«Анатомия самоубийства»

Болезнь Саула была облегчена арфой Давида. Аристотель утверждает, что настоящее безумие у лошадей может быть вылечено мелодией лютни. «Опыт доказал, — говорит Гиббон, — что механическое действие звуков, ускоряя циркуляцию крови и духов, будет действовать на человеческую машину сильнее, чем красноречие разума и чести». В иллюстрацию вышеприведенного наблюдения можно привести следующий факт: — В битве при Квебеке, в апреле 1760 года, когда войска отступали в большом замешательстве, генерал пожаловался полевому офицеру полка Фрейзера на плохое поведение его корпуса. «Сэр, — ответил он с большим жаром, — вы поступили очень неправильно, запретив волынкам играть сегодня утром; ничто так не ободряет горцев в день действия, — более того, даже сейчас волынки были бы полезны». «Пусть дуют тогда, как черти, — ответил генерал, — если это вернет людей». Волынкам было приказано играть любимую маршевую мелодию. Горцы, как только услышали музыку, вернулись и сформировались с готовностью, и сражались как разъяренные львы.

Влияние музыки на животных, как известно, очень велико. Берни говорит, что офицеру, будучи запертым в Бастилии, разрешили иметь лютню; после пробы или двух мыши начали выходить из своих нор, а пауки, подвешиваясь на своих нитях, собирались вокруг него, чтобы насладиться мелодией.

Фальре особо упоминает пользу, которая часто проистекает от музыки при специфических расстройствах нервной системы, сопровождающихся склонностью к самоубийству. Столь возвышенное представление имел М. Апперт о ее воздействии на ум, что он заметил, намекая на преступников: «что человек, чувствительный к влиянию гармонии, не является безвозвратно потерянным». Молодая леди, страстно любящая музыку, проявила склонность к самоубийству; она была отправлена семьей в больницу, где за ней тщательно наблюдали. Идея самоубийства, однако, не была устранена, пока ей не разрешили пользоваться ее любимым инструментом — арфой. Хороший эффект был вскоре заметен; ее меланхолия постепенно утихла, а вместе с ней и суицидальная склонность. Она выразила своим друзьям, как благодарна она за то, что ей позволили предаваться ее любимому развлечению, и осознавала пользу, которую она извлекла из него.

Распространение эпидемического самоубийства было остановлено путем прибегания к мерам, которые сильно воздействовали на воображение.

Молодые женщины Марселя в один период были охвачены склонностью к совершению самоубийства. Чтобы предотвратить распространение заразы, был принят закон, согласно которому тело каждой женщины, виновной в самоубийстве, должно было быть публично выставлено после смерти. Благотворный результат этого закона стал немедленно очевиден; эпидемия была остановлена; чувство стыда возобладало над безрассудством к человеческой жизни.

Во французской армии, во время правления Наполеона Бонапарта, гренадер покончил с собой. Это самоубийство сопровождалось другим случаем, и возникло опасение, что склонность примет эпидемический характер. Бонапарт увидел необходимость в быстрых и решительных мерах, и с целью внушить ужас в умы солдат и положить конец распространению того, что казалось заразной болезнью, он издал следующий «приказ по дню», датированный Сен-Клу, 22 флореаля X года: —

«Гренадер Гроблен совершил самоубийство из-за разочарования в любви. Он был, в других отношениях, достойным человеком. Это второе событие такого рода, которое произошло в этом корпусе в течение месяца. Первый консул приказывает, чтобы это было уведомлено в приказе по дню гвардии, что солдат должен знать, как преодолеть горе и меланхолию своих страстей; что есть столько же истинного мужества в том, чтобы переносить душевное страдание мужественно, сколько и в том, чтобы оставаться непоколебимым под огнем батареи. Предаваться горю, не сопротивляясь, и убивать себя, чтобы избежать его, — это все равно что покидать поле битвы, не будучи побежденным».

«Подписано, xxxxxxxxxxx Наполеон, Бессьер».

Эффект этого мастерского обращения к мужеству французских солдат был поистине магическим. Склонность была полностью подавлена, и ни одного случая самоубийства не происходило в течение значительного времени после этого. Курс, который принял Наполеон, показал его глубокое знание человеческой природы, а также полное понимание характера людей, на умы которых он оказывал столь огромное влияние.

