«Аналогия религии естественному порядку вещей»

АНАЛОГИЯ РЕЛИГИИ, СООТНЕСЕННАЯ С КОНСТИТУЦИЕЙ И ХОДОМ ПРИРОДЫ.

К КОТОРОЙ ДОБАВЛЕНЫ ДВЕ КРАТКИЕ ДИССЕРТАЦИИ: I. О ЛИЧНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ. — II. О ПРИРОДЕ ДОБРОДЕТЕЛИ.

ДЖОЗЕФА БАТЛЕРА, ДОКТОРА ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА

Ejus [Analogiæ] hæc vis est, ut id quod dubium est ad aliquid simile, de quo non quæritur referat ut incerta certis probet. — Квинтилиан, кн. I, гл. 6.

С ВВЕДЕНИЕМ, ПРИМЕЧАНИЯМИ, КОНСПЕКТОМ И ПОЛНЫМ УКАЗАТЕЛЕМ, СОСТАВЛЕННЫМИ ХОВАРДОМ МАЛКОМОМ, ДОКТОРОМ БОГОСЛОВИЯ, ПРЕЗИДЕНТОМ УНИВЕРСИТЕТА, ЛЬЮИСБЕРГ, ПЕНСИЛЬВАНИЯ.

СЕМНАДЦАТОЕ ИЗДАНИЕ. ФИЛАДЕЛЬФИЯ: J. B. LIPPINCOTT & CO. 1873.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1857 году компанией J. B. LIPPINCOTT & CO. в канцелярии клерка Окружного суда Соединенных Штатов по Восточному округу Пенсильвании.

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE

Editor’s Introduction 5

” Preface 19

” Conspectus 21

Author’s Advertisement 66

” Introduction 67

PART I.

OF NATURAL RELIGION.

Chap. I.—A Future Life 77

Chap. II.—The Government of God by Rewards and Punishments 95

Chap. III.—The Moral Government of God 105

Chap. IV.—Probation, as implying Trial, Difficulties, and Danger 128

Chap. V.—Probation, as intended for Moral Discipline and Improvement 136

Chap. VI.—The Opinion of Necessity, considered as influencing Practice 157

Chap. VII.—The Government of God, considered as a Scheme or Constitution, imperfectly comprehended 171

Conclusion 180

PART II.

OF REVEALED RELIGION.

Chap. I.—The Importance of Christianity 186

Chap. II.—The supposed Presumption against a Revelation, considered as miraculous 202

Chap. III.—Our Incapacity of judging, what were to be expected in a Revelation; and the Credibility, from Analogy, that it must contain things appearing liable to Objections 209

Chap. IV.—Christianity, considered as a Scheme or Constitution, imperfectly comprehended 223

Chap. V.—The Particular System of Christianity; the Appointment of a Mediator, and the Redemption of the World by him 230

Chap. VI.—Want of Universality in Revelation; and of the supposed Deficiency in the Proof of it 247

Chap. VII.—The Particular Evidence for Christianity 263

Chap. VIII.—Objections against arguing from the Analogy of Nature to Religion 296

Conclusion 306

DISSERTATIONS.

Dissertation I.—Personal Identity 317

Dissertation II.—The Nature of Virtue 324

Index to Part I 333

Index to Part II 343

Введение редактора

Джозеф Батлер родился в Уонтедже, Англия, 18 мая 1692 года и был младшим из восьми детей. Биографий того времени сохранилось мало, и они весьма скудны; и в немногих случаях это вызывает такое сожаление, как в случае с Батлером. Было бы интересно и полезно проследить развитие и занятия одного из величайших человеческих умов. Но никто из современников не собрал факты его жизни, и все попытки восстановить их теперь оказались безуспешными.

Его отец был преуспевающим торговцем мануфактурой, который ко времени рождения сына отошел от дел, обладая достаточным состоянием, и проживал в загородном особняке под названием «Приорат», существующем и поныне.

Будучи нонконформистом, он дал Джозефу образование в «диссентерской» академии в Глостере под руководством Сэмюэла Джонса, человека больших способностей и искусного наставника, воспитавшего некоторых из величайших людей своего времени.

Именно будучи студентом этой академии, в возрасте около двадцати одного года, Батлер открыл миру свою удивительную способность к абстрактному мышлению в знаменитой переписке с Сэмюэлом Кларком по поводу «Демонстрации бытия и атрибутов Бога» этого выдающегося автора. Эта переписка теперь обычно помещается в конце указанного труда.

После того как мистер Батлер осознанно принял взгляды епископальной церкви и решил присоединиться к Государственной церкви, его отец с похвальной щедростью отправил его в Оксфорд, где в марте 1714 года он поступил в Ориел-колледж. О его студенческой жизни не сохранилось никаких сведений, как и о времени и месте его рукоположения. В 1718 году он переехал в Лондон, получив назначение на должность «проповедника в Роллсе». Его знаменитые «Пятнадцать проповедей» были произнесены в той часовне и опубликованы до того, как он оставил это место, с посвящением сэру Джозефу Джекилу «как прощальный знак благодарности за милости, полученные во время его связи с этим ученым обществом».

Одним из самых близких друзей Батлера по колледжу был Эдвард Тэлбот, второй сын священника, который впоследствии стал епископом Даремским. Этот замечательный молодой человек умер от оспы; в свои последние часы он рекомендовал Батлера покровительству своего отца; и едва этот джентльмен получил Даремскую кафедру, как предоставил мистеру Батлеру приход Хотон, откуда в 1725 году перевел его на более богатый бенефиций в Стэнхоупе.

Получив это почетное и доходное назначение, он оставил лекторство в Роллсе и осенью 1726 года удалился в свою прекрасную резиденцию в Стэнхоупе. Здесь, не имея семьи, которая отнимала бы его время, он посвятил себя своему великому труду — «Аналогии»: совершая верховые прогулки, редко принимая гостей, живя воздержанно и заботясь о своей пастве.

Так пролетело семь лет; когда же лорд-канцлер Тэлбот, чтобы отвлечь его от казавшегося друзьям чрезмерным уединения и усердия, сделал его своим капелланом, а впоследствии, в 1736 году, предоставил ему пребенду в Рочестере. В 1736 году, когда Батлеру было сорок четыре года, Каролина, супруга Георга II, назначила его «клерком королевской опочивальни» — должность, которая требовала лишь его присутствия в покоях королевы каждый вечер с семи до девяти.

Находясь теперь в Лондоне, вблизи от типографий, обладая досугом и достаточным доходом, он опубликовал свою бессмертную «Аналогию» — заветный труд всей своей жизни. Королева была в восторге от книги и в совершенстве овладела ее великолепным строем рассуждений. Но в том же году она скончалась, и он потерял не только покровительницу, но и друга. Он вернулся на свой бенефиций в Стэнхоуп, доход от которого сохранялся за ним во время его пребывания в Лондоне.

На смертном одре королева убеждала мужа повысить ее уважаемого капеллана до епископского сана; и в следующем году, когда освободилась кафедра в Норидже, епископ Бристольский был переведен туда, а Бристольская кафедра была отдана Батлеру. Бристоль был беднейшей епархией в Англии, ее доходы составляли всего 2000 долларов в год; меньше, чем доходы настоятеля в Стэнхоупе. Батлер в письме к министру Уолполу, принимая должность, ясно выразил свое разочарование; он заявил, что не считает ее «очень соответствующей состоянию его дел, равно как и отвечающей той рекомендации, которой он был удостоен». Король не был недоволен этой прямотой, и в 1740 году увеличил его доход, предоставив ему, в дополнение к епископству, прибыльную и влиятельную должность декана собора Святого Павла. Батлер, который сохранял приход в Стэнхоупе вместе с епископством, теперь сложил с себя обязанности настоятеля. «Богатые доходы», — пишет профессор Фицджеральд, — «деканства собора Святого Павла позволили ему удовлетворить свой вкус в Бристоле». Он потратил около 25 000 долларов на улучшение и украшение епископской резиденции и садов. Он поощрял полезную благотворительность и тратил свое богатство на других, а не на себя.

В 1750 году, после смерти доктора Эдварда Чендлера, епископа Даремского, Батлер был возведен на эту кафедру, самую почетную и доходную в Англии. Ранее ему предлагали пост примаса после смерти архиепископа Поттера, но он отказался, заметив, что «слишком поздно для него пытаться поддерживать падающую церковь». Вступив в управление Даремской епархией, Батлер произнес и опубликовал свое знаменитое «Послание к духовенству» на тему «Об использовании и важности внешней религии». Он был немедленно подвергнут энергичным нападкам в памфлетах и статьях архидиаконом Блэкберном, преподобным Т. Линдси и другими по обвинению в папизме; это обвинение иногда выдвигается против него и по сей день, и находит слабую поддержку в том, что он установил мраморный крест над столом для причастия в Бристоле. То, что он никогда не был папистом, теперь настолько очевидно, что мы можем объяснить это обвинение лишь сильной ревностью к Римской церкви, господствовавшей в то время.

Батлер стал еще более щедрым. Его частная благотворительность была необычайно великодушной, а общественная порой граничила с расточительностью. Он жертвовал 2000 долларов в год на окружную больницу и часто раздавал тысячи долларов единовременно. Но, будучи весьма щедрым в строительстве и украшениях, а также в благотворительности, он был удивительно бережлив в личных расходах. Преподобный Джон Ньютон рассказывает, что однажды, когда к нему по приглашению обедал знатный гость, угощение состояло из одного куска мяса и пудинга. Епископ заметил своему гостю по этому случаю, что он «давно испытывает отвращение к модной трате времени и денег на развлечения и решил, что это не получит одобрения с его стороны».

О его развлечениях нам мало что известно, кроме того, что он много ездил верхом и часто просил своего секретаря, мистера Эммса, играть для него на органе.

Батлер занимал Даремскую кафедру менее двух лет. Симптомы общего физического упадка проявились примерно во время его повышения, и, несмотря на все, что могли подсказать мастерство и привязанность, он скончался 16 июня 1752 года в возрасте шестидесяти лет. Он никогда не был женат.

Значительное количество его проповедей и посланий было напечатано, но они слишком философски сложны для широкого чтения. Его великий труд — «Аналогия», опубликованная в 1736 году, с того дня читается и почитается каждым высокообразованным умом. К написанию его побудило положение дел, весьма примечательное в истории религии. Распутство и неверие были почти повсеместными, не в каком-то одном классе общества, а во всех. Англия достигла кульминационной точки безрелигиозности, и прочное восстановление епископата до сих пор ничего не сделало для исправления нравов нации. Благочестие считалось признаком невежества и вульгарности, а множество тех, кто его исповедовал, подвергались преследованиям, вплоть до заточения в темницы и смерти.

Писатели-неверующие, согретые придворной коррупцией, стали многочисленнее и дерзновеннее, чем когда-либо прежде. Их методы нападок на христианство были разнообразны; но самым успешным тогда, как и всегда, было оспаривание определенных доктрин и деклараций Священного Писания как иррациональных, и, следовательно, отвержение всего учения целиком. Они обычно признавали бытие и совершенство Бога и превозносили достаточность естественной религии; но отрицали какое-либо откровение или необходимость в нем. Вердикт мира заключался в том, что Библия не является подлинной, что человек не несет ответственности и, вероятно, даже не бессмертен, что Бог не вознаграждает и не наказывает, и что нынешнее потакание своим желаниям, насколько позволяет наша природа, является одновременно мудрым и безопасным.

Епископ Даунем, один из самых ученых представителей духовенства в начале XVII века, пишет так: «В наши времена, если человек лишь старается сохранить добрую совесть, хотя бы он и не вмешивался в государственные дела, если он делает дело совести из клятв, освящает субботу, часто посещает проповеди или воздерживается от обычных коррупций времени, он немедленно будет осужден как пуританин и будет пользоваться меньшим расположением, чем плотский прихожанин или скрытый папист».

Считалось решенным, особенно в светских кругах, что христианство после столь долгого господства оказалось самозванством. Духовенство как сословие ничего не делало, чтобы рассеять этот моральный мрак, а скорее усугубляло его своим неистовым и скандальным поведением. Печальными словами епископа Уорбертона: «Религия утратила свое влияние на умы людей». Он добавляет с большой точностью: «Хотя правило права может направить философа к принципу действия, а понятие чести может поддерживать то, что называется манерами среди джентльменов, все же ничто, кроме религии, не может установить трезвый стандарт поведения среди простого народа». Даже университеты были на стороне безрелигиозности; ибо профессорские кафедры, как и церковные, отдавались людям не за положительные достоинства и пригодность, а за обладание качествами, наиболее модными в то время у тех, кто обладал правом назначения. Таковы были трудные времена, которые заставили наших отцов-пилигримов искать дом среди диких просторов неизведанного континента и встретить опасности моря и дикарей.

Это всегда должно рассматриваться как один из величайших примеров того, как Бог извлекает добро из зла, что эта возмутительная разнузданность неверия породила сонм защитников истины Его слова; которые смело встретили позор ученичества и вели битву в таком стиле, что деистический спор был решен навсегда. Никогда спор не был более решительным с обеих сторон, и никогда победа не была более полной. Литературное неверие не только отступило, но было разгромлено; и никогда больше не сможет возобладать. Отныне ни один ученый не будет рассматривать свидетельства христианства как предмет насмешки или презрения.

Когда мы противопоставляем колоссальную ученость и мощную логику христианских писателей того века поверхностным и почти презренным произведениям писателей, против которых они боролись, мы склонны удивляться, почему такая сила потребовалась для ниспровержения такой слабости. Но мы должны помнить, что хрупкая логика и поверхностные соображения будут убеждать людей потакать своим порокам; в то время как самые здравые рассуждения и самые впечатляющие побуждения с трудом ведут их к самоограничению и истинной святости.

Писатели-неверующие того времени погрузились в такое забвение, что их работы теперь редко встречаются где-либо, кроме больших библиотек; и даже хорошо образованные люди едва ли знают о них больше, чем их имена. И все же их принципы настолько идеально соответствовали духу времени и всеобщей испорченности плотского сердца, что они пользовались высочайшей популярностью у всех классов. Вечно да будут чтимы имена того благородного отряда, который перед лицом таких препятствий утвердил авторитет Библии и оставил защитников атеизма и безнравственности без убежища. В этой благородной когорте Батлер занимает видное место: и именно ему, я думаю, больше, чем всем остальным, следует приписать внезапное и полное ниспровержение неверия, когда оно было в зените своей славы.

Как метафизик, немногие могли сравниться с ним. То, что он добавил к науке, с тех пор навсегда осталось ее частью, что можно сказать едва ли о ком-то другом. Он выдвинул больше нового, более умело укрепил старые позиции и более полезно применил спекуляцию к религии, чем кто-либо до него. Наш язык не дает более глубокого мышления. Просто понять его — уже почетное отличие, требующее немалой предварительной тренировки способности к вниманию. Как полемист, он остер, проницателен, беспристрастен, терпелив, настойчив, спокоен, изобретателен и глубок: каждая страница свидетельствует о том покое ума, который присущ только истинному величию в сочетании с полным знанием предмета. Насколько я могу судить, он никогда не доводит соображение за пределы его справедливых границ и редко вводит иллюстрацию, которая не имела бы силы аргумента. Заблуждения он, кажется, уничтожает одним прикосновением.

«Аналогия» заняла большую часть его жизни. Она была начата на двадцатом году его жизни, но опубликована лишь тогда, когда ему было сорок пять. Такой способ письма никогда не создает больших книг, ибо материал, постоянно пересматриваемый, постоянно сжимается. «Аналогия» настолько сжата, что составить удовлетворительный синопсис едва ли возможно. Поэтому, хотя мой Конспект и примечания помогли моим ученикам понять и запомнить аргументацию, они ни в коей мере не устраняют необходимости изучения самой книги. Если они не увеличат число тех, кто будет прилежно изучать саму книгу, моя цель и ожидания будут разочарованы.

На этот труд никогда не было предпринято ни одного ответа! Как бы широко он ни распространялся и сколь велико бы ни было его признанное влияние, у неверия были высочайшие побуждения попытаться опровергнуть его. Написанная для текущей цели и самым выдающимся образом ее достигшая, она, тем не менее, написана так, чтобы сохранять свою полную ценность во все грядущие времена. Это, несомненно, «самый оригинальный и самый глубокий труд, существующий на любом языке по философии религии», «самая аргументированная и философская защита христианства, когда-либо представленная миру».

Писатели в защиту христианства до Батлера широко обсуждали различные разделы доказательств; но все же оставались возражения. Утверждалось, что структура земного шара, ход природы, организация животных и т. д. противоречат откровению. Более того, его доктрины и обязанности были объявлены несовместимыми со здравым смыслом. Батлер не повторяет ни одного из старых аргументов, а ограничивается тем, что показывает, что декларации откровения находятся в полной гармонии с фактами, ежедневно наблюдаемыми в мире, которые все признают. То, что мир мог быть устроен и управляем иначе, он не берется оспаривать. Принимая вещи такими, какие они есть, и внимательно изучая связь между одним и другим, мы должны спросить, какой образ действий с нашей стороны будет соответствовать потребностям такой природы и таких обстоятельств. Наши тела состоят из частей, приспособленных друг к другу, а также к одной общей цели. Так же и наши души. И те и другие вместе имеют отношения и адаптации, которые могут, по крайней мере в некоторой степени, указывать на то, что задумано как общая цель нашего существования. Если христианство соответствует этим различным частям нашей смешанной природы и их очевидному использованию, то между ними нет ничего несообразного; и никакие возражения против христианства не могут быть извлечены из хода природы. Напротив, все, кажется, управляется так, как провозглашает Евангелие, и показывает, что Автор человека и Автор Библии — одно и то же лицо. Это становится еще более впечатляющим, если мы учтем, что у нас есть моральная способность; ибо именно цель и дело этой способности — иметь дело с правильным и неправильным, добром и злом; факты и масштабы которых очевидны в ходе природы. Если христианство особым образом соответствует этой способности, если оно адаптировано для содействия нашей общей праведности и счастью, и если оно не содержит принципа, который не был бы различим в управлении видимым миром, то нет никакого расхождения между христианством и Провидением.

Такова позиция Батлера. Он ограничивается доказательством такой аналогии между откровением и повседневным ходом вещей, что ничто известное во вселенной не может быть предложено в опровержение христианства. Способ ведения войны был новым. Не претендуя на доказательство истинности христианства, он демонстрирует, что его нельзя доказать ложным; и что если оно хотя бы вероятно, то отказ от него — это грубое безумие и огромный риск. Каждое возражение против него он доказывает столь же сильным против фактов, которые постоянно происходят и которые все признают, хотя никто не претендует на их понимание. Таким образом, оставив валы церкви под охраной могучих мужей, которые доблестно поддерживали ее оборону, он тихо вышел в лагерь врага и вывел из строя каждое орудие!

Говорили, что вся аргументация «Аналогии» кажется построенной на Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 42:24: «Все по два, одно против другого, и ничего не сделал Он несовершенным». Если это так, то нет никакого умаления в том, чтобы получить таким образом семенную идею этого бессмертного труда. Кто еще так славно прозрел и развил глубокую философию сына Сирахова? Другие высказывали мысли, которые, кажется, включают в себя все изложение Батлера. Ориген утверждает, что «тот, кто верит, что Писание исходит от Того, Кто является Автором природы, может вполне ожидать найти в нем те же трудности, что встречаются в природе». Должны ли мы приписать Оригену всю заслугу «Аналогии»? С таким же успехом мы могли бы воздать всю нашу похвалу восхитительным статьям Аддисона в «Спектаторе» классическим авторам, у которых он выбирал подходящие эпиграфы! По такому правилу вся заслуга этого глубоко христианского труда Батлера должна быть приписана язычнику Квинтилиану, от которого он заимствует эпиграф, столь уместно украшающий его титульный лист.

Краткий очерк контуров аргументации поможет студенту в самом начале. Он начинает с того, что принимает как должное существование разумного Автора и Правителя вселенной. Затем, исходя из условий и изменений, наблюдаемых в видимом мире, он аргументирует безумие возражений против откровения на основании доктрин, которые лишь провозглашают те же общие законы и те же принципы управления. Что существует эта гармония, он доказывает; и отсюда вероятность того, что тот же тип управления будет преобладать в будущем, который преобладает сейчас. Он демонстрирует, что человек находится в этом мире, и в отношении этого мира, в точно таком же испытании, в каком, как утверждает откровение, он находится в отношении следующего; и что затруднения, порождаемые доктриной необходимости, затрагивают природу не меньше, чем религию. Затем он доказывает необходимость того, чтобы человек был помещен в состояние обучения и испытания, если он когда-либо будет квалифицирован для лучших условий; и что этот мир, как он управляется сейчас, точно адаптирован для того, чтобы дать это обучение и произвести такой характер, который обеспечит счастье при любых возможных непредвиденных обстоятельствах. Такова аргументация Части I.

Переходя к исследованию христианства, он обсуждает его важность, его доказательства, неизбежность содержания в нем странных вещей, абсурдность ожидания полного понимания его утверждений и изобилие его свидетельств для беспристрастных умов, хотя они не являются и не должны быть неотразимыми. Он отвечает не только на возражения против христианства, но и на возражения против его доказательств; которые, как он показывает, являются очень разными вещами. Хотя он жестко придерживается опровержения возражений и нигде не вмешивается в прямые доказательства христианства, тем не менее, устраняя каждое возражение, он фактически подтверждает его притязания. Это устранение возражений после того, как представлены обычные доказательства, венчает и завершает доказательство. Таким образом, конечный результат изучения его книги не только отрицательный, но и положительный; и таковым было его воздействие на каждого беспристрастного и компетентного студента.

Мы должны помнить, что у нас нет права требовать устранения возражений, и что поэтому весь труд Батлера фактически является избыточным; уступкой и добротой к тем, у кого есть сомнения, честные или придирчивые. Наше единственное законное требование к христианству — это требование верительных грамот. Оно представляет их в своей природе, своих чудесах, своих пророчествах, своем распространении, своем влиянии и своем успехе. Если они компетентны, мы должны склониться перед его учениями. Предполагать, что мы способны судить о правильности всего Божьего закона или даже понимать его причины, если бы они были раскрыты, абсурдно.

Правда, мы естественно предполагаем, что откровение в словах и откровение через естественные объекты и видимый порядок вещей должны совпадать; но выяснение факта или степени такого совпадения не является нашим первым делом. Мы должны взвесить свидетельства в пользу религии, принять ее, если они достаточны, и приписать неясность любой части нашему нынешнему недостатку способностей. Разрешение трудностей служит для подтверждения нашей веры в христианство, но не имеет места в нашем основании для принятия: и мы не имеем права ждать такого решения, какими бы болезненными и смущающими ни были трудности.

Другое, и, возможно, даже более важное использование «Аналогии» — рассеять предрассудки и возражения против христианства, которые препятствуют беспристрастному изучению его доказательств. Они предубеждают и отравляют ум, препятствуют или ослабляют силу лучших аргументов. Немногие, если вообще кто-то, после тщательного изучения положительных доказательств христианства, приходят к выводу, что они неадекватны. Но многие те, кто, услышав возражения, на которые их скудные знания не позволяют им ответить, а их не менее скудный интерес к предмету не побуждает их исследовать, или которые их склонности заставляют их лелеять, отбрасывают все это в сторону. Таким образом они освобождают себя от труда исследования, а также от угрызений совести; в то время как они потакают как своей любви к греху, так и гордости своей исключительности.

Пример использования этой книги для такого ума мы имеем в случае с Чалмерсом. Будучи молодым человеком, он читал несколько произведений неверующих. Их подобие логики и учености, а также высокомерная уверенность стиля расположили его рассматривать всю религию как простое суеверие. Его ум был отравлен. Привыкший к положительным и точным рассуждениям математики, он не мог найти подобных доказательств для христианства. Но друзья убедили его изучить «Аналогию» Батлера. Это, как он выражается, вывело христианство «из класса невероятностей». Это привело его к исследованию, как если бы доказательства не были ни плюсом, ни минусом. Он исследовал доказательства так, как сделал бы это с утверждением, что Цицерон весил ровно сто пятьдесят фунтов; открытый для малейшего доказательства или предположения на положительной стороне вопроса. Избавленный от предрассудков не только против христианства, но и против его доказательств, он вскоре увидел безумие деизма и непоколебимо принял слово Божье, хотя в то время не чувствовал его преобразующей силы в своем собственном сердце. Много лет спустя он пишет: «Я не могу воздать достаточную дань уважения аргументу, который, сначала обращаясь к предмету христианства, избавляет его от всех опровержений и провозглашает его достойным испытания; а затем, обращаясь к доказательствам христианства, избавляет их от всех возражений и утверждает для этих доказательств всю полноту и эффективность, которые изначально им присущи». Годы спустя он сказал: «Батлер сделал меня христианином». То, что это сделало для него гораздо больше, чем просто изменение его настроений, что это продолжало быть светом на его небосводе, трогательно рассказано в Предисловии к его Бриджуотерскому трактату, где он говорит: «Я получил большую помощь от взглядов и рассуждений Батлера, чем я смог найти, кроме того, во всем диапазоне нашего существующего авторства».

Для искренне верующего в слово Божье изучение Батлера приносит большую пользу. Сомнения — одно из испытанных орудий сатаны, и часто преследуют самых святых, особенно если они склонны к созерцанию. Они видят, как добро угнетается, а порок процветает; мир управляется злыми людьми, а истина пробивает себе путь с трудом. Их сердца предательски, их окружение полно искушений, а прямые доказательства христианства они, возможно, никогда не изучали. К таким аналоговый аргумент приходит с полной силой, встречает беспристрастное исследование и побеждает.

Ни для одного христианина эта книга не полезна так, как для священника. Он постоянно сталкивается с трудностями, с которыми Батлер так триумфально справляется. Здесь он снабжен не только щитом, чтобы защитить свой собственный ум от тонких дротиков, но и мечом, чтобы разрушить софистику и защитить систему, публичным учителем которой он является.

Для всех людей эта книга представляет большую ценность. Мы приходим к уверенности лишь в немногих наших решениях и часто вынуждены, даже в делах огромной важности, действовать на основе вероятности. Таким образом, мы принимаем меры предосторожности, когда зло не обязательно произойдет. Если зло было бы очень серьезным, мы принимаем меры предосторожности, когда есть лишь небольшая вероятность, или, возможно, едва ли возможность его возникновения. Теперь Батлер показал, что если бы доказательства откровения были слабыми, нет, если бы у него не было абсолютно никаких доказательств, нет, далее, если бы при честном исследовании не казалось даже вероятности его истинности, все равно оставалась бы возможность, и одна эта возможность, учитывая колоссальные ставки, должна сделать каждого человека христианином. Этот аргумент не может быть применен к магометанству или любой другой религии, потому что против них многое может быть выдвинуто в качестве опровержения. Наш автор, показав полное отсутствие опровержения, вынуждает нас к принятию христианства, если бы его истинность была едва возможна.

Не переводились люди, преуменьшающие значение «Аналогии», потому что она, как они говорят, не дает прямого доказательства откровения. С таким же успехом мы могли бы требовать обсуждения химии в работе по астрономии. Множество писателей доказывают христианство, и здесь у нас есть один, чтобы избавить нас от трудностей, которые его окружают, и возражений, которые все еще остаются. Есть аспект, в котором можно сказать, что «Аналогия» вносит лучший вклад в доказательство. Что может пойти дальше в установлении точки, чем демонстрация того, что нет доказательств обратного? Что может показать ошибочность ряда возражений больше, чем доказательство того, что они могли бы быть выдвинуты с не меньшей силой против очевидного хода природы? Такое использование аналогии соответствует самой строгой логике и, хотя не предлагает претензии на положительный аргумент, идет далеко к установлению полного убеждения. «Вероятности», — говорит Стюарт, — «возникающие из совпадения различных аналогий, могут подняться так высоко, что произведут эффект на веру, едва отличимый от моральной достоверности».

Когда учитывается, что аргумент Батлера является полностью дополнением к кумулятивной массе прямых и почти неотразимых доказательств и устраняет даже возражения, которые сопровождают предмет, мы видим, что отказ от христианства является невыразимо опрометчивым и абсурдным. Мы видим скептика, осужденного его собственным судом за то, что он действует в самых важных из всех возможных дел образом, прямо противоположным тому, который он называет разумным и благоразумным в своих обычных делах. «Аналогия» устанавливает, вне всяких придирок, сильные предположения, что христианство истинно, помимо всякого рассмотрения его доказательств. Человек, следовательно, который действительно понимает эту книгу и отказывается быть христианином, ведом своими похотями, а не своим разумом.

Некоторые поклонники этой книги сетовали как на недостаток на ее отсутствие евангельского оттенка и ее исключительную отсылку к естественным вещам. Для меня это главная рекомендация. Если бы было иначе, рассуждение было бы круговым. Сама структура аргумента требует, чтобы он избегал цитат из Библии.

Следует признать, однако, что некоторые выражения, взятые просто как они стоят, без квалификации ходом аргументации, склонны сбивать с пути. Например: «В человеческом уме нет ничего, что противоречило бы добродетели». «Счастье и добродетель людей оставлены на их собственное усмотрение». «Религия не требует ничего, что мы не были бы вполне способны выполнить». «Наше покаяние принимается к вечной жизни». «Наши отношения с Богом познаются разумом». Такие выражения не должны восприниматься отдельно, а как объясненные общим направлением мысли и доктрины. Никто не может быть знаком с его работами, не найдя полнейших доказательств того, что христианство было для Батлера бесконечно большим, чем символ веры или ритуал. Также мы не должны забывать, что такие выражения не должны интерпретироваться только по духу «Аналогии», но и по духу всех его «Трудов».

Даже если судить, что он везде не выражает себя в таких фразах, которые мы обычно называем евангельскими, следует помнить, что он был человеком Церкви Англии, во время, когда существовала мощная реакция против евангелизма пуритан и когда в его церкви было общее реальное отсутствие эмоционального благочестия.

То, что он не испытывал в своей последней болезни, которая длилась долгое время, того поддерживающего чувства любви Христовой, которое обычно чувствуют искренние христиане, — несомненно. Друг, пытаясь облегчить его депрессию, напомнил ему о его превосходной жизни и особенно о его широкой благотворительности. Он немедленно ответил: «Я всего лишь управитель! Все Его, вверенное мне, чтобы способствовать Его славе и благу человечества; как я могу знать, что я не злоупотребил доверием? Я размышляю обо всех этих вещах, и они наполняют мою душу ужасом от чувства ответственности, которую они пробуждают».

По другому случаю его капеллан пытался успокоить его встревоженный дух, ссылаясь на обширное влияние его «Аналогии» в возвращении скептиков. Его ответ был: «Я начал «Аналогию» с целью славы Божьей; но по мере того, как я продвигался, видения славы, которую она могла мне принести, смешивались с моими мотивами, и все было осквернено и стало греховным! Книга может быть благословением для других, но она давит как свинец на мою душу». «Допустим все это», — нежно ответил капеллан; — «но разве не сказал Иисус: «Приходящего ко Мне не изгоню вон»?» Мгновенно епископ приподнялся в постели, воскликнув: «Как удивительно, что сила этого отрывка никогда не поражала меня раньше! «Приходящего» — всех, ВСЕХ! «Не изгоню вон» — никакое количество греха не может предотвратить принятие! Праведность Христа скроет беззакония всех, кто принимает Его предложение милости!»

С того времени, в течение недель, Батлер говорил всем, кто приближался к нему, о полном и свободном спасении. Он умер, триумфально повторяя этот отрывок.

Если все, что говорится об отсутствии евангельского чувства у Батлера или в его книге, будет признано, это, безусловно, не может умалить ни ценности аналогового аргумента, ни силы использования его нашим автором.

Различные обстоятельства способствуют тому, что изучение «Аналогии» затруднительно. Природа рассуждений — краткость и часто неясность стиля — нарушение частей частыми отступлениями — остановка тесного хода рассуждений для ответа на возражения — и абстрактность самого предмета — объединяются, чтобы сделать полное понимание его смысла трудным. Макинтош говорит: «Ни один мыслитель столь великий не был столь плохим писателем». Но это, как и некоторые другие возражения сэра Джеймса, сказано слишком сильно. Язык — хороший, жилистый саксонский, и он сохранится, когда многое из того, что сейчас называется изящным письмом, будет казаться гротескным. Тем не менее, возможно писать философию лучшими фразами, как было показано по крайней мере двумя великими людьми, Беркли и Стюартом. Если бы Батлер обладал светящимся стилем Беркли или гладкой, изящной и прозрачной дикцией Дугалда Стюарта, его работа, вместо того чтобы служить только для глубоких мыслителей или учебником колледжа, была бы прочитана всеми классами и изгнала бы то вульгарное неверие, которое до сих пор распространяют легкомысленные писатели. То, что она ограничена в своем влиянии, — несчастье для мира. Но он писал для класса и сделал свою работу полностью. Литературное неверие было побеждено. Вульгарное, невежественное, распутное неверие будет существовать всегда и даже сейчас прискорбно распространено. Как Европа, так и Америка содержат самонадеянных и злобных невежд, которые своими насмешками, своими придирками и своей дерзостью сеют хаос в душах. Из них Том Пейн — тип, чья книга, презрение культурных умов, продолжает продаваться и читаться. Для этого класса людей «Призыв Бакстера» или «Тревога Аллейна» гораздо более подходят, чем трактаты о доказательствах христианства или даже «Аналогия» Батлера.

Предисловие редактора.

Текст является результатом тщательного сопоставления различных основных изданий. Иногда исправлялись солецизмы, а слово переставлялось или выделялось курсивом, когда предложение можно было сделать таким образом ясным. Автор имел привычку начинать большую часть своих предложений с «и», «но», «теперь», «действительно», «однако» и т. д., что часто служило для запутывания, и в таких случаях они были опущены. Длинные абзацы, охватывающие разные темы, были разделены так, чтобы соответствовать истинному анализу; что значительно поможет студенту в обнаружении последовательных этапов аргументации. Особые усилия были предприняты для исправления и улучшения пунктуации. Сотни предложений были таким образом сделаны более ясными, а многие, которые были неясными, стали понятными. Ни в каком отношении стиль Батлера, как напечатанный, не был столь дефектным.

Конспект сделан гораздо более полным, чем любой другой, по этой причине: студенты склонны довольствоваться такой помощью вместо того, чтобы освоить полное обсуждение автором. В данном случае они не могут так поступить, ибо такова полнота Конспекта, что если они освоят его, они освоили сам предмет в полном объеме.

Примечания настоящего редактора отличаются от примечаний автора тем, что заключены в скобки. Они предназначены для раскрытия дальнейших взглядов, разъяснения текста, облегчения расширенных исследований и предложения тем для обсуждения в классе.

Указатель стоил гораздо большего труда, чем можно было бы предположить, и может не принести большой пользы студенту. Его преимущества будут немалыми для него в дальнейшей жизни, когда он пожелает вернуться к конкретным темам. Общий ученый обнаружит, что он позволяет ему использовать книгу для случайных справок. Без него работа не является полной для класса, тем более для библиотеки.

То, что студентам «Аналогии» нужна помощь, признано; и все попытки предоставить ее были любезно приняты. Как замечает епископ Уилсон: «Его аргумент, ясный и убедительный для подготовленного ума, не очевиден для молодого читателя, чей жизненный опыт мал, а привычки к размышлению слабы, не имеет мебели, необходимой для понимания, с первого раза, мыслей и выводов такого ума. Стиль слишком тесен, слишком небрежен, слишком неясен, чтобы быть подходящим для молодых».

Если спросят, почему при наличии нескольких существующих пособий к изучению «Аналогии» я предлагаю еще одно, я откровенно отвечаю: потому что я не нашел ни одного из них удовлетворительным ни для публики, ни для себя.

Некоторые учителя предпочитают, чтобы их учебники сопровождались набором вопросов. Такие найдут в этом издании все, что они желают. Им нужно только сформулировать каждое предложение Конспекта в вопросительной форме, и у них будет каждый возможный вопрос, подготовленный к их руке.

Конспект введения автора.

I. Что такое вероятное доказательство?

1. It differs from demonstration in that it admits of degrees; of all degrees.

1.) Одна вероятность не порождает уверенности.

2.) Но малейшее предположение создает вероятность.

3.) Повторение его может сделать уверенность.

2. What constitutes probability is likeness; in regard to the event itself, or its kind of evidences, or its circumstances.

1.) Это ежедневно дает предположения, доказательства или убеждения: в зависимости от того, является ли оно случайным, общим или постоянным.

2.) Измеряет наши надежды и страхи.

3.) Регулирует наши ожидания относительно поведения людей.

4.) Позволяет нам судить о характере по поведению.

3. Это несовершенный способ суждения, адаптированный к существам с ограниченными способностями.

4. Where better evidence cannot be had, it constitutes moral obligation, even though great doubts remain.

1.) Мы в такой же степени обязаны делать то, что в целом кажется лучшим, как если бы мы знали, что это так.

2.) В вопросах огромной важности разумно действовать, когда благоприятные шансы не больше, чем неблагоприятные.

3.) Существует бесчисленное множество случаев, в которых человека сочли бы сумасшедшим, если бы он не действовал, и притом искренне, когда шансы на успех были значительно против него.

II. Использование и применение вероятностей.

Не буду углубляться в природу вероятного доказательства, ни спрашивать, почему сходство порождает предположение и убеждение; ни насколько аналоговое рассуждение может быть сведено к системе; но покажу лишь, насколько справедлив и убедителен этот способ рассуждения.

1. In determining our judgments and practice.

1.) Могут быть случаи, в которых его ценность сомнительна.

2.) Могут быть кажущиеся аналогии, которые на самом деле таковыми не являются.

3.) Но как способ аргументации, он совершенно справедлив и убедителен.

2. In noting correspondencies between the different parts of God’s government.

1.) Мы можем ожидать найти в Библии те же трудности, что и в Природе.

2.) Отрицание того, что Библия от Бога, из-за этих трудностей, требует от нас отрицания того, что мир был создан Им.

3.) Если существует сходство между откровением и системой природы, это дает предположение, что оба имеют одного автора.

4.) Рассуждать об устройстве и управлении миром, не установив фундаментальных принципов, — просто гипотеза.

5.) Применять принципы, которые верны, к случаям, которые не применимы, — не лучше.

6.) Но соединять абстрактные рассуждения с наблюдением фактов и аргументировать, исходя из известных настоящих вещей, к тому, что вероятно или достоверно, должно быть правильно.

7.) Мы не можем избежать действия таким образом, если мы вообще действуем.

3. In its application to religion, revealed, as well as natural. This is the use which will be made of analogy in the following work. In so using it,

1.) It will be taken for proved that there is an intelligent Creator and Ruler.

— Нет никаких предположений против этого до доказательства.

— Есть доказательства: — из аналогии, разума, традиции и т. д.

— Факт не отрицается большинством скептиков.

2.) No regard will be paid to those who idly speculate as to how the world might have been made and governed.

—Such prating would amount to this:

· Все существа должны были быть созданы изначально настолько счастливыми, насколько они могли быть.

· Никакого риска не должно быть возложено на них.

· Должны были быть обеспечены в своем счастье.

· Все наказания избегнуты.

— Достаточный ответ на такие разговоры заключается в том, что человечество не обладает способностями для таких спекуляций.

3.) We are, to some extent, judges as to ends; and may conclude that Nature and Providence are designed to produce virtue and happiness; but of the means of producing these in the highest degree, we are not competent judges.

— Мы не знаем масштабов вселенной;

— И даже того, как один человек может быть лучше всего приведен к совершенству.

— Мы не часто компетентны судить о поведении друг друга.

— Что касается Бога, мы можем предположить, что порядок будет преобладать в Его вселенной; но мы не судьи Его способов достижения этой цели.

4.) Instead of vainly, and perhaps sinfully, imagining schemes for God’s conduct, we must study what is.

— Открытие общих законов.

— Сравнение известного хода вещей с тем, что откровение учит нас ожидать.

III. Сила этого использования Аналогии.

1. Иногда практически эквивалентно доказательству.

2. Подтверждает то, что доказано иным образом.

3. Показывает, что система откровения не более открыта для насмешек, чем система природы.

4. Отвечает почти на все возражения против религии.

5. В значительной степени отвечает на возражения против доказательств религии.

IV. Общий охват книги.

1. The divine government is considered, as containing in it,

Гл. 1. Будущее существование человека.

» 2. В состоянии вознаграждения или наказания.

» 3. Это в соответствии с нашим поведением.

» 4. Наша нынешняя жизнь испытательная.

» 5. А также дисциплинарная.

» 6. Несмотря на доктрину необходимости.

» 7. Или любое кажущееся отсутствие мудрости или доброты.

2. Revealed religion is considered,

Гл. 1. Как важная.

» 2. Как доказанная чудесами.

» 3. Как содержащая странные вещи.

» 4. Как схема, несовершенно понятая.

» 5. Как осуществляемая через посредника.

» 6. Как имеющая такое количество доказательств, которое Бог счел нужным дать.

» 7. Как имеющая достаточные и полные доказательства.

Конспект Аналогии.

ЧАСТЬ I.

ГЛАВА I. БУДУЩАЯ ЖИЗНЬ.

Не буду обсуждать предмет идентичности; но рассмотрю, что аналогия предполагает из изменений, которые не разрушают; и таким образом увижу, не вероятно ли, что мы будем жить в будущем.

I. Вероятности того, что мы переживем смерть.

1. It is a law of nature that creatures should exist in different stages, and in various degrees of perfection.

— Черви превращаются в мух.

— Яйца вылупляются в птиц.

— Наше собственное нынешнее состояние настолько отличается от нашего состояния в утробе, насколько могут отличаться два состояния одного и того же существа.

— То, что мы в будущем будем существовать в состоянии, столь же отличном от нынешнего, как нынешнее отличается от нашего состояния в утробе, соответствует аналогии.

2. У нас сейчас есть способности к счастью, действию, страданию и т. д., и всегда есть вероятность, что вещи будут продолжаться так, как они есть, за исключением случаев, когда опыт дает нам основания думать, что они будут изменены. Это общий закон; и это наша единственная естественная причина ожидать продолжения чего-либо.

3. There is no reason to apprehend that death will destroy us.

If there was, it would arise from the nature of death; or from the analogy of nature.

1.) Not from the nature of death.

— Мы не знаем, что такое смерть.

— Но только некоторые из ее эффектов.

— Эти эффекты не подразумевают разрушение живого агента.

—Мы мало что знаем о том, от чего зависит осуществление наших способностей; и ничего не знаем о том, от чего зависят сами эти способности.

—Мы можем быть неспособны осуществлять свои способности, но при этом не утратить их — например, во время сна или обморока.

2.) Not from analogy.

—Разум не обнаруживает никакой связи между смертью и нашим уничтожением.

—У нас нет способностей, с помощью которых можно было бы проследить существование какого-либо существа за пределами смерти.

—Обладание жизненными силами вплоть до самого момента, когда наши способности перестают быть в состоянии их отслеживать, является вероятностью их продолжения.

—Мы уже пережили удивительные перемены.

—Жизнь после смерти аналогична ходу природы.

II. Презумпции против будущей жизни.

1. That death destroys us.

Ans. 1. This is an assumption that we are compound and material beings, and hence discerptible; which is not true.

1.) Сознание есть единая, неделимая способность, и, разумеется, субъект его должен быть таковым.

2.) Материальное тело — это не мы сами.

3.) Мы легко можем представить себе, что у нас больше конечностей или конечности иного рода, или что у нас больше или меньше чувств, или что у нас вообще нет тел, или что впоследствии мы будем одушевлять эти же тела, но в измененном виде.

4.) Разложение череды новых и странных тел не имело бы никакой тенденции к нашему уничтожению.

Ans. 2. Though the absolute simplicity of the living being cannot be proved by experiment, yet facts lead us so to conclude. We lose limbs, &c. Our bodies were once very small, but we might, then, have lost part of them. There is a constant destruction and renewal going on.

1.) Таким образом, мы видим, что для нашего существования не требуется никакой определенной величины, и если не доказано, что она требуется и что она больше неделимого атома, то нет оснований предполагать, что смерть уничтожает нас, даже если мы делимы.

2.) The living agent is not an internal material organism, which dies with the body. Because

—Наше единственное основание для этой презумпции — наше отношение к другим системам материи. Но мы видим, что они не являются для нас необходимыми.

—Нельзя сказать, что утраченные части тела не были существенными — кто может это определить?

—Отношение между живым агентом и самыми существенными частями тела — это лишь отношение, в котором они взаимно воздействуют друг на друга.

3.) If we regard our body as made up of organs of sense, we come to the same result.

—Мы видим глазами точно так же, как видим с помощью очков. Глаз — это не воспринимающий субъект, не более чем телескоп.

—Не утверждается, что зрение, слух и т. д. можно проследить вплоть до воспринимающего субъекта; но насколько мы можем проследить восприятия, орган не воспринимает.

—Во сне мы воспринимаем без органов.

—Когда мы теряем конечность, мы не теряем направляющую силу; мы могли бы двигать новую конечность, если бы ее можно было создать, или деревянную. Но отсеченная конечность не обладает силой движения.

—Таким образом, поскольку утрата органов восприятия и движения не является уничтожением самой силы, нет оснований полагать, что уничтожение других органов или инструментов уничтожит нас.

Objection. These observations apply equally to brutes.

Ans. 1. Be it so. Perhaps they are immortal:—may hereafter improve: we know not what latent powers they may have.

1.) Человеческое существо в один период выглядит малоспособным к достижению больших интеллектуальных успехов; долгое время оно обладает способностями к добродетели и религии, но не может ими пользоваться.

2.) Многие люди уходят из мира, так и не став способными использовать эти способности; например, младенцы.

Ans. 2. If brutes were immortal, it does not prove them to be moral agents.

1.) Возможно, необходимо, насколько нам известно, чтобы существовали живые существа, не являющиеся ни моральными агентами, ни разумными.

2.) Все трудности относительно того, что с ними станет, основаны на нашем невежестве.

2. That our souls, though not material, so depend upon the bodily structure, that we cannot survive its destruction.

Ответ: 1. Разум, память и т. д. не зависят от тела, как восприятия через чувства. Смерть может уничтожить эти инструменты, но не уничтожить силы рефлексии.

Ans. 2. Human beings exist, here, in two very different states, each having its own laws: sensation and reflection. By the first we feel; by the second we reason and will.

1.) Ничто из того, что, как мы знаем, уничтожается при смерти, не является необходимым для размышления об идеях, полученных ранее.

2.) Хотя чувства действуют как строительные леса или рычаги, чтобы привнести идеи, но, однажды попав внутрь, мы можем размышлять и т. д. без их помощи.

Ans. 3. There are diseases which prove fatal, &c., yet do not, in any part of their course, impair the intellect; and this indicates that they do not destroy it.

1.) При упомянутых болезнях люди сохраняют свою рефлексивную силу в полной мере в самый момент перед смертью.

2.) Почему же болезнь в определенной степени должна полностью уничтожать силы, которые до этого момента даже не были ею затронуты?

3. That death at least suspends our reflective powers, or interrupts our continuing to exist in the like state of reflection which we do now.

Ans. There appears so little connection between our powers of sensation and our powers of reflection that we cannot presume that what might destroy the former, could even suspend the latter.

1.) Мы ежедневно видим, как разум, память и т. д. осуществляются без какой-либо помощи, о которой мы знаем, со стороны наших тел.

2.) Видя их в живом действии до самого конца, мы должны сделать вывод, что смерть не является прекращением их осуществления, равно как и наслаждений и страданий от такого осуществления.

3.) Наша посмертная жизнь может быть лишь продолжением, с дополнениями. Подобно перемене при нашем рождении, которая не привела ни к приостановке способностей, которыми мы обладали ранее, ни к полной перемене в нашем состоянии жизни, но к продолжению того и другого с большими изменениями.

4.) Смерть может лишь сразу перевести нас в более высокое состояние жизни, как это сделало наше рождение; наше отношение к телесным органам может быть единственным препятствием для нашего вхождения в более высокое состояние рефлексивных сил.

5.) Если бы мы даже были уверены, что смерть приостановит наши интеллектуальные силы, это не дало бы даже малейшей вероятности того, что она их уничтожит.

Objec. From the analogy of plants.

Ответ: Это дает поэтам удачные иллюстрации нашей хрупкости, но не предоставляет никакой надлежащей аналогии. Растения лишены восприятия и действия, и именно это является предметом обсуждения.

ЗАМЕЧАНИЯ.

1. Было показано, что, ограничиваясь тем, что мы знаем, мы не видим никакой вероятности когда-либо перестать существовать: это не может быть заключено из самой природы вещей, ни из аналогии природы.

2. Поэтому мы должны исходить из веры в будущее существование.

3. Наш переход в новые сцены и условия столь же естественен, как и наше прихождение в этот мир.

4. Наше состояние может естественно быть социальным.

5. The advantages of it may naturally be bestowed, according to some fixed law, in proportion to one’s degrees in virtue.

1.) Возможно, не в такой степени, как сейчас, через общество, но через более непосредственное действие Бога.

2.) И все же это будет не менее естественно, т. е. установлено, фиксировано или определено.

3. Наши представления о том, что естественно, расширяются благодаря большему знанию о Боге и Его делах.

4. В мире могут быть существа, для которых все христианство столь же естественно, как нам кажется видимый ход природы.

6. These probabilities of a future life, though they do not satisfy curiosity, answer all the purposes of religion, as well as demonstration.

1.) Даже доказательство будущей жизни не доказало бы религию, но было бы совместимо с атеизмом.

2.) Но поскольку религия предполагает будущее состояние, любая презумпция против такого состояния была бы презумпцией против религии.

3.) Вышеприведенные наблюдения устраняют все подобные презумпции и доказывают с большой вероятностью фундаментальный догмат религии.

ГЛАВА II. ПРАВЛЕНИЕ БОГА ЧЕРЕЗ НАГРАДЫ И НАКАЗАНИЯ.

Вопрос о будущей жизни становится важным из-за нашей способности к счастью и страданию.

Особенно если это счастье или страдание зависит от нашего нынешнего поведения.

Мы должны испытывать глубочайшую обеспокоенность по этому поводу.

И это даже если бы не было никаких доказательств будущей жизни и интереса, кроме только что обсужденных вероятностей.

I. В нынешнем мире наши удовольствия и боли в значительной степени находятся в нашей собственной власти.

1. Мы видим, что они являются следствиями наших действий.

2. И мы можем предвидеть эти последствия.

3. Наши желания не удовлетворяются без надлежащего усилия.

4. Благодаря благоразумию мы можем наслаждаться жизнью; опрометчивость или даже небрежность могут сделать нас несчастными.

5. Why this is so is another matter.

1.) Возможно, иначе и быть не может.

2.) Или, возможно, так лучше в целом.

3.) Или план Бога может состоять в том, чтобы сделать счастливыми только добрых.

4.) Или весь план может быть непостижим для нас.

Objec. It may be said “this is only the course of nature.”

Ans. It is granted: but

1. Ход природы — это лишь воля Бога. Мы признаем, что Бог является естественным правителем мира, и не должны поворачиваться и отрицать это только потому, что Его правление единообразно.

2. Наше естественное предвидение последствий действий есть Его установление.

3. Сами последствия суть Его установление.

4. Наша способность предвидеть эти последствия есть Божье наставление о том, как мы должны действовать.

Objec. By this reasoning we are instructed to gratify our appetites, and such gratification is our reward for so doing.

Ответ: Конечно, нет. Предвиденные удовольствия и боли являются надлежащими мотивами к действию в общем; но мы можем в отдельных случаях навредить себе потаканием. Наши глаза созданы для того, чтобы видеть, но не для того, чтобы смотреть на все — например, на солнце.