эры.

В древнейший ведийский период язык стал полным. В Ведах нет развивающегося языка.

Что касается возраста этих ведийских писаний, мы процитируем слова Макса Мюллера в заключении его замечательной работы по «Истории древней санскритской литературы», из которой была взята большая часть этого раздела:—

«Востоковедов часто подозревают в желании сделать литературу восточных народов более древней, чем она есть. Что касается меня, я могу искренне сказать, что ничто не было бы для меня более желанным открытием, ничто не устранило бы так много сомнений и трудностей, как некоторые предположения о том, каким образом некоторые из ведийских гимнов могли быть добавлены к первоначальному сборнику в периоды Брахман или Сутр, или, если возможно, писателями наших рукописей, большинство из которых не старше пятнадцатого века. Но эти рукописи, хотя и столь современные, проверяются Анукрамани. Каждый гимн, который стоит в наших рукописях, подсчитан в Индексе Шаунаки, который предшествует вторжению Александра. Сутры, относящиеся к тому же периоду, что и Шаунака, доказывают предыдущее существование каждой главы Брахман; и я сомневаюсь, что есть хоть один гимн в Самхите Ригведы, который нельзя было бы проверить каким-либо отрывком из Брахман и Сутр. Хронологические пределы, отведенные периодам Сутр и Брахман, покажутся большинству санскритологов скорее слишком узкими, чем слишком широкими, и если мы отведем лишь двести лет периоду Мантр, с 800 по 1000 г. до н.э., и такое же количество лет периоду Чхандас, с 1000 по 1200 г. до н.э., мы можем сделать это только при допущении, что в ранние периоды истории рост человеческого разума был более бурным, чем в более поздние времена, и что слои мысли формировались менее медленно в первичные, чем в третичные эпохи мира».

Ведийская эпоха, согласно Мюллеру, будет тогда выглядеть следующим образом:—

Sûtra period, from B.C. 200 to B.C. 600. Brâhmana period, " " 600 " 800. Mantra period, " " 800 " 1000. Chhandas period, " " 1000 " 1200.

Доктор Хауг, высокий авторитет, считает, что ведийский период простирается с 1200 г. до н.э. по 2000 г. до н.э., а самые старые гимны были составлены в 2400 г. до н.э.

Главным божеством в старейших Ведах является Индра, бог воздуха. В греческом он становится Зевсом; в латинском — Юпитером. Гимны Индре не похожи на некоторые псалмы Ветхого Завета. Индру призывают как древнейшего бога, которому поклонялись Отцы. Следующим за Индрой идет Агни, огонь, происходящий от корня Ag, что означает «двигаться». Огню поклоняются как принципу движения на земле, так же как Индра был движущей силой наверху. Поклоняются не только огню, но и формам пламени и всему, что к нему относится. Вся природа называется Адити, чьи дети называются Адитьями. М. Мори цитирует эти слова Готамы: «Адити — это небо; Адити — это воздух; Адити — это мать, отец и сын; Адити — это все боги и пять рас; Адити — это все, что рождено и будет рождено; короче говоря, небеса и земля, небеса — отец, а земля — мать всех вещей». Это напоминает греческих Зевса-патера и Гею-матерь. Варуна — это свод неба. Митра часто ассоциируется с Варуной в ведийских гимнах. Митра — это солнце, освещающее день, в то время как Варуна был солнцем с неясным лицом, возвращающимся в темноте с запада на восток, чтобы снова взять свой светящийся диск. От Митры, по-видимому, происходит персидский Митра. В Ведах нет призывов к звездам. Но Аврора, или Заря, является объектом великого восхищения; также Ашвины, или боги-близнецы, которые в Греции становятся Диоскурами. Бог бурь — Рудра, которого некоторые авторы считают тем же, что и Шива. Однако два враждебных культа Вишну и Шивы не появляются до тех пор, пока не пройдет много времени после этого. Вишну часто появляется в Ведах, и о его трех шагах часто говорят. Эти шаги измеряют небеса. Но его настоящее поклонение пришло гораздо позже.