Отчет о наказании, наложенном на женщин Милета, города Ионии, которые были охвачены эпидемическим самоубийством, передан нам в трудах Плутарха. Он говорит: «Милетские девы были в одно время одержимы необычной яростью к самоубийству. Всякое желание жизни, казалось, внезапно покидало их, и они бросались на смерть (с помощью петли) с неистовой яростью. Слезы и мольбы родителей и друзей были бесполезны; и если их предотвращали силой на некоторое время, они уклонялись от всего внимания и бдительности своих наблюдателей и находили средства совершить ужасное деяние. Некоторые приписывали этот необычный вид отчаяния и безумия определенным оккультным и сводящим с ума качествам воздуха в то время года, каким-то образом особенно вредным для женского организма и структуры, как тела, так и ума (поскольку мужчины не были заметно затронуты этим); в то время как суеверные считали это бедствием, посланным богами, и поэтому находящимся вне власти человеческого средства. Но какова бы ни была причина, эффект был видимым и важным и не мог позволить себе свирепствовать долго без явного вреда для государства. Пока спекулятивные люди, следовательно, пытались объяснить феномены, активный магистрат пытался остановить прогресс заразы, для чего был издан следующий указ: — “Что тело каждой молодой женщины, которая повесилась, должно быть протащено нагим по улицам той же веревкой, которой она совершила деяние”. Этот мудрый эдикт имел в короткое время желаемый эффект. Плутарх добавляет: — “Страх стыда и позора является аргументом доброго и добродетельного ума; и те, кто не считался с болью и смертью, которые обычно считаются самыми ужасными из зол, не могли, однако, вынести мысли о том, чтобы их мертвые тела были подвергнуты унижению и стыду”».

В приюте Магдалины в Эдинбурге девушка была охвачена сыпным тифом в то время, когда он свирепствовал в городе, и хотя ее немедленно удалили, как и все ее постельное белье и т. д., еще двое были охвачены на следующий день, и тревога или паника вскоре распространились по всему дому. На следующий день не менее шестнадцати были в палате для больных, и в течение четырех дней из общины менее чем из пятидесяти человек двадцать два, по-видимому, страдали от явной лихорадки. Теперь доктору Гамильтону пришло в голову, что во всем этом было безумное заблуждение и что болезнь возникла в равной степени от паники и раздражения, как и от любых других причин. Действуя на основе этого убеждения, он пошел в палату для больных и сказал девушкам, что такое быстрое распространение болезни совершенно беспрецедентно; что они находятся в заблуждении, поддаваясь своим страхам и подражая другим, которые сейчас проходят через все мучения кровопускания, наложения волдырей и очищения в больнице Квинсбери. Он заверил их, что фумигация и другие меры предосторожности должны были уничтожить заразу, и что если они только сохранят бодрость духа и отбросят свои страхи, он даст слово, что лихорадка вскоре исчезнет. Эффект речи доктора был магическим. Всякое опасение было мгновенно изгнано из ума, вдохновляющее влияние надежды было внушено, моральное мужество было развито, и прогресс эпидемии остановлен. Ни одного случая лихорадки не произошло после этого, и те, у кого была лихорадка в то время, полностью выздоровели.

Только на том же принципе мы можем объяснить успех, с которым доктор А. Т. Томпсон встретился при лечении следующего случая коклюша, который поддерживался привычкой. Пациенту, маленькому мальчику, угрожали применением большого волдыря; хотя он не был применен, а просто помещен в поле его зрения, тем не менее страх перед ним полностью устранил кашель. Бурхаве вылечил эпилепсию во всей школе, войдя в нее в момент ожидаемого приступа с раскаленной кочергой, которую он угрожал засунуть в горло тем, у кого должен был случиться припадок.

Замечательный случай эпидемического самоубийства произошел еще во времена правления Тарквиния Приска, который, как он требовал, так и получил эффективную проверку энергичным введением необычного способа наказания. После того как этот король занял римский народ успешными войнами за границей, он заполнил их досуг дома работами менее явной чести, хотя и большей полезности. Это были прокладка дренажей и общих канализаций огромного размера и долговечности. Когда солдаты презирали эти рабские должности и не видели конца своим трудам, многие из них совершили самоубийство, бросившись с Капитолийского холма. Другие последовали их примеру, пока зараза не распространилась на всех мужчин. Король, чтобы внушить ужас в умы тех, кто мог бы задумать самоуничтожение, издал приказ, повелевающий тела тех, кто совершит самоубийство, прибивать к крестам, а затем выставлять как зрелища для остальных граждан и оставлять на съедение птицам небесным. Чувство стыда и ужаса имело эффект сдерживания склонности к жертвованию жизнью, и таким образом цель короля была достигнута.

