«Анатомия самоубийства»

«Никакая болезнь воображения не является столь трудной для излечения, как та, которая осложнена идеей вины: фантазия и совесть тогда действуют взаимозаменяемо на нас и так часто меняются местами, что иллюзии одной не отличаются от диктата другой. Если фантазия представляет образы, не являющиеся моральными или религиозными, разум прогоняет их, когда они причиняют боль; но когда меланхолические мысли принимают форму долга, они овладевают способностями без сопротивления, потому что мы боимся исключить или изгнать их».

Как точно поэт изобразил пытки, бессонницу виновной совести:—

“Though thy slumber may be deep,

Yet thy spirit shall not sleep;

There are shades which will not vanish,

There are thoughts thou canst not banish;

By a power to thee unknown,

Thou canst never be alone;

Thou art wrapt as with a shroud,

Thou art gathered in a cloud;

And for ever shalt thou dwell

In the spirit of this spell.”

Женщина с мужем в течение значительного времени работали во французской больнице в качестве слуг. Оставив свои должности, жена тридцать лет спустя заявила, что слышала внутренний голос, приказывающий ей немедленно отправиться к главному комиссару полиции и признаться в кражах, которые она совершила во время пребывания в больнице. Факт заключался в том, что она была виновна в том, что время от времени присваивала для собственного пользования часть пищи, поставляемой для пациентов, прикрепленных к учреждению. Комиссар выслушал историю женщины и ее требование, чтобы ее наказали, но отказался принимать какое-либо признание правонарушения. Она вернулась домой и некоторое время была крайне подавлена. Она стала настолько несчастной, что существование перестало быть желательным; и поскольку юридические трибуналы отказались наказать ее, она решилась на самоубийство, которое совершила в возрасте пятидесяти одного года.

Почти всеобще признано, что нет такой душевной привязанности, которая оказывала бы столь огромное влияние на человеческий род, как любовь.

“To love, and feel ourselves beloved,”

как говорят, составляет вершину человеческого счастья. Это священное чувство, которое некоторые принизили термином «страсть», при отсутствии взаимности и нерегулируемости производит самое пагубное влияние на систему.

«Юношеская страсть, которая зачата и лелеема без какой-либо определенной цели, может быть сравнима со снарядом, выпущенным из мортиры ночью: он спокойно поднимается по блестящему следу и, кажется, смешивается и даже задерживается на мгновение со звездами небесными; но в конце концов он падает — он взрывается — поглощая и уничтожая все вокруг, даже когда сам угасает».

Исходя из конституции женщины, из того особого положения, которое она по необходимости занимает в обществе, мы должны были бы априори заключить, что в ней мы увидим проявление этого чувства во всей его чистоте и силе. Так оно и есть. Жизнь женщины, как говорят, — это лишь история ее привязанностей. Это душа внутри ее души; пульс внутри ее сердца; жизненная кровь в ее венах, «смешивающаяся с каждым атомом ее тела». Отделенная от суеты активной жизни — изолированная, как сладкий и редкий экзотический цветок, от мира, естественно ожидать, что разум будет с серьезностью останавливаться на том, что должно составлять почти само его бытие, и вне чего у него нет существования.

“Alas! the love of woman, it is known

To be a lovely and a fearful thing;

For all of theirs upon that die is thrown;

And if ’tis lost, life hath no more to bring

To them, but mockeries of the past alone.”

Byron.

Термин «разбитое сердце» — это не просто поэтический образ. Зафиксированы случаи, когда этот орган был разорван вследствие несбывшейся надежды. Пусть те, кто скептически относится к факту, что физическое заболевание так часто является результатом увядшей привязанности, посетят палаты наших государственных и частных приютов. В этих мрачных регионах страданий у них будет возможность стать свидетелями крушения многих форм, которые когда-то были прекрасными и счастливыми. Спросите об их истории, и вам расскажут о святой и искренней привязанности, зачахшей в зародыше, — о дикой и страстной любви, задушенной при рождении, — о смерти всех человеческих надежд, о разрыве с теми, вокруг кого обвилось каждое волокно души. Молчаливая и угрюмая скорбь, черное отчаяние,

“And laughter loud, amidst severest woe,”

вот болезненные образы, которые встречаются глазу на каждом шагу, который мы делаем через эти «ады на земле».

В этой стране подавляющее большинство случаев безумия среди женщин в наших учреждениях, посвященных приему душевнобольных, можно ясно проследить до неразделенной и несбывшейся привязанности. Этому не стоит удивляться, если мы примем во внимание нынешнее искусственное состояние общества. Мы делаем «товаром любовь»; и мужчин, и женщин оценивают не по их ментальным дарованиям, не по их моральным достоинствам, не по их способности сделать домашний очаг счастливым, а по длине их соответствующих кошельков. Вместо того чтобы искать сердце, мы ищем приданое. Деньги предпочитаются интеллекту; чистая и неподдельная привязанность сводится к ничтожности, когда ее помещают на те же весы с титулами и мирскими почестями,

“And Mammon wins his way

Where seraphs might despair.”

Как мало те, кто должен быть под влиянием более возвышенных мотивов, рассчитывают семена несчастья и страдания, которые они сеют для тех, кто по природе имеет право требовать, чтобы ими руководствовались другие принципы!

“Shall I be won

Because I’m valued as a money-bag?

For that I bring to him who winneth me,”28

говорит Кэтрин в духе честного негодования. Следует помнить, что «брак не соединяет ничего, если он не соединяет сердца».

Как много меланхоличных случаев самоубийства можно ясно проследить до этой причины! Смерть считается предпочтительнее долгой жизни, полной не смягчаемого горя. Когда сердце выжжено, когда не существует «зеленого пятна в мрачной пустыне памяти», — когда всякая надежда изгнана из разума, и несчастное одиночество и запустение поселяются в сердце, нужно ли удивляться, что тишины и покоя могилы жаждут с нетерпением! Если на разум, таким образом обработанный, не влияют религиозные принципы, самоуничтожение — это идея, постоянно присутствующая в воображении.

Из всех страданий, однако, которым мы подвергаемся во время нашего пребывания здесь, ничто не является столь поистине ошеломляющим и невосполнимым, как смерть того, с кем неразрывно связаны все наши ранние ассоциации, — того, кто дорог нам самыми приятными воспоминаниями. Смерть оставляет пустоту в нашем существовании; холодная дрожь пробегает по телу, туман проносится перед глазами, затемняя лик природы, когда сердце, которое смешивало все свои чувства с нашими, лежит, холодное и бесчувственное, в тихой могиле.

Пока длится жизнь, есть надежда; но смерть вырывает каждый луч утешения из разума. Единственная опора, которая поддерживала нас, удалена, и особняк рассыпается в прах; разум становится полностью и безнадежно разрушенным. Сказать, что это лишь эффект на конституционально слабые понимания, — значит сказать то, что факты не подтвердят. Самые возвышенные и лучше всего развитые умы часто наиболее чувствительно реагируют на такие впечатления.

Следующий случай наделал много шума в Лионе в 1770 году. Молодой джентльмен знатного происхождения, с красивой внешностью, обладающий значительными ментальными дарованиями и весьма уважаемыми связями, влюбился в молодую леди, которая, подобно ему, обладала красивой внешностью в сочетании с достижениями высокого порядка. Они встретились; страсть была взаимной, и джентльмен, соответственно, обратился к ее родителям с просьбой позволить им завершить свое блаженство браком. Родители, как родители иногда делают при этих обстоятельствах, отказали в согласии. Джентльмен принял это близко к сердцу; это сильно угнетало его разум, и в разгар своего горя у него лопнул кровеносный сосуд. Его случай был признан безнадежным медицинскими работниками. Молодая леди, узнав о его состоянии, нанесла ему тайный визит, и они тогда договорились уничтожить себя. Соответственно, леди принесла с собой во время своего следующего визита два пистолета и два кинжала, чтобы, если пистолеты промахнутся, кинжалы могли в следующий момент пронзить их сердца. Они обняли друг друга в последний раз. Розовые ленты были привязаны к куркам пистолетов; любовник держал ленту пистолета своей возлюбленной, в то время как она держала ленту его; оба выстрелили по данному сигналу, и оба упали в тот же момент мертвыми на пол!

Случай, который сейчас будет записан, представляет некоторые особенно интересные особенности. Английская леди, вращающаяся в первых кругах общества, отправилась в компании своих друзей в оперу в Париже. В соседней ложе сидел джентльмен, который, судя по вниманию, которое он уделял леди, казался влюбленным в нее. Леди выразила свое раздражение по поводу наблюдения, которое она привлекла, и перешла в другую часть ложи. Джентльмен последовал за каретой домой и настаивал на том, чтобы обратиться к леди, заявляя, что имел удовольствие встретить ее в другом месте и что одна минута разговора убедит ее в этом факте и устранит неблагоприятное впечатление, которое его кажущаяся грубость могла произвести на ее разум. Поскольку его просьба не показалась в тот момент необоснованной, она согласилась увидеть его на минуту наедине. В этот короткий промежуток времени он сделал пылкое признание в своей привязанности; признал, что отчаяние заставило его прибегнуть к ruse, чтобы получить интервью, и что, если она не посмотрит благосклонно на его притязания, он убьет ее, а затем себя. Леди выразила свое негодование по поводу обмана, который он практиковал, и сказала с немалой твердостью, что он должен покинуть дом. Он сделал это, удалился в свой дом и ланцетом вскрыл вену на руке. Он собрал часть крови в чашку и ею написал записку леди, говоря ей, что его кровь быстро течет из его тела и она будет продолжать течь до тех пор, пока она не согласится выслушать его предложения. Леди, получив записку, послала своего слугу увидеть джентльмена и нашла его, как он и представлял, фактически истекающим кровью до смерти. По просьбе леди рука была перевязана, и его жизнь была спасена. Написав леди под впечатлением, что она теперь примет его ухаживания, он был поражен, получив холодный отказ и просьбу не беспокоить ее больше письмами. Снова доведенный до отчаяния, он решил эффективно покончить с собой. Он соответственно зарядил пистолет и направил свои шаги к резиденции своей прекрасной amorosa, когда, постучав в дверь, он получил доступ и немедленно вышиб себе мозги. Известие было передано леди, она стала ужасно возбужденной, и последовал тяжелый приступ нервной лихорадки. Когда острые симптомы спали, ее разум был полностью расстроен. Ее безумие приняло особый оборот. Ей казалось, что она слышит голос, приказывающий ей совершить самоубийство, и все же она, казалось, обладала достаточным разумом, чтобы знать, что она желает делать то, от чего ее следует удерживать. Время от времени она восклицала: «Уберите пистолет! Я не буду вешаться! Я не буду принимать яд!» Под впечатлением, что она убьет себя, за ней тщательно наблюдали; но, несмотря на бдительность, которая осуществлялась, у нее хватило хитрости скрыть нож, которым во время временного отсутствия сопровождающего она ударила себя в живот и умерла через несколько часов. По-видимому, идея о том, что она стала причиной смерти другого и что в ее власти было спасти его жизнь, выполнив его пожелания, произвела расстройство ума, от которого она страдала во время своей смерти; и все же она не проявляла, и было очевидно для всех, что она не имела ни малейшей привязанности к джентльмену, который так сильно восхищался ею. Обладая от природы чувствительным умом, он легко возбуждался. Особые обстоятельства, связанные с ее психическим расстройством, были достаточны, чтобы объяснить заблуждения, под которыми она находилась. В целом случай полон интереса.

Немногие страсти стремятся больше отвлечь и расстроить разум, чем страсть ревности. Безумие и самоубийство часто обязаны своим происхождением этому чувству. Одна из самых ужасных картин ужасных последствий этого «зеленоглазого монстра» на разум изображена в характере Отелло. В Мавре Венецианском мы являемся свидетелями страшной борьбы между нежной и страстной любовью и этой разъедающей душевной эмоцией. Обработанный злодейскими уловками Яго, Отелло приводится к сомнению в постоянстве привязанности Дездемоны; само сомнение толкает его почти к грани безумия; но когда он чувствует уверенность в ее виновности и видит бездну, в которую он был брошен, и полную безнадежность своего состояния, он предается отчаянию. Ничто из того, что когда-либо писал мастерский дух Шекспира, не может сравниться с изысканно трогательным и тающим пафосом речи Мавра, когда он становится полностью осознающим крушение того, вокруг кого каждый усик его сердца неразрывно переплелся. Быть насильственно отделенным от того, кто дороже нам, чем наше собственное существование, — это несчастье, которое требует много философии, чтобы выдержать; быть оторванным от любимого объекта смертью, чувствовать, что земля заключает в свои холодные объятия идола наших привязанностей, замораживает сердце; но быть отделенным от того, кто утратил всякое право на нашу привязанность и дружбу, и кто все еще живет, но живет в бесчестии, должно быть утонченностью человеческого страдания. Нужно ли нам тогда удивляться, что, находясь под влиянием таких чувств, Отелло должен так выражать переполнения своей души:—

“Oh now, for ever,

Farewell the tranquil mind! farewell content!

Farewell the plumed troop, and the big wars,

That make ambition virtue! Oh, farewell!

Farewell the neighing steed, and the shrill trump,

The spirit-stirring drum, th’ ear-piercing fife,

The royal banner, and all quality,

Pride, pomp, and circumstance of glorious war!

And, oh, you mortal engines, whose rude throats

Th’ immortal Jove’s dread clamours counterfeit,

Farewell! Othello’s occupation’s gone!”

Именно под воздействием такой концентрации страданий многие умы разбиваются, и смерть ищется как единственное избавление в пределах досягаемости. Отелло, обнаружив, когда было слишком поздно, что он ошибочно подозревал Дездемону и принес в жертву жизнь самого милого существа на земле, комбинация страстей доводит его до отвлечения, и под их влиянием он вонзает кинжал в свое сердце. Ревность не была, как некоторые предполагали, исключительной причиной самоубийства Отелло.

Следующий необычный случай привлек значительное внимание пятнадцать лет назад. Женщина подвергалась сильному жестокому обращению со стороны своего мужа. Она ревновала его к вниманию к одной из служанок, и она часто заявляла, что если он будет продолжать оскорблять ее под ее собственной крышей, она либо станет причиной его, либо своей собственной смерти. В одном случае она была более чем обычно жестокой и выразила свою решимость разорить его. Опасаясь, что она приведет свою угрозу в исполнение, он поместил ее в комнату, где не было мебели и ничего, что она могла бы использовать для цели самоуничтожения. Ее ярость была значительно усилена этим варварским обращением, и ее крики были достаточно громкими, чтобы встревожить всю округу. Поскольку ее муж отказался освободить ее из заключения, она решила больше не подчиняться его жестокому контролю и решилась совершить самоубийство. Не имея инструмента, который она могла бы использовать, она почувствовала некоторую трудность в осуществлении своей цели. Она задерживала дыхание на некоторое время, но это не удалось. Она затем попыталась задушить себя руками, но этот способ был столь же безуспешным. Ее решимость была столь решительно зафиксирована, что в отчаянии она вырвала свои волосы с корнем. Все еще смерть не пришла ей на помощь. Напрасно она искала в каждом углу комнаты что-то, с чем она могла бы эффективно лишить себя жизни. Как раз когда она начала оставлять идею как безнадежную, ее глаз поймал вид стекла в окне; она мгновенно разбила панель и куском ее попыталась перерезать себе горло; и все же она не могла преуспеть в осуществлении своей ужасной цели. Наконец, как dernier resort, она решилась проглотить кусок разбитого стекла, надеясь этим средством задушить себя. Она сделала это, и стекло застряло в ее горле и произвело самую мучительную агонию. Ее стоны стали слышны; муж встревожился и открыл дверь, когда он нашел свою жену, по-видимому, в последних муках смерти. Медицинская помощь была немедленно получена, и хотя все, что хирургическая изобретательность могла предложить, было использовано, она умерла, меланхоличное зрелище последствий неподавленной страсти.

Два следующих случая показывают, как пустяковая причина часто подстрекает к самоуничтожению:—

Мадам Н——, некогда знаменитая танцовщица во французском оперном театре, была призвана к ответу своим мужем за то, что не проявила себя так хорошо в балете, как она обычно делала. Она проявила признаки страсти при, как она думала, незаслуженном упреке. Когда она прибыла домой, она решилась умереть, но была сильно озадачена, чтобы осуществить свою цель. На следующее утро она купила сильный яд, но когда она вернулась в свой дом, она обнаружила, что ее муж смотрел подозрительно на нее и, казалось, следил за ее движениями. Она затем приняла решение принять фатальное зелье вечером, когда она ехала в карете в оперу. Она соответственно сделала это; яд не имел немедленного эффекта. Балет начался, и мадам Н—— была выведена на сцену; и это было не до тех пор, пока она не начала танцевать, что она начала чувствовать, как зелье производит желаемый эффект. Она пожаловалась на недомогание и была удалена в свою гримерную, где она скончалась в объятиях своего мужа, признавшись, что она, в припадке огорчения от его упрека, проглотила яд!

Молодой джентльмен, подающий большие надежды, высоких природных и приобретенных достижений, был приглашен произнести речь на публичном собрании, которое должно было состояться в городе, в котором он проживал. Поскольку он никогда не пытался обращаться экспромтом к публичному органу, он выразил себя крайне нервным относительно результата и попросил разрешения отозвать свое имя из опубликованного списка ораторов. Это желание не было, однако, выполнено, поскольку считалось, что когда критический момент наступит, он не будет найден недостающим даже в искусстве публичного выступления. Он подготовил себя с немалой осторожностью для попытки. Его имя было объявлено с кафедры; когда он поднялся с целью изложить свои чувства. Экзордиум был произнесен без какого-либо колебания; и его друзья чувствовали уверенность, что он проявит себя с большим кредитом. Он не продвинулся, однако, намного дальше своих префаторных наблюдений, когда он заколебался и нашел себя неспособным продолжать. Он затем сел, очевидно чрезмерно уязвленный. В этом состоянии он удалился в комнату, где члены комитета ранее встретились, и перерезал себе горло своим перочинным ножом. Он ранил сонную артерию и умер через несколько минут.

Случай самоубийства из-за уязвленного самолюбия, в некотором роде похожий на предыдущий, произошел несколько лет назад в Лондоне. Один джентльмен, чье воображение было гораздо активнее его рассудительности, вообразил, что обладает актерскими способностями, равными тем, что демонстрировал бессмертный Гаррик. Директор лондонского театра, которому его представили, позволил ему дебютировать на своей сцене. Как это часто бывает, публика составила иное мнение о его способностях, нежели то, которое тщеславие молодого претендента заставило его сформировать; следствием этого стало то, что его освистали и зашикали за самонадеянность, с которой он взялся за роль, к которой его таланты были столь мало приспособлены. Будучи по натуре чувствительным, он тяжело переживал свою неудачу; и под влиянием этого унижения он повесился, оставив в своей комнате следующее лаконичное послание, адресованное матери:—

«Дорогая матушка, все мои надежды рухнули. Я воображал себя гением; реальность доказала, что я глупец. Я умираю, потому что жизнь больше невыносима. Отнеситесь с милосердием к этому последнему поступку в моей жизни. Прощайте!»

Одной из распространенных причин самоубийства является чувство ложной гордости. Единственной причиной, названной для отчаянного поступка Элизабет Мойс, которая бросилась с Монумента, было то, что из-за стесненных обстоятельств ее отца (пекаря) было решено, что она должна найти место у кондитера и обеспечивать себя сама. Она позволила этому грызть себя изнутри, хотя и выразила согласие с целесообразностью предложенного курса. Как это верно —

“Abstract what others feel, what others think,

All pleasures sicken, and all glories sink.”

Pope.

Из-за фиктивных представлений, бытующих в обществе, из-за нелепо ложных взглядов на мирские почести, из-за идей, которые болезненная сентиментальность внушает уму, это чувство порождается в угрожающих масштабах во всех слоях общества. Это составляет один из важнейших элементов, который подрывает и дезорганизует наше социальное устройство. Богатству и положению в мире придается фиктивная ценность; они оцениваются сами по себе, при этом все прочие соображения отбрасываются.

“None think the great unhappy but the great.”

Ватель покончил с собой, потому что не смог подготовить столь пышное угощение, как хотел, для своих гостей.

Мы не можем представить, как можно предотвратить это зло, если только не удастся произвести революцию в идеях, которые обычно связывают со славой и мирским величием. Трудно убедить таких людей, что цель славы — лишь

“To have, when the original is dust,

A name, a wretched picture, and worse bust.”

Существует некое безымянное, неопределимое нечто, о котором мир приучен вздыхать — то, что он всегда ищет; моральный блуждающий огонек, который ослепляет, уводя с дороги, указывающей к истинному и бесхитростному счастью.

Люди, гордые по натуре, менее способны, чем другие, противостоять жизненным невзгодам; они сильнее страдают под ярмом несчастий; и поэтому эта страсть часто приводит к психическим расстройствам. Такие характеры обнаруживают болезненное стремление к похвале; она действует как моральная пища для их душ; это стимул, который почти необходим для самого их существования, при этом они забывают, что

“Praise too dearly loved, or warmly sought,

Enfeebles all eternal weight of thought;

’Till the fond soul, within itself unblest,

Leans for all pleasure on another’s breast.”

Доктор Рид справедливо замечает, что «тот, кто глубже всего проникается несчастьями других, будет лучше всего способен переносить свои собственные. Практическое благожелательство, побуждая нас к бескорыстным усилиям, имеет тенденцию отвлекать внимание от любого отдельного потока мыслей, который, если ему потворствуют праздность и самосозерцание, может монополизировать ум, и заставляет нас терять чувство личных забот в расширенном и великодушном сочувствии к общему благу».

Вильнев, знаменитый французский адмирал, когда был взят в плен и доставлен в Англию, был настолько опечален своим поражением, что изучал анатомию, чтобы покончить с собой. С этой целью он купил несколько анатомических таблиц сердца и сравнивал их со своим собственным телом, чтобы установить точное расположение этого органа. По прибытии во Францию Бонапарт приказал ему оставаться в Ренне и не ехать в Париж. Вильнев, опасаясь суда военного трибунала за неподчинение приказам и, как следствие, потери своего флота (ибо Наполеон приказал ему не выходить в море и не вступать в бой с англичанами), решил покончить с собой; и, соответственно, взял свои таблицы и сравнил их с положением своего сердца. Точно в центре он сделал отметку большой булавкой; затем приложил ее, насколько мог судить, к тому же месту на своей груди и надавил до самой головки; она пронзила сердце, и он скончался. Когда комнату открыли, его нашли мертвым, с булавкой в груди и отметкой на таблице, соответствующей ране.

Говорят, что после смерти Жозефины, когда Бонапарт был подавлен несчастьями, он предпринял попытку самоубийства. Те, кто считает Наполеона безупречным, отрицают достоверность этого обвинения. Но чтобы дать читателю возможность судить самому, мы представляем ему рассказ сэра Вальтера Скотта об упомянутом событии. «Бонапарт, — отмечает он, — принадлежал к римской философской школе; и барон Фэн, его секретарь, с уверенностью сообщает — хотя этому не все верят, — что он намеревался уйти из жизни путем самоубийства. Император, согласно этому рассказу, с самого отступления из Москвы носил с собой пакет, содержащий препарат опиума, приготовленный так же, как тот, что использовал Кондорсе для самоубийства. Его камердинер в ночь на 12 или 13 апреля услышал, как он встал, налил что-то в стакан с водой, выпил и вернулся в постель. Вскоре после этого внимание человека привлекли всхлипывания и сдавленные стоны; в замке поднялась тревога; некоторые из главных лиц были разбужены и направились в покои Наполеона. Ивана, хирурга, который достал ему яд, также вызвали; но, услышав, как Император жалуется, что действие зелья недостаточно быстрое, он охвачен был паническим ужасом и бежал из дворца во весь опор. Наполеон принял рекомендованные средства, и последовал долгий приступ оцепенения с обильным потоотделением. Он проснулся крайне истощенным и удивленным тем, что все еще жив. Он сказал вслух после нескольких мгновений раздумья: «Судьба этого не хочет»; и впоследствии казался примирившимся с тем, чтобы нести свою судьбу без подобных попыток насилия над собой». Болезнь Наполеона в то время приписывали несварению желудка. Генерал высочайшего ранга вел дела с Наполеоном утром 13 апреля. Он казался бледным и подавленным, как после недавней и изнурительной болезни. Его единственной одеждой были халат и туфли; и он время от времени пил тизан или какую-то подобную жидкость, которая стояла рядом с ним, говоря, что сильно страдал ночью, но что его недуг отступил.

Мы не можем представить себе более жалкого состояния, чем состояние человека с большими амбициями, лишенного способностей ума, необходимых для их удовлетворения. В нем постоянно идет борьба между конституционально слабым интеллектом и желанием отличиться в какой-либо определенной области жизни. Как часто человек, столь несчастливо организованный, заканчивает свою карьеру в сумасшедшем доме или завершает свое жалкое существование самоубийством! Пусть людей учат правильно оценивать свои возможности, обуздывать воображение, перестать «строить воздушные замки», если мы хотим улучшить их психическое и физическое здоровье. «Ne sutor ultra crepidam», — сказал Апеллес сапожнику. Молодой человек, который «сочинял стансы, когда должен был заниматься перепиской бумаг», пустил себе пулю в лоб, потому что не смог убедить лондонского издателя купить эпическую поэму, которую он написал и которую имел тщеславие считать равной «Потерянному раю», забывая, что для того, чтобы быть поэтом, —

“Nature’s kindling breath

Must fire the chosen genius; nature’s hand

Must string his nerves and imp his eagle wings.”

То, что это состояние ума предрасполагает и часто ведет к совершению самоубийства, подтверждают многочисленные случаи.

Отчаяние часто толкает людей на самоубийство. Страх перед бедностью и нуждой; надежды, в которые мы часто неблагоразумно вкладываем слишком много своего счастья, полностью разрушенные; честная или ложная гордость, уязвленная публичным или частным презрением; амбициозные планы, внезапно и неожиданно потерпевшие крах; телесные боли, потеря тех, кто нам дорог и близок, — все это способствует возникновению этого чувства и побуждает несчастного искать избавления в самоубийстве.

Как ужасно положение человека, подверженного влиянию этой страсти и лишенного ободряющего и возвышающего влияния надежды! Несколько лет назад у нас была возможность наблюдать случай маньяка, чье расстройство ума заключалось в том, что он полностью предался отчаянию. Он не страдал от какого-либо отчетливого или заметного заблуждения, но его психическое отчуждение состояло в полном отсутствии какой-либо перспективы избавления. Железо вошло в самую его душу; он выглядел так, словно рука безжалостной судьбы написала на пороге его двери, как на вратах Ада Данте, душераздирающую фразу: «Оставь надежду всяк сюда входящий!»

Женщина соблазнена каким-то бессердечным и распутным негодяем; вскоре ее бросают на произвол судьбы. Ее ум возвращается к прошлому; она вспоминает свое некогда счастливое состояние невинности и покоя. Презираемая миром, избегаемая родственниками и друзьями, она доведена до состояния мучительного помешательства. Отчаяние в своих худших проявлениях овладевает ее умом, и под влиянием этого чувства она покончила с собой. Человек, находясь под воздействием этой страсти, написал следующее:—

«Всевышнему было угодно ослабить мой рассудок, подорвать мой разум и сделать меня непригодным для исполнения моего долга. Моя кровь бурлит волнами и потоками отчаяния. Ей нужен выход. Как? Я занимаю место, которому я служу позором, поскольку неспособен исполнять его должным образом; я мешаю кому-то более достойному делать это лучше. Этот кусок хлеба, о котором я скорблю, — все, что у меня есть, чтобы прокормить себя и семью; даже этого я не заслуживаю; я ем его в грехе, и все же я живу. Убийственная мысль! которую внушает доселе неиспорченная совесть. У меня также есть жена, и мой ребенок упрекает меня своим существованием. Но вы не знаете, мои дорогие друзья, что если моя несчастная жизнь не будет быстро закончена, моя слабая голова потребует всей вашей заботы, и я стану скорее обузой, чем помощью вам. Лучше, если я принесу себя в своевременную жертву несчастью, чем, позволяя заблуждению продолжаться дольше, я растрачу последний грош наследства моей жены. Долг каждого человека — делать то, чего требует его положение; разум велит это, религия одобряет. Моя жизнь, такая, какая она есть, — это просто животная жизнь, лишенная разума; по моему убеждению, жизнь, которая противоречит долгу, есть моральная смерть и хуже той, что естественна. Ради тех немногих, чью жизнь я не могу сделать счастливой, мой долг — по крайней мере, не становиться для них гнетом. Я должен избавить их от груза, который рано или поздно неминуемо раздавит их».

Этот несчастный человек, написав вышеприведенный отчет о своих болезненных чувствах, отправил жену в церковь в воскресенье, 13 мая 1783 года; и, написав дополнение к своему дневнику, взял ножницы и попытался, хотя и безуспешно, покончить с собой, перерезав горло. Затем он вскрыл артерии на запястьях и снова не смог покончить с собой; он пошатываясь подошел к окну и увидел, что жена возвращается домой, после чего схватил нож, используемый для забоя оленей, и ударил себя в сердце. Он лежал, истекая кровью, когда вошла жена, но был еще жив. М. ле Кларк, который описывает этот случай, отмечает, что он был человеком понимающим и живого ума. Он обладал большим запасом теоретических знаний; его сердце было неподкупно честным. Как и всякий спокойный и решительный самоубийца, он был горд; но его гордость была не гордостью ранга, богатства или учености, а той божественной гордостью, которая возникает из сознания неподкупной честности и обладания хорошими способностями ума. Должность, которую он занимал, была должностью помощника судьи в небольшой коллегии правосудия в Инстербурге. Его мать когда-то была умалишенной.

Мало кто дал более поразительный пример этой страсти, чем аббат де Рансе, когда его впервые коснулось раскаяние за чудовищность его прошлой жизни, и прежде чем расстроенное состояние его ума перешло в тот поворот к религиозному уединению и умерщвлению плоти, который породил пугающие аскезы Ла-Траппа. «За состоянием неистового отчаяния, — говорит дон Ланселот в своем письме к матери Анжелике из Пор-Рояля, — последовала черная меланхолия. Он отослал всех своих друзей и заперся в своем особняке в Вере, где не хотел никого видеть. Вся его душа, да что там, даже его телесные потребности, казалось, были полностью поглощены глубокой и устоявшейся мрачностью. Запершись в одной комнате, он даже забывал есть и пить; и когда слуга напоминал ему, что пора спать, он вздрагивал, как от глубокого сна, и, казалось, не осознавал, что еще не утро. Когда ему становилось лучше, он часто бродил по лесу целый день, совершенно не обращая внимания на погоду. Верный слуга, который иногда тайком следовал за ним, часто наблюдал, как он часами стоит на одном месте, снег и дождь бьют ему в голову, в то время как он, не осознавая своего положения, был полностью поглощен болезненными воспоминаниями. Затем, при падении листа или шуме оленя, он просыпался, как от сна, и, ломая руки, спешил укрыться в более густой части леса или же бросался ничком, лицом в снег, и горько стонал».

Сколько людей совершают самоубийство из-за того, что называют слепым импульсом! Им кажется, что внутренний голос велит им убить себя; и, считая невозможным сопротивляться тому, что они называют судьбой, они делают это. Джентльмен, купец из лондонского Сити, подвергся сильному психическому потрясению; его нервная система получила тяжелый удар. Он крайне страдал от страха сойти с ума. Однажды днем, идя домой, он услышал голос, говорящий: «Убей себя!», «Соверши самоубийство!», и с того момента он не мог изгнать эту идею из головы. Два или три раза он был на грани того, чтобы подчиниться велению этого внутреннего голоса; но, к счастью, у него хватило решимости противостоять искушению. В этом состоянии духа он проконсультировался с врачом, который приказал поставить ему банки в области головы. Его кишечник был приведен в порядок, и ему было рекомендовано посетить друзей на севере Шотландии и изгнать из головы все мысли, связанные с делами. Он последовал совету своего благоразумного врача и вскоре полностью выздоровел.

Посреди, казалось бы, идеального и равномерного здоровья, на человека напало внезапное желание разрушать. Он схватил палку, поднял ее, бил без разбора и ломал все, что попадалось ему на пути. Через несколько секунд палка выпала из его рук, и он, казалось, пришел в себя. Человек ничего не знал о том, что только что сделал. Его упрекали, ему показывали остатки вещей, которые он сломал; он думал, что над ним издеваются, и был сильно раздражен. Он снова был охвачен безумием и убил человека. Его доставили в суд, оправдали на основании безумия и поместили в больницу. Это стремление к разрушению возвращалось через большие промежутки времени; затем оно стало проявляться чаще; и, наконец, перешло в приступы эпилепсии. Человек, охваченный этим болезненным желанием, не всегда не осознает приближение этого состояния; у него иногда бывает предчувствие его, он осознает его опасность, стремится бороться с ним и часто преуспевает в достижении своей цели.

Рабочий, в конце рабочего дня, почувствовал, что его охватило непреодолимое желание бежать; он бросился на набережную, которая идет от Лувра до Гревской площади: любое препятствие было преодолено. Была предпринята попытка остановить его, но она не увенчалась успехом. Наконец, он ловко просунул одну из своих рук в колесо кареты, которая оказалась в пределах его досягаемости. Таким образом удержанный, он перевел дыхание, успокоился и, казалось, не имел представления о том, что произошло. Это чувство проявилось снова, и друзья должным образом отправили его в больницу, где было обнаружено, что у него болезнь спинного мозга.

Человек прибыл на Новый мост; он яростно бросился к парапету и бросился в Сену. Его увидели прохожие, которые вытащили его из воды и спасли ему жизнь. После нескольких дней полного покоя друзья спросили его о причине его странного поведения. Он ответил: «Я не могу дать никакого объяснения. Я в самом счастливом положении в мире. Мне остается только играть с судьбой и с людьми. Я никогда не был болен. Я не знаю, какие беды могут меня постичь. Я могу вспомнить только свое прибытие на Новый мост и свое возвращение к жизни».

Подробности следующего факта записаны в жизнеописании мужа миссис Мэтьюз. Мэтьюз, комедийный актер, прожил несколько дней пресной и неактивной жизнью. Его дух был подавлен, «заперт, стеснен, ограничен». В этом состоянии духа к нему зашла компания джентльменов и предложила однодневную экскурсию. Соответственно, они все сели на лошадей. Миссис Мэтьюз говорит: «Подавленное настроение моего мужа было поднято красотой погоды и перспективой дня удовольствий (свободного от ограничений комнаты, прослушивания банальностей) на открытом воздухе, где он имел бы неограниченную власть созерцать своего идола, Природу, в ее прекраснейшей форме. Он не выезжал из города несколько недель и был в состоянии детского восторга и возбуждения. В этот момент его глаза обратились на одного из компании, очень маленького человека, который был взгроможден на очень высокую лошадь и который казался необычайно серьезным и важным. Мистер Мэтьюз посмотрел на него мгновение; а в следующее — сбил его сильным ударом, повалив на землю. Вся компания была поражена ужасом; но никто не чувствовал себя более потрясенным, чем тот, кто совершил это насилие. Он спешился, поднял маленькую жертву своего необъяснимого каприза, заявил, что не может назвать никакого мотива для этого действия, кроме того, что это был импульс, которому он не мог противостоять; и впоследствии, рассказывая об этом необычайном инциденте, он заявил о своем убеждении, что это было сделано в момент безумия, вызванного слишком внезапной реакцией после предыдущего застоя всякой свободы и развлечений».

Молодая женщина, около двадцати лет, которая была безумна лишь короткое время и, казалось, выздоравливала, после того как помогала белить и убирать палату в приюте, в котором она была заключена, сидела вечером, пья чай с медсестрой и несколькими другими обитательницами. Она воспользовалась возможностью, когда медсестра пошла в шкаф за сахаром, чтобы схватить нож, которым только что нарезали хлеб; и в присутствии всей компании, в одно мгновение, прежде чем ее руку успели остановить, перерезала себе горло таким ужасным образом, что почти сразу умерла.

Пациентка в приюте в Уэйкфилде, жена рабочего, добрая и умная женщина, страдала такой склонностью к разрушению, что ее почти постоянно приходилось держать в заключении; а когда она была на свободе, она не могла устоять перед удовольствием сломать все, что ей попадалось. В одном случае она увидела на столе чайные чашки и некоторое время ходила взад-вперед, сдерживая наклонность; но в конце концов искушение оказалось слишком сильным, и она одним махом смахнула их на пол. Впоследствии она сожалела об этом обстоятельстве; но импульс был слишком силен, чтобы ему противостоять.

Один мономаньяк (говорит Эскироль) услышал голос внутри себя, повторяющий эти слова: «Убей себя! убей себя!» Поэтому он совершил самоубийство, повинуясь этой высшей силе, приказу которой он не осмелился противостоять.

Человек, находясь в состоянии религиозной галлюцинации, верил, что общается с Божеством. Ему показалось, что он слышит небесный голос, говорящий: «Сын мой, приди и сядь рядом со мной». Он открыл окно, чтобы подчиниться приглашению, упал вниз и сломал ногу. Когда его несли в постель, он выразил величайшее изумление, обнаружив, что сам бросился из окна.

К молодой леди значительной красоты на улице обратился незнакомый джентльмен. Сначала она не обратила внимания на неоправданную вольность; но, обнаружив, что он продолжает следовать за ней, попыталась ускорить шаг, чтобы скрыться. Будучи крайне робкой и имея от природы очень нервный темперамент, она была сильно взволнована. Человек в одежде джентльмена следовал за ней почти милю, и, когда увидел, что она дома, внезапно свернул на улицу и исчез. Молодая леди почувствовала себя крайне плохо вскоре после того, как вошла в дом. Был послан за врачом, который выразил свое изумление по поводу ее тяжелой болезни от столь пустяковой причины. В течение следующей ночи у нее проявились признаки психического расстройства со склонностью к самоубийству. Была приобретена смирительная рубашка, и все опасения, что она преуспеет в удовлетворении склонности к самоуничтожению, были устранены. Прошло несколько недель, прежде чем она выздоровела. На вид она была совершенно здорова. У нее не было никаких воспоминаний о том, что произошло, и она выразила изумление, когда ей сказали, что она хотела покончить с собой. Через два месяца после того, как она встала с постели, она пропала. Поиски велись во всех направлениях, но тщетно. Спустя два дня ее обнаружили плавающей в пруду в нескольких милях от ее дома. В ее кармане был обнаружен клочок бумаги, на котором были написаны следующие строки: «О, ту муку и несчастье, которые я испытала за последний месяц, никто, кроме меня, не знает. Демон преследует меня — жизнь невыносима. Голос говорит мне, что я обречена пасть от собственных рук. Я покидаю этот мир ради другого, где надеюсь обрести больше счастья. Прощайте».

Мы не сомневаемся, что в этом случае, хотя острые симптомы безумия и утихли, она не полностью восстановила свое здравое состояние ума. Никто, кроме тех, кто знаком с предметом психических расстройств, не поверил бы, что столь пустяковое обстоятельство, как обращение к ней на улице, могло вызвать столь сильный приступ маниакального бреда, какой наблюдался в случае этой бедной девушки.

М. Эскироль заявляет, что никогда не видел однозначного примера того, чтобы какой-либо человек был подтолкнут к совершению самоубийства своего рода непреодолимым импульсом, независимо от какого-либо тайного недовольства, реального или воображаемого. Если бы можно было точно установить тайные чувства этих самоубийц, то обычно, если не всегда, обнаружился бы какой-то скрытый источник недовольства, реальный или причудливый, в груди, который служит мотивом для их суицидальной склонности. Существует много примеров, это правда, когда люди покончили со своим существованием без какой-либо видимой причины или мотива; но, как справедливо заметил Руссо, «Le bonheur n’a point d’enseigne exterieur: pour en juger, il faudrait lire dans le cœur de l’homme heureux».

«Люди, — говорит Эскироль, — которые внешне кажутся обителью счастья, часто внутренне являются очагом огорчений и терзаются отвлекающими страстями. То, что человек может уничтожить свою собственную жизнь, будучи в то же время счастливым в своем уме, — это феномен, который человеческий разум не может постичь».

Болезненный темперамент, серьезное поражение одного или нескольких внутренних органов, постепенное истощение энергии системы могут настолько усугубить жизненные невзгоды, что приблизят период добровольной смерти. Но как объяснить непреодолимую склонность к самоубийству, которая иногда существует независимо от каких-либо видимых психических или физических недугов? Меланхолик, чей случай был опубликован в «Медицинском журнале» Фуркруа в 1792 году, однажды сказал: «Я в процветающих обстоятельствах; у меня есть жена и ребенок, которые составляют мое счастье; я не могу жаловаться на плохое здоровье, и все же я чувствую ужасную склонность броситься в Сену». Его заявление было слишком фатально подтверждено в конечном итоге. К Кричтону однажды обратились за консультацией по поводу случая молодого человека, двадцати четырех лет, в полном расцвете сил и здоровья, который мучился периодическими приступами этих мрачных чувств и склонностей. В те времена он обдумывал свое собственное уничтожение. Но при более близком рассмотрении рокового акта он замыкался в себе и с ужасом отступал от его исполнения. Не отказываясь от своего проекта, он никогда не имел мужества его осуществить. «Именно в таких случаях, — говорит Кричтон, — энергичные меры принуждения и эффективное возбуждение страха должны прийти на помощь силам медицины и режима».

Во многих случаях самоубийства акту предшествует длинная череда извращенных рассуждений. Эти люди становятся молчаливыми, угрюмыми, малодушными и недоверчивыми. Будущее предстает перед их взором в самом неблагоприятном свете, и отчаяние становится нарисованным на их лицах. Их глаза становятся впалыми; они жалуются на бессонницу и обеспокоены страшными снами. Кишечник находится в неактивном состоянии; функции печени до некоторой степени приостанавливаются. Именно в этом состоянии они обдумывают идею самоубийства; и дневники, которые некоторые вели о своих ощущениях и мыслях, раскрывают различные виды смерти, которые они обдумывали и отвергали, один за другим, часто по причинам самым нелепым и смехотворным. Удивительно, что в этих дневниках они обычно стараются скрыть свою подавленность и свое психическое расстройство, в то время как их моральная и интеллектуальная слабость обязательно будет предана. Они часто обвиняют себя в безумии и оплакивают свою несчастную судьбу; другие же весьма изобретательно спорят в пользу своего обдуманного самоубийства. Другие, напротив, покоренные, так сказать, силой моральных и религиозных принципов, которые они впитали, представляют себе, что акт, который они обдумывают, противоречит моральной цели, для которой был создан человек, — фатален для благополучия и счастья их семей. Затем в их груди возникает конфликт. Если разум и религия побеждают, проект забрасывается — иногда забрасывается совсем. Если иначе, самоубийство совершается. Фальре знал случай женщины, которая проявляла склонность к самоубийству, но которая была избавлена на некоторое время от совершения преступления принципами религии, в которых был воспитан ее ум. Прошел долгий период, прежде чем она смогла примириться с актом самоубийства, и тогда она убедила себя в нем с помощью следующего софизма: «Нет общих правил без исключений; и я — точное исключение в этом случае: следовательно, я могу совершить самоубийство, не нарушая своих религиозных принципов».

Однажды задумав идею самоубийства, ум часто становится настолько несчастным в результате этого, что человек бросается в объятия смерти, чтобы избежать ужасного состояния ожидания. Другие обдумывают кровавое деяние годами. Руссо, нарисовав жалкий портрет своего изгнанного и одинокого положения и состояния своего здоровья, добавляет: «Puisque mon corps n’est plus pour moi qu’un embarras, un obstacle à mon repos, cherchons donc à m’en degager le plus tôt que je pourrai».

Tedium vitæ, или скука, считается частой причиной самоубийства. Мы слышали об англичанине, который повесился, чтобы избежать хлопот по раздеванию и одеванию. Гёте знал садовника и смотрителя некоторых обширных парков, который однажды желчно воскликнул: «Неужели я буду видеть эти облака, вечно проплывающие с востока на запад?» Настолько своеобразно развилась эта усталость от жизни, это чувство пресыщения, в одном из наших выдающихся людей, что о нем говорят, будто он с неудовольствием наблюдал возвращение весны и желал, ради перемены, чтобы все было хоть раз красным, а не зеленым.

“—— Within that ample nich,

With every quaint device of splendour rich,

Yon phantom, who, from vulgar eyes withdrawn,

Appears to stretch in one eternal yawn:

Of empire here he holds the tottering helm,

Prime-minister in Spleen’s discordant realm,

The pillar of her spreading state, and more,

Her darling offspring, whom on earth she bore.

For, as on earth his wayward mother strayed,

Grandeur, with eyes of fire, her form surveyed,

And with strong passion starting from his throne,

Unloos’d the sullen queen’s reluctant zone.

From his embrace, conceived in moody joy,

Rose the round image of a bloated boy:

His nurse was, Indolence; his tutor, Pomp,

Who kept the child from every childish romp.

They rear’d their nursling to the bulk you see,

And his proud parents called their imp—Ennui.”

Hayley’s Triumphs of Temper.

Редко англичанин совершает самоубийство от скуки. Англичане отличаются в этом отношении от французского народа. Причины, которые ведут к самоубийству в этой стране, связаны с внезапным поворотом судьбы или тяжелыми разочарованиями, которые позволяют грызть себя уму, пока индивид не ищет избавления в объятиях смерти. В крупных торговых сообществах, где люди могут быть низведены за несколько минут от достатка к нищенству; где надежды и стремления многих лет в одно мгновение сровнены с пылью, и индивид оказывается подвержен оскорбительной жалости друзей и пытливому любопытству публики, нам не нужно удивляться, когда все эти обстоятельства обрушиваются на ум человека в внезапном конвульсии и турбулентности его элементов, что он должен приветствовать единственный побег из бездны, в которую он был брошен.

Было заявлено компетентным органом, что на неделе, следующей за проведением последней лотереи в Англии, было совершено не менее пятидесяти самоубийств!

М. Газ в мемуарах, прочитанных перед Королевской медицинской академией, прослеживает рост самоубийств в Париже до духа азартных игр, которому парижане так страстно предаются. Расширенная система спекуляций в этой стране приближается по своим пагубным последствиям для конституции к тем, которые считаются результатом азартных игр. Следующий случай, который был сообщен популярному журналу доктором Дж. Джонсоном, убедительно иллюстрирует, как конституция может быть подорвана опрометчивым, необдуманным поведением во время возбуждения, возникающего из-за временных обстоятельств:—

Однажды на фондовой бирже, когда слухи о крахах дома и потрясениях за рубежом вызывали столь тревожные колебания в государственных фондах, что все имущество джентльмена высокой честности, умеренности и респектабельности находилось в мгновенной опасности, он оказался в столь ужасном состоянии нервного возбуждения, что был вынужден покинуть сцену замешательства и прибегнуть к вину, хотя был совершенно не приучен к более чем стакану или двум после обеда. К его величайшему удивлению, вино не оказало видимого эффекта, хотя он пил стакан за стаканом, в быстрой последовательности, пока не закончил целую бутылку. Никакого малейшего опьяняющего влияния не было вызвано этим необычным количеством, принятым перед обедом. Его нервное возбуждение, однако, было успокоено, и он вернулся на биржу и вел дела с твердостью, самообладанием и невозмутимостью. Никаких обычных эффектов вина в то время не было произведено, но несколько дней спустя его охватил тяжелый приступ несварения желудка, недуг, которым он никогда ранее не страдал. Этот случай показывает, что, хотя психическое возбуждение маскирует или даже предотвращает обычные эффекты вина и других стимуляторов в то время и, таким образом, позволяет и, действительно, побуждает людей принимать больше, чем при обычных обстоятельствах, все же последующие эффекты гораздо хуже для конституции, чем если бы стимуляторы произвели обычное возбуждение в момент их приема в желудок. Именно так, мы не сомневаемся, нервная система тысяч в этой стране разрушена, и, во многих случаях, посеяны семена суицидального расстройства, и это без того, чтобы жертвы осознавали канал, через который они были отравлены.

Дефектное образование является частой причиной самоубийства. В настоящее время декоративное заняло место существенного; показное и обманчивое — положение твердого и добродетельного. Дарования ума и воспитание сердца вынуждены уступать внешним достижениям и грациям тела, а отполированные манеры слишком часто предпочитаются здравой морали. Важность моды внушается в противовес разуму; религия заставляется склониться перед алтарем чести; и страх перед миром учат ставить выше страха перед Богом. Но какая надстройка может быть возведена на столь песчаном фундаменте? Она не может выдержать никакого наложенного веса; и, как следствие, нельзя считать удивительным, что наводнение глупости и порока, подобно сметающему потоку, должно снести все перед собой. Достоинство личного достоинства и характера — это момент, который слишком мало учитывается. Блестящие части заменяют здравое суждение; а бескорыстная добродетель, честность и общественный дух не в характере нации, погруженной в сладострастие. Образование легкого и легкомысленного характера ведет к пустоте серьезных мыслей и твердых принципов поведения. Роскошь и распутство во все века действовали пагубно на человеческий ум. Катон Старший отмечает, что не может быть дружбы у человека, чье небо имело более быстрые ощущения, чем его мозг и сердце. Человек, у которого нет внутренних источников наслаждения, к которым можно прибегнуть, когда другие подводят, — тот, чье счастье состоит в потворстве удовольствиям чувств, когда эти эфемерные источники удовлетворения удалены, будет, чтобы избежать вакуума, который создается в его существовании, охотно закончит свою собственную жизнь.

Не может быть сомнения в том, что общее распространение знаний и желание поставить в распоряжение самого скромного человека преимущества образования не мало способствовали поощрению преступления самоубийства. Это может противоречить всем нашим априорным рассуждениям, предполагать, что по мере того, как интеллект расширяется, знания и цивилизация распространяются, желание совершить самоубийство будет порождаться. Это неоспоримый факт, что безумие во всех его вариациях находится в соотношении с утонченностью и цивилизацией страны. «Ясно доказано, — говорит Браун, — что в Финистере, где люди находятся в плачевном состоянии невежества и образование полностью заброшено, только двенадцать из ста жителей способны писать или читать, случается мало самоубийств, по крайней мере, только в пропорции один к 25 000. В Париже, этом очаге всего, что есть блестящего и внушительного в науке и литературе, преступление является обычным явлением. В Коррезе, где только двенадцать из ста могут читать или писать, происходит одно самоубийство на 47 000; и в Верхней Луаре одно на 163 000. С другой стороны, в Уазе и Нижней Сене, обоих местах, обладающих высочайшей степенью общего образования и средствами продвижения в улучшении, самоубийства происходят на каждые 5000 или 9000 жителей. На севере Франции католицизм был почти искоренен, и там самоубийство и преступность преобладают; к югу от Луары, напротив, он все еще сохраняет сильное влияние на привязанности людей, и там самоубийство и его зловещие преступления или болезни сравнительно редки. Это дает благородное доказательство того, что эффекты христианства, в какой бы форме и при каких бы обстоятельствах, — это мир и радость».

Мы твердо убеждены, что рост самоубийств в этой стране до некоторой степени можно проследить до чудовищных доктрин, проповедуемых с таким рвением сектой современных неверующих, которые ложно называют себя социалистами; класс, чьи мнения подрывны для всей морали и христианства и которые подрывают фундамент самого общества. Естественно ожидать, когда такие принципы неверия внушаются, когда людей учат верить в несуществование Бога и считать, что они не являются подотчетными агентами и находятся под действием организации, над которой они не имеют контроля, что они должны смотреть с философским безразличием на самоубийство и считать его оправданным способом положить конец страданиям и несчастьям, порожденным их собственными мнениями. Такие доктрины должны по необходимости быть продуктивными для великого зла обществу; и становится долгом каждого христианина и доброжелателя своих ближних выставить их на порицание. Мнения Оуэна бьют в корень всего порядка и всей добродетели, социальной и общественной, и разрушают каждый барьер закона и сдержанности, делая страсти единственным стандартом добра и зла — животные аппетиты единственным критерием добродетели и порока.

В способной речи епископа Эксетерского в Палате лордов на тему социализма он заявил, что имели место случаи самоубийства при обстоятельствах самых ужасных страданий, которые были вызваны пагубными доктринами мистера Оуэна. Ученый прелат рассказал подробности следующего случая: — Мистер Парк, самый респектабельный житель Вулверхэмптона, имел ученика, который имел привычку посещать собрания социалистов и слушать их лекции. Он покупал все их публикации, и так как магазин его хозяина не был того рода, чтобы снабжать ими, он был вынужден идти в другое место, чтобы получить их. Он обедал и пил чай, как обычно, с мистером Парком в воскресенье и ушел после чая, чтобы посетить церковь Святого Георгия. Не придя домой в обычный час, его хозяин сидел и ждал его до 12 часов, когда, так как он не вернулся, он заключил, что его родственники задержали его. Он был, однако, найден мертвым, в своего рода кладовой, на следующее утро. Две бутылки яда лежали рядом с ним; та, которая послужила причиной его смерти, содержала синильную кислоту; другая — чилибуху: рядом с ним лежали четыре письма, одно адресованное его отцу, другое — мистеру Парку, третье — присяжным, и четвертое, содержащее его кредо; во всех из которых он выразил свое неверие в Библию, считая ее «самой опасной книгой, которая когда-либо была написана», и если когда-либо жил такой человек, как Иисус Христос, он был самым слабым человеком, о котором он когда-либо слышал. В одном из писем он также заявил, что был воспитан в суеверии (имея в виду, что он был воспитан как член церкви Англии), и что когда он читал работы Оуэна, он «содрогался от их здравого смысла». Он отрицал всякую веру в будущее возмездие; и так как он считал ученичество рабством, он думал, что более благоразумно страдать боль мгновение, чем терпеть шесть лет рабства. Он настоятельно просил присяжных не выносить вердикт о безумии.