Религия Вед состояла из од и гимнов, религия поклонения через простое обожание. Иногда возносились молитвы о земных благах, иногда совершались простые жертвоприношения и возлияния. Человеческие жертвоприношения, если они когда-либо и существовали, почти не оставили после себя следов, разве что в типическом обряде, описанном в одной из Вед.

§ 5. Второй период. Законы Ману. Брахманическая эпоха.

Брахманизм начинается спустя долгое время после эпохи старших Вед. Его учебником являются Законы Ману. Вишну и Шива еще не известны. Первый упоминается один раз, второй — ни разу. Автор знает только три Веды. Атхарва-Веда появилась позже. Но поскольку Шива упоминается в древнейших буддийских текстах, из этого следует, что законы Ману древнее их. Во времена Ману арии все еще живут в долине Ганга. Кастовая система уже полностью функционирует, а авторитет брахмана возведен в высшую степень. Инд и Пенджаб не упоминаются; все это забыто. Этот труд не мог быть написан позже 700 г. до н. э. или раньше 1200 г. до н. э. Вероятно, он был написан около 900 или 1000 г. до н. э. С этой точкой зрения согласны Вильсон, Лассен, Макс Мюллер и Сен-Мартен. Верховным божеством теперь является Брахма, а жертвоприношение по-прежнему остается актом, посредством которого человек вступает в связь с небесами. Сожжение вдов в Ману не упоминается, но оно появляется в «Махабхарате», одном из великих эпосов, который, следовательно, является более поздним.

В регионе Сарасвати, священной реки, которая ранее впадала в Инд, а ныне теряется в пустыне, арийская раса Индии превратилась из кочевников в оседлое сообщество. Там они получили свои законы, и там были воздвигнуты их первые города. Там были основаны Солнечная и Лунная монархии.

Ману Вед и Ману брахманов — это совершенно разные лица. Первый в Ведах называется отцом человечества. Он также спасается от потопа, построив корабль, что ему советует сделать рыба. Он сохраняет рыбу, которая вырастает до огромных размеров, и когда приходит потоп, она служит буксиром, чтобы дотащить корабль Ману до горы. Этот рассказ содержится в одной из Брахман.

Имя Ману, по-видимому, впоследствии было дано брахманами автору их кодекса. Сейчас мы приведем несколько отрывков из этого весьма интересного тома, слегка сокращенных, из перевода сэра Уильяма Джонса. Из первой книги, о Творении:—

«Вселенная существовала во тьме, невоспринимаемая, неопределимая, непостижимая и нераскрытая; словно погруженная в сон».

«Затем самосущая сила, сама нераскрытая, но делающая мир различимым, с пятью элементами и другими принципами, явилась в неувядаемой славе, рассеивая мрак».

«Тот, кого может постичь лишь разум, чья сущность ускользает от внешних органов чувств, у кого нет видимых частей, кто существует от вечности, — даже он, душа всех существ, воссиял в своем облике».

«Пожелав произвести различные существа из своей собственной божественной субстанции, он сначала мыслью создал воды и поместил в них производящее семя».

«Семя стало яйцом, ярким, как золото, пылающим, подобно светилу с тысячью лучей, и в этом яйце он родился сам, в форме Брахмы, великого праотца всех духов».

«Воды называются Нара, потому что они были порождением Нары, или духа Божьего; и отсюда они были его первым аяна, или местом движения; поэтому он именуется Нараяна, или движущийся по водам».

«В этом яйце великая сила пребывала в бездействии целый год творца, по истечении которого он одной лишь своей мыслью заставил яйцо разделиться надвое».

«И из двух его частей он сотворил небо вверху и землю внизу; посредине он поместил тонкий эфир, восемь сторон света и постоянное вместилище вод».

«Из верховной души он извлек разум, существующий субстанциально, хотя и не воспринимаемый чувствами, нематериальный; и прежде разума, или рассудочной способности, он произвел сознание, внутреннего наставника, правителя».

«И прежде них обоих он произвел великий принцип души, или первое расширение божественной идеи; и все жизненные формы, наделенные тремя качествами благости, страсти и тьмы, и пятью восприятиями чувств, и пятью органами чувств».

«Таким образом, сразу же наполнив эманациями от Верховного Духа мельчайшие частицы неизменных принципов, обладающих огромной силой действия, сознание и пять восприятий, он создал все творения».

«Оттуда происходят великие элементы, наделенные особыми силами, и разум с бесконечно тонкими операциями, нетленная причина всех видимых форм».

«Эта вселенная, следовательно, скомпонована из мельчайших частей тех семи божественных и активных принципов: великой души, или первой эманации, сознания и пяти восприятий; изменчивая вселенная из неизменных идей».

«Из сотворенных вещей наиболее превосходны те, что одушевлены; из одушевленных — те, что существуют благодаря разуму; из разумных — человечество; а из людей — жреческое сословие».

«Из жрецов — те, кто выдается ученостью; из ученых — те, кто знает свой долг; из знающих его — те, кто исполняет его добродетельно; а из добродетельных — те, кто ищет блаженства через совершенное знание священного учения».

«Само рождение брахманов есть постоянное воплощение Дхармы, Бога справедливости; ибо брахман рожден, чтобы содействовать справедливости и достичь высшего счастья».

«Когда брахман появляется на свет, он рождается выше мира, будучи главой всех существ, назначенным охранять сокровищницу обязанностей, религиозных и гражданских».

«Брахман, который изучает эту книгу, совершив священные обряды, навсегда свободен от греха в мыслях, в словах и в делах».

«Он дарует чистоту своей живущей семье, своим предкам и своим потомкам до седьмого колена, и только он один достоин владеть всей этой землей».

Следующие отрывки взяты из Книги II, «Об образовании и жречестве»:—

«Себялюбие не является похвальным мотивом, однако свободу от себялюбия не найти в этом мире: на себялюбии основано изучение Писания и практика действий, рекомендованных в нем».

«Страстное желание действовать имеет свой корень в ожидании некоторой выгоды; и с таким ожиданием совершаются жертвоприношения; известно, что правила религиозного аскетизма и воздержания от грехов возникают из надежды на вознаграждение».

«Ни один поступок здесь, внизу, по-видимому, никогда не совершается человеком, свободным от себялюбия; что бы он ни совершил, это делается из желания награды».

«Тот, кто упорствовал бы в исполнении этих обязанностей без всякого расчета на их плоды, достиг бы в будущем состояния бессмертных и даже в этой жизни наслаждался бы всеми добродетельными удовольствиями, какие только могло бы подсказать его воображение».

«Наиболее превосходный из трех классов, будучи опоясан жертвенной нитью, должен просить пищу с почтительным словом Dhavati в начале фразы; те из второго класса — с этим словом в середине; а те из третьего — с этим словом в конце».

«Пусть он сначала просит пищу у своей матери, или у своей сестры, или у родной сестры своей матери; затем у какой-нибудь другой женщины, которая не опозорит его».

«Собрав столько желаемой пищи, сколько ему нужно, и представив ее без лукавства своему наставнику, пусть он съест немного, будучи должным образом очищенным, лицом на восток».

«Если он ищет долгой жизни, он должен есть лицом на восток; если процветания — на запад; если истины и ее награды — на север».

«Когда ученик собирается читать Веду, он должен совершить омовение, как предписывает закон, лицом на север; и, воздав священное почтение, он должен принять наставление, будучи в чистой одежде, с должным образом собранными членами».

«Брахман, начинающий и заканчивающий чтение Веды, должен всегда произносить про себя слог ом; ибо если слог ом не предшествует, его знание ускользнет от него; а если он не следует за ним, ничто не удержится надолго».

«Жрец, который знает Веду и произносит про себя, как утром, так и вечером, этот слог и этот священный текст, предваряемый тремя словами, достигнет святости, которую дарует Веда».

«И дваждырожденный человек, который тысячу раз повторит эти три (или ом, вьяхрити и гаятри) вдали от толпы, будет освобожден через месяц даже от великого греха, как змея от своей кожи».

«Три великих неизменных слова, предваряемые трехбуквенным слогом и сопровождаемые гаятри, которая состоит из трех мер, должны считаться устами, или главной частью Веды».

«Трехбуквенный односложный слог есть эмблема Всевышнего; задержки дыхания с умом, сосредоточенным на Боге, — высшее благочестие; но нет ничего более возвышенного, чем гаятри; провозглашение истины превосходнее молчания».

«Все обряды, предписанные в Веде, возлияния огню и торжественные жертвоприношения проходят; но то, что не проходит, провозглашается слогом ом, отсюда называемым акшара; поскольку он есть символ Бога, Господа сотворенных существ».

«Акт повторения Его Святого Имени в десять раз лучше назначенного жертвоприношения; в сто раз лучше, когда его не слышит ни один человек; и в тысячу раз лучше, когда оно чисто ментальное».

«Человеку, оскверненному чувственностью, ни Веды, ни щедрость, ни жертвоприношения, ни строгие обряды, ни благочестивые аскезы никогда не принесут счастья».

«Как тот, кто глубоко копает лопатой, доходит до источника воды, так и ученик, который смиренно служит своему учителю, достигает знания, которое глубоко лежит в уме его учителя».

«Если солнце взойдет и зайдет, пока он спит из-за потакания чувствам и не знает об этом, он должен поститься целый день, повторяя гаятри».

«Пусть он поклоняется Богу как на восходе, так и на закате, как предписывает закон, совершив омовение и контролируя свои органы чувств; и с пристальным вниманием пусть он повторяет текст, который он должен повторять в месте, свободном от нечистоты».

«Дваждырожденный человек, который таким образом без перерыва провел время своего ученичества, после смерти вознесется в самую возвышенную из областей и больше не родится в этом низшем мире».

Следующие отрывки взяты из Книги IV, «О частной морали»:—

«Пусть брахман, прожив с наставником в течение первой четверти человеческой жизни, проведет вторую четверть в собственном доме, когда он заключил законный брак».

«Он должен жить, не причиняя вреда или причиняя наименьший возможный вред одушевленным существам, следуя тем способам добывания средств к существованию, которые строго предписаны законом, за исключением времен бедствия».

«Пусть он говорит то, что истинно, но пусть он говорит то, что приятно; пусть он не говорит неприятной правды и не говорит приятной лжи; это первобытное правило».

«Пусть он скажет "хорошо и ладно" или пусть скажет только "хорошо"; но пусть он не поддерживает бесплодной вражды и перепалки ни с кем».

«Все, что зависит от другого, причиняет боль; и все, что зависит от него самого, доставляет удовольствие; пусть он знает, что это в немногих словах определение удовольствия и боли».

«И для какой бы цели человек ни делал подарок, для подобной же цели он получит, с должной честью, подобную награду».

«И тот, кто почтительно делает подарок, и тот, кто почтительно принимает его, отправятся в обитель блаженства; но если они поступят иначе — в область ужаса».

«Пусть человек не гордится своим суровым благочестием; пусть он, принеся жертву, не произносит лжи; пусть он, даже будучи обиженным, не оскорбляет жреца; сделав пожертвование, пусть он никогда не провозглашает его».

«Из-за лжи жертвоприношение становится тщетным; из-за гордыни теряется заслуга благочестия; из-за оскорбления жрецов жизнь сокращается; а из-за провозглашения щедрости ее плод уничтожается».

«Ибо в его переходе в следующий мир ни его отец, ни его мать, ни его жена, ни его сын, ни его сородичи не останутся его спутниками; одна лишь его добродетель будет следовать за ним».

«Одиноким рождается каждый человек; одиноким он умирает; одиноким он получает награду за свои добрые и одиноким — наказание за свои злые дела».

Из Книги V, «О диете»:—

«Дваждырожденный человек, который намеренно съел гриб, мясо домашней свиньи или городского петуха, лук-порей, или луковицу, или чеснок, немедленно деградирует».

«Но, непреднамеренно попробовав что-либо из этих шести вещей, он должен совершить покаяние сантапана или чандраяну, которые практикуют отшельники; за другие вещи он должен поститься целый день».

«Одно из тех суровых покаяний, называемых праджапатья, дваждырожденный человек должен совершать ежегодно, чтобы очиститься от неизвестного осквернения запретной пищей; но он должен совершить особое покаяние за такую пищу, съеденную намеренно».

«Тот, кто не причиняет вреда ни одному одушевленному существу, достигнет без труда всего, о чем он думает, к чему стремится, на чем сосредоточивает свой ум».

«Мясную пищу нельзя получить без вреда для животных, а убой животных преграждает путь к блаженству; поэтому пусть человек воздерживается от мясной пищи».

«Внимательно рассматривая формирование тел и смерть или заточение воплощенных духов, пусть он воздерживается от употребления в пищу мясной пищи любого рода».

«Нет смертного более грешного, чем тот, кто без возлияния предкам или богам желает увеличить свою собственную плоть плотью другого существа».

«Питаясь чистыми фруктами и кореньями, а также поедая зерна, которые едят отшельники, человек пожинает не столь высокую награду, как при тщательном воздержании от животной пищи».

«В законном вкушении мяса, в питье ферментированного напитка, в ласках женщин нет порочности; ибо к таким наслаждениям люди склонны от природы, но добродетельное воздержание от них приносит значительную компенсацию».

«Священное знание, суровое благочестие, огонь, святая пища, земля, разум, вода, смазывание коровьим навозом, воздух, предписанные акты религии, солнце и время являются очистителями воплощенных духов».

«Но из всех чистых вещей чистота в приобретении богатства провозглашается самой превосходной; поскольку тот, кто приобретает богатство чистыми руками, поистине чист; а не тот, кто очищен лишь землей и водой».

«Прощением обид очищаются ученые; щедростью — те, кто пренебрег своим долгом; благочестивым размышлением — те, у кого есть тайные грехи; набожной аскезой — те, кто лучше всех знает Веду».

«Тела очищаются водой; разум очищается истиной; жизненный дух — богословием и благочестием; понимание — ясным знанием».

«Женщинам не дозволено никакое жертвоприношение отдельно от мужей, никакой религиозный обряд, никакой пост; насколько жена почитает своего господина, настолько она возвышается на небесах».

«Верная жена, желающая достичь на небесах обители своего мужа, не должна делать ничего недоброго по отношению к нему, жив он или мертв».

«Пусть она истощает свое тело, добровольно питаясь чистыми цветами, кореньями и фруктами; но пусть она, когда ее господин скончался, даже не произносит имени другого мужчины».

«Пусть она продолжает до самой смерти прощать все обиды, исполнять суровые обязанности, избегая всякого чувственного удовольствия и радостно практикуя несравненные правила добродетели, которым следовали такие женщины, которые были преданы только одному мужу».

Шестая книга Законов Ману относится к благочестию. Похоже, что брахманы имели обыкновение становиться аскетами или, как сказали бы римские католики, вступать в Религию. Брахман, или дваждырожденный человек, который желает стать аскетом, должен оставить свой дом и семью и отправиться жить в лес. Его пищей должны быть коренья и фрукты, его одеждой — одежда из коры или шкура, он должен купаться утром и вечером и позволять своим волосам расти. Он должен проводить свое время в чтении Веды, с умом, устремленным к Верховному Существу, «постоянно дающий, но не принимающий даров; с нежной привязанностью ко всем одушевленным телам». Он должен совершать различные жертвоприношения с подношениями фруктов и цветов, практиковать аскезы, подвергая себя жаре и холоду, и «с целью объединения своей души с Божественным Духом он должен изучать Упанишады».

«Брахман, сбросив свое тело этими способами, которые практикуют великие мудрецы, и став свободным от печали и страха, возвышается в божественную сущность».

«Пусть он не желает смерти. Пусть он не желает жизни. Пусть он ожидает своего назначенного часа, как наемный слуга ожидает своей платы».

«Размышляя о Верховном Духе, без всякого земного желания, не имея иного спутника, кроме своей собственной души, пусть он живет в этом мире, ища блаженства следующего».