Могут ли быть приняты какие-либо меры подобного характера в случаях, когда склонность к самоубийству имеет тенденцию принимать эпидемическую форму, является вопросом значительного сомнения.

Опыт установил эффект некоторых простых средств в предотвращении возврата пароксизмов меланхолии со склонностью к самоубийству. Но он также, и не редко, доказал их недостаточность, и в то же время влияние сильной и глубоко запечатленной эмоции в производстве твердого и прочного изменения. Человек, работавший на сидячей работе, проконсультировался с Пинелем около конца октября 1783 года по поводу диспепсии и сильной депрессии духа. Он не знал никакой причины, к которой мог бы приписать свое недомогание. Его несчастье в конце концов возросло до такой степени, что он почувствовал непреодолимую склонность броситься в Сену. Недвусмысленные симптомы расстроенного желудка побудили Пинеля прописать некоторые открывающие лекарства, а в течение нескольких дней — случайные порции сыворотки. Его кишечник был эффективно очищен, и он мало страдал от своей склонности к самоуничтожению в течение остальной части зимы. Хорошая погода, казалось, полностью восстановила его, и его излечение считалось совершенным. К концу осени, однако, его меланхолия вернулась. Природа приняла для него темный и мрачный вид, и его склонность броситься в Сену вернулась с удвоенной силой. Единственным обстоятельством, которое в какой-то степени сдерживало ужасный импульс, была мысль об оставлении без защиты жены и ребенка, которых он нежно любил. Эта борьба между чувствами природы и его бредовым безумием не могла продолжаться долго; ибо вскоре после этого появились самые недвусмысленные доказательства того, что он осуществил свой роковой проект.

Литературный джентльмен, преданный удовольствиям стола и недавно оправившийся от лихорадки, испытал в осенний сезон все ужасы склонности к самоубийству. Он взвешивал с шокирующим спокойствием выбор различных методов для совершения акта смерти. Визит, который он нанес в Лондон, по-видимому, развил с новой степенью энергии его глубокую меланхолию и его непоколебимую решимость сократить срок своей жизни. Он выбрал поздний час ночи и направился к одному из мостов этой столицы с целью броситься в Темзу; но в момент его прибытия на назначенное место он был атакован некоторыми грабителями. Хотя у него было мало или совсем не было денег при себе, он почувствовал крайнее возмущение от этого обращения и использовал все усилия, чтобы совершить побег, что, однако, он не осуществил, прежде чем был чрезвычайно напуган. Оставленный своими нападавшими, он вернулся в свои апартаменты, забыв первоначальную цель своей вылазки. Эта встреча, кажется, вызвала полную революцию в состоянии его ума. Его излечение было полным.

Часовщик долгое время был измучен склонностью к самоубийству. Он однажды настолько поддался ужасному импульсу, что удалился в свой дом в деревне, где ожидал не встретить препятствий для выполнения своего проекта. Здесь он взял пистолет и удалился в прилегающий лес с полным намерением совершить роковое деяние; но промахнувшись, содержимое пистолета вошло в его щеку. Последовало сильное кровотечение. Он был обнаружен и доставлен в свой собственный дом. Во время заживления раны, которое было долго затянувшимся, важное изменение произошло в состоянии его ума. Будь то от волнения, произведенного вышеупомянутой трагической попыткой, от огромной потери крови, которую она вызвала, или от любой другой причины, он никогда после этого не проявлял ни малейшей склонности положить конец своему существованию. Этот случай, хотя отнюдь не пример для подражания, хорошо рассчитан на то, чтобы показать, что внезапный ужас или любое другое живое или глубокое впечатление может отвлечь и даже разрушить роковую склонность к самоубийству.

Несколько лет назад офицер пошел в Гайд-парк с намерением застрелиться. Он приложил пистолет к своему лбу; затравочный порох вспыхнул, но выстрела не последовало. Человек бедного вида, которого офицер не заметил или, возможно, счел недостойным своего внимания, мгновенно подбежал и вырвал пистолет из его рук. Другой вытащил свой меч и собирался заколоть своего избавителя, который с большим духом ответил: «Заколите меня, сэр, если считаете нужным; я боюсь смерти не меньше, чем вы, но у меня больше мужества. Более двадцати лет я жил в горе и нищете, и я все еще уповаю на Бога в утешении и поддержке». Офицер был поражен этими одухотворенными словами, оставался безмолвным и неподвижным в течение короткого времени, а затем, разразившись слезами, отдал свой кошелек честному человеку. Затем он расспросил о его истории и стал его частным другом и благодетелем; но он заставил бедного человека поклясться, что тот никогда не будет наводить справки о нем или делать вид, что знает его, если случай когда-нибудь сведет их в поле зрения друг друга.

Пациентка, которая часто угрожала покончить с собой, однажды заверила М. Эскироля, что собирается сделать это. «Очень хорошо, — ответил он; — это ничего для меня; и ваш муж будет избавлен от великого мучения». Она мгновенно прекратила приготовления, которые делала для совершения акта, и никогда больше не говорила о его совершении.

Как легко лунатики могут быть отвлечены от своей цели присутствием духа, знакомством с их характером и тактом использовать разрушительное чувство, которым они движимы, как средство защиты, хорошо иллюстрируется анекдотом, рассказанным доктором Фоксом. Он сопровождал суицидального и яростного маньяка, который в то время был спокоен, на верхний этаж своего приюта, чтобы насладиться видом за стенами. При возвращении винтовая лестница поразила взгляд пациента; возможность пробудила полудремавшую склонность, и последовал приступ безумия. Его глаза сверкали, зубы скрежетали друг о друга; он тяжело дышал, как ищейка за своей добычей, и, схватив доктора за воротник, завыл ему в уши: «Вы прыгайте вниз, а я прыгну вслед за вами». Доктор на мгновение был окаменевшим от ужаса; он был один с сильным человеком, обезумевшим от безумия; сбежать было вне вопроса; попытаться преодолеть его силой было еще более тщетно: в момент он наткнулся на уловку. Повернувшись к разъяренному безумцу, он воскликнул с видом хладнокровия и собранности: «Ба! мой ребенок мог бы прыгнуть с этого места; для этого не нужно ума; дело в том, чтобы прыгнуть вверх — вот в чем трудность». Безумец слушал с вниманием то, что сказал доктор, а затем заметил: «Но вы не можете сделать так, не так ли?» Доктор ответил, что может, и они оба поспешили вниз, чтобы поставить хвастовство на проверку, и кровавая угроза была забыта, прежде чем они достигли вестибюля.

Врачи, практически не знакомые с лечением безумия, слишком склонны верить, что бесполезно пытаться разубедить безумца в его болезненном заблуждении и что прибегать к трюку, чтобы развеять душевную иллюзию, — это вид практики, не подобающий достоинству профессионального джентльмена. Многочисленные случаи записаны, в которых пациенты были излечены от мономании с помощью хорошо придуманной уловки; и во многих случаях суицидального безумия, когда другое лечение терпит неудачу, медицинский человек может прибегнуть к этому способу лечения без всякой опасности уронить себя в общественном или профессиональном мнении. Следующие случаи являются иллюстрациями вышеприведенного замечания: —

Один знаменитый парижский часовщик был одержим химерой вечного двигателя и с неутомимым рвением взялся за работу, чтобы совершить это открытие. Из-за непрестанного внимания к предмету своего увлечения, совпавшего с влиянием революционных потрясений, его воображение сильно разгорячилось, сон был нарушен, и, в конце концов, произошло полное расстройство рассудка. Его случай сопровождался весьма причудливой иллюзией воображения. Ему казалось, что он потерял голову на эшафоте; что ее беспорядочно бросили среди голов многих других жертв; что судьи, раскаявшись в своем жестоком приговоре, приказали вернуть их владельцам и поместить на соответствующие плечи; но что вследствие досадной ошибки джентльмен, руководивший этим делом, поместил на его плечи голову одного из его несчастных товарищей. Мысль об этом причудливом обмене занимала его мысли день и ночь, из-за чего родственники отправили его в Отель-Дьё, а оттуда он был переведен в лечебницу Бисетр. Ничто не могло сравниться с экстравагантными излияниями его разгоряченного мозга. Он непрестанно пел, кричал или танцевал; и поскольку у него не было склонности к совершению актов насилия или беспорядков, ему разрешили ходить по больнице без контроля, чтобы он мог израсходовать путем испарения возбужденный избыток своих сил. «Посмотрите на эти зубы», — постоянно кричал он; «мои были необычайно красивы; эти гнилые и испорченные. Мой рот был здоров; этот — грязный и больной. Какая разница между этими волосами и волосами на моей собственной голове!» Однако на смену этому состоянию бредового веселья пришло состояние яростного безумия. Он ломал или иным образом уничтожал все, что попадало в пределы досягаемости или власти его озорной склонности. Строгое заключение стало необходимым. С приближением зимы его ярость утихла; и хотя он продолжал быть экстравагантным в своих идеях, впоследствии он никогда не был опасен. Поэтому ему было разрешено, когда он того желал, выходить во внутренний двор. Идея вечного двигателя часто возвращалась к нему посреди его блужданий; и он мелом рисовал на всех стенах и дверях, мимо которых проходил, различные проекты, по которым должен был быть построен его чудесный механизм. Метод, лучше всего рассчитанный на излечение столь причудливой иллюзии, заключался в том, чтобы поощрять его занятия ею до пресыщения. Соответственно, его друзей попросили прислать ему инструменты, материалы для работы и другие необходимые вещи, такие как медные и стальные пластины, часовые колеса и т. д. Управляющий разрешил ему установить верстак в его комнате. Его рвение теперь удвоилось; все его внимание было приковано к любимому занятию. Он забывал о еде. Примерно через месяц работы, которую он поддерживал с постоянством, заслуживающим лучшего успеха, наш художник начал думать, что пошел по ложному пути. Он разбил на тысячу фрагментов механизм, который изготовил с такой затратой времени, мыслей и труда; приступил к созданию другого по новому плану и с таким же упорством трудился еще две недели. Различные части были завершены, он соединил их и вообразил, что видит между ними идеальную гармонию. Все было окончательно отрегулировано; его тревога была неописуема; движение началось; оно продолжалось некоторое время, и он предположил, что оно способно продолжаться вечно. Он был вознесен на высшую ступень наслаждения и триумфа и, как молния, побежал внутрь больницы, выкрикивая, подобно другому Архимеду: «Наконец-то я решил эту знаменитую проблему, которая озадачила столь многих людей, прославленных своей мудростью и талантами». Но, прискорбно сказать, он был обескуражен посреди своего триумфа. Колеса остановились; вечное движение прекратилось! Его опьянение радостью сменилось разочарованием и замешательством. Но чтобы избежать унизительного и постыдного признания, он заявил, что легко может устранить препятствие; но, устав от такого рода занятий, он решил в будущем посвятить все свое время и внимание своему делу. Оставалось еще одно маниакальное впечатление, которое нужно было нейтрализовать, — воображаемый обмен головой, который непрестанно возвращался к нему. Острый и неотразимый укол шутки казался наиболее подходящим для исправления этой фантастической прихоти. Другой выздоравливающий, веселого и шутливого нрава, проинструктированный о роли, которую он должен играть в этой комедии, ловко перевел разговор на тему знаменитого чуда святого Дионисия. Наш механик решительно настаивал на возможности этого факта и стремился подтвердить его применением к своему собственному случаю. Другой громко рассмеялся и ответил с тоном самого острого насмешки: «Безумец, как ты есть, как мог святой Дионисий поцеловать свою собственную голову? Пятками, что ли?» Эта столь же неожиданная, сколь и неотразимая реторта сильно поразила маньяка. Он удалился в замешательстве среди взрывов смеха, вызванных за его счет, и впоследствии никогда не упоминал об обмене головой. Внимательное отношение к своему ремеслу в течение нескольких месяцев завершило восстановление его интеллекта. Он был отправлен к своей семье в полном здравии и уже более пяти лет занимается своим делом без возвращения болезни.

Мистер Кокс вспоминает единственный случай, когда расстроенная идея у маньяка была исправлена очень простой уловкой. Пациент утверждал, что он — Святой Дух; присутствовавший джентльмен немедленно воскликнул: «Вы — Святой Дух! Какое доказательство вы можете представить?» «Я знаю, что я он», — был его ответ. Джентльмен сказал: «Как это возможно? Существует только один Святой Дух, не так ли? Как же тогда можете быть Святым Духом вы, и я тоже?» Он выглядел удивленным и озадаченным и после короткой паузы сказал: «Но разве вы — Святой Дух?» Когда другой заметил: «Разве вы не знали, что я он?», его ответом было: «Я не знал этого раньше. Почему же тогда я не могу быть Святым Духом».

Португальский дворянин впал в меланхолию и вообразил, что Бог никогда не простит его грехов. Были испробованы различные средства, чтобы подавить это болезненное впечатление, но тщетно, пока не была применена следующая уловка, которая оказалась успешной в возвращении душевнобольного к разуму. Посреди ночи человека, одетого как ангел, заставили войти в его спальню, держа в правой руке обнаженный меч, а в другой — зажженный факел. Воображаемое ангельское существо обратилось к мономаньяку по имени, который, встав с постели, заговорил с предполагаемым ангелом, умоляя его сказать, будут ли когда-нибудь прощены его грехи; на что ангел ответил: «Утешься, твои грехи прощены». Восторг бедного человека не знал границ. Он встал с постели, призвал всех в доме к своему присутствию и объяснил им все, что произошло. С того момента человек быстро поправился в телесном здоровье, и его заблуждение полностью исчезло.

Человек вообразил, что он умер, отказался есть и докучал своим родителям, чтобы они похоронили его. По совету врача его завернули в саван, положили на носилки, и таким образом его понесли на плечах четырех человек на кладбище. По пути двое или трое веселых парней (назначенных для этой цели), встретив похоронную процессию, властным тоном потребовали узнать, чье тело у них в гробу. Они ответили, что это молодой человек, и назвали его имя. «Конечно, — сказал один из них, — мир хорошо избавился от него; ибо он был человеком, который вел плохую и порочную жизнь, и у его друзей есть веские причины радоваться, что он так закончил свои дни, иначе он умер бы позорной смертью на эшафоте». Молодой человек подслушал это замечание, от чего почувствовал крайнее возмущение; но, чувствуя, что для мертвеца на пути к своему последнему пристанищу не подобает или не соответствует законам природы проявлять какие-либо признаки страсти, он удовлетворился тем, что хладнокровно ответил: «Что они злые люди, раз причиняют ему такую обиду, и что если бы он был жив, он научил бы их лучше говорить о мертвых». «Хорошо, — сказал один из мужчин в ответ, — что тебя больше нет; как для тебя самого, так и для семьи. Ты был подлым, жалким негодяем, виновным во всякой мерзости, и мир радуется, что ты больше не живешь». Это было слишком для терпения мертвеца, и, чувствуя, что он больше не может терпеть такие несправедливые нападки на свой характер, он выпрыгнул из гроба, достал первую попавшуюся под руку палку и начал колотить своих гнусных обвинителей. Как можно предположить, они дали ему много работы, и к тому времени, как он удовлетворил свое возмущение и хорошо наказал своих клеветников, он был полностью истощен. В этом состоянии его принесли домой, и через несколько дней он был полностью излечен от болезненной идеи, овладевшей его воображением.

Менекрат, как мы узнаем из Элиана, сошел с ума настолько, что всерьез поверил, будто он сын Юпитера, и попросил Филиппа Македонского, чтобы с ним обращались как с богом. Но не всегда человек, таким образом расстроенный, попадает в такие хорошие руки, как руки македонского монарха; ибо Филипп, с юмором решив заставить болезнь безумца работать на его собственное исцеление, немедленно отдал приказ выполнить его просьбу и пригласил его на грандиозное пиршество, где для нового божества был отдельный стол, сервированный самыми дорогими благовониями и фимиамом, но больше ничем. Менекрат поначалу был в высшей степени доволен и принимал поклонение, которое ему оказывали, с величайшим самодовольством; но постепенно проголодавшись над пустыми яствами, которые ему предлагали, в то время как каждый другой гость наслаждался существенными деликатесами, он, наконец, остро почувствовал себя человеком и в здравом уме сбежал со двора.

Многие случаи суицидального безумия были излечены путем удаления лиц, столь несчастно пораженных, из их собственных домов, от друзей и родственников. В этих случаях врач испытывает немалые трудности, убеждая друзей больного в том, что разлука со старыми ассоциациями абсолютно необходима; что без нее возвращение к здравомыслию не может быть разумно ожидаемо. Когда доктор Уиллис взялся за лечение Георга III, он в первую очередь настоял на увольнении всех старых слуг, смене мебели и удалении из поля зрения короля всего, что могло бы способствовать пробуждению в его уме идей прошлого. Успех, который сопровождал его лечение, как говорят, в основном зависел от этого обстоятельства.

Мистер ——, сорока семи лет, нейро-сангвинического темперамента, был счастлив в своем семейном кругу, и его дела процветали до 1830 года, с которого периода он был сильно измучен управлением своими делами. В декабре 1831 года, после очень незначительной потери, он стал печальным и меланхоличным; его лицо покраснело, глаза налились кровью, дыхание было затруднено, и он проливал слезы, непрестанно повторяя, что он погиб. На следующий и последующие дни он предпринял несколько попыток совершить самоубийство, так что им пришлось обить его комнату ватой. Он хотел задушить себя, пытался проглотить язык, набивал рот кулаком в надежде задохнуться, а затем отказывался от всякого питания. По истечении шести дней пациента привезли в Париж и доверили заботам Эскироля. С момента его прибытия всякое желание совершить самоубийство исчезло, и пациент казался вернувшимся к разуму. «Впечатление, которое я получил, — сказал он, — обнаружив, что меня перевезли в чужой дом, вылечило меня». На самом деле сон, аппетит и возвращение связной, а иногда и оживленной беседы внушали веру в то, что излечение было достигнуто. Три недели казались достаточными для выздоровления, когда его жена и сын приехали забрать его. Они провели два дня в Париже, чтобы закончить там некоторые дела, а затем вернулись в деревню. Едва он прибыл домой, как почувствовал себя побуждаемым теми же желаниями, вследствие чего вернулся в Париж, вел некоторые дела, пока оставался там, и выглядел совершенно здоровым. Вернувшись снова домой, он предпринял новые попытки совершить самоубийство, ударил сына и тех, кто ухаживал за ним, и подверг опасности жизнь своей жены. Ни горе его семьи, ни стража, поставленная над ним, ни притворная власть окружающих его не могли преодолеть эти чувства. Пациент провел несколько дней без пищи; он разорвал свое белье, чтобы сделать веревку, чтобы повеситься, обвязал ее вокруг шеи и встал на кровать, чтобы броситься на пол; и, наконец, обманув бдительность своих родственников, сбежал, чтобы броситься в реку. Его немедленно посадили в карету в сопровождении жены; но, несмотря на смирительную рубашку, он не оставлял попыток убить себя. По прибытии в Париж и повторном заключении он стал совершенно разумным и не предпринимал никаких попыток покончить с собой в течение шести недель, пока длилось его второе заключение. Были основания полагать, что его излечение завершено. Если его спрашивали, почему он не преодолел свои ужасные впечатления у себя дома, как он сделал это в Париже, он отвечал уклончиво, утверждая, что на этот раз испытание было достаточно долгим, что он вылечен и что он настаивает на возвращении домой. «Лишенный жены и сына, — говорил он, — я самый несчастный из людей, и я не могу жить». «Но если вы так несчастны здесь, — сказал ему однажды Эскироль, — почему вы не пытаетесь уничтожить себя, так как это очень легко сделать?» «Я не знаю, — ответил он, — но я вылечен, и я хочу жить». Этот пациент пользовался величайшей свободой, и хотя не было принято никаких видимых мер предосторожности, чтобы предотвратить его самоубийство, он никогда не делал ни малейшей попытки. Впоследствии он перестал говорить неразумно; но Эскироль так и не смог добиться признания мотивов, которые побуждали его совершить самоубийство у себя дома, в то время как он больше не думал об этом, как только оказывался среди незнакомцев. По возвращении домой в четвертый раз, хотя он был способен вести важные дела, те же явления вернулись с равной силой.

М. ——, двадцати семи лет, после пережитых некоторых превратностей судьбы стал маниакальным, со склонностью к совершению самоубийства. Высокое положение комнаты, в которой он жил, расположение лестницы, повторяющиеся визиты его друзей, «которые приходили созерцать его несчастья», и отчаяние его жены были теми обстоятельствами, которые побудили его покончить с собой; и хотя он признавался, что у него не было мотивов для этого, и что ему было стыдно, и он считал себя преступником за то, что пытался это сделать, он не оставлял попыток более месяца, чтобы достичь этой цели. Когда его увезли из дома и поселили на первом этаже, который выходил в сад, идея больше не мучила его. «Это было бы бесполезно, — сказал он, — я никогда не смог бы убить себя здесь; приняты все меры предосторожности, чтобы предотвратить меня».

Жена пекаря, лимфатического темперамента, испытала сильный приступ ревности, который причинил ей много страданий и побудил ее следить за шагами мужа, который вымещал свое недовольство угрозами и упреками. Наконец, эта несчастная женщина, будучи не в силах больше выносить это чувство, выбросилась из окна. Ее муж побежал поднять ее и одарил знаками самого внимательного добросердечия. «Бесполезно, — сказала она, — у тебя больше нет жены». Она отказывалась от всякого рода питания, и ни мольбы, ни слезы, ни молитвы ее родственников, ни мужа, который не покидал ее комнаты, не могли преодолеть ее решимость. После семи дней полного воздержания был вызван Эскироль. От него скрыли причину болезни, но он заметил, что каждый раз, когда муж приближался к кровати, ее лицо искажалось конвульсиями. Пациентке сказали, что ее собираются отправить в деревню, но что ей необходимо принять немного пищи, чтобы поддержать силы для путешествия. Немного бульона, который ей предложили, был принят; но, несмотря на ее попытки, она могла проглотить лишь несколько капель. Она попробовала снова на следующее утро, но скончалась в течение дня. «Если бы эту женщину, — говорит Эскироль, — удалили из дома сразу после несчастного случая, нет сомнений, что она была бы восстановлена. Как могла она желать жить, когда ее страдания постоянно усугублялись присутствием мужа?»

Главное средство контроля над страстями и удержания их в справедливых границах — это формирование правильной оценки вещей этой жизни, отношения нашего настоящего к будущему состоянию существования и влияния, которое наши действия в этом мире окажут на наше счастье в будущем. Такую правильную оценку будет стремиться обрести каждый разумный человек. Он будет стараться, исправляя ошибки и приобретая привычки, согласующиеся с верными чувствами, отнимать питание у самого корня страсти, вместо того чтобы вечно бесплодно заниматься лишь подрезанием пышности некоторых ее ветвей.

Может быть полезно твердо внушить тем, кто не обладает достаточным контролем над своими чувствами, убеждение, что потворство любой страсти до излишества, и особенно эгоистичным и злобным, вероятно, будет вредным для здоровья, безусловно, разрушительным для безмятежности и комфорта; и, конечно, уменьшая счастье, будет препятствовать своей собственной цели и намерению, и может, путем повторения, приобрести накопленную силу и легкость возбуждения, стать, наконец, непреодолимым и привычным, и в зависимости от своей природы, силы и частоты будет в большей или меньшей степени подрывать счастье и оставлять их более или менее открытыми для атак безумия.

Такие лица, следовательно, сочтут весьма целесообразным, находясь под влиянием этих впечатлений, делать все, что в их силах, чтобы избежать их; сравнивать их неотложную и кажущуюся важность, когда они возникают, с вероятным уменьшением комфорта и здоровья тела и ума, которые они могут вызвать; и взять за правило никогда не потворствовать никакой страсти, пока, независимо от моральных соображений и понятий долга и обязательства, они не обдумают сознательно, будет ли важность причины достаточным противовесом причиненной несомненной боли и вреду, который может быть отсюда нанесен их здоровью тела и легкости и здравию ума. Привычка к такому обдумыванию, однажды приобретенная — а она может быть приобретена усердием и решимостью, — полностью положит конец чрезмерному возбуждению, поскольку путем сдерживания самых начал эмоции ее рост и прогресс будут полностью предотвращены.

И поскольку у каждого есть слабое место, в котором он более открыт для успешной атаки, некоторое конституциональное или привычное чувство, подходы которого он не может легко выдержать, все лица, убежденные в целесообразности и необходимости подавления своих страстей, если они хотят позаботиться о собственном спокойствии, будут осознавать важность ведения усердного наблюдения и размещения сильной охраны над тем, что наиболее легко и успешно осаждает их.

И всякий, кто хочет обеспечить разумную долю настоящего счастья, будет осознавать необходимость изучения искусства довольства, которое, как бы трудно это ни казалось тем, кто не приучил себя сдерживать блуждания воображения и держать свои желания в разумных границах, не только кажется необходимым, но и легким для человека, который чувствует живое и практическое убеждение в его удивительной склонности умножать сумму фактического наслаждения.

С той же целью содействия и обеспечения своего собственного настоящего счастья такие лица увидят уместность приобретения привычек добродушия и культивирования эмоций благожелательности. И поскольку добродетель редко не приносит своего собственного приданого, довольство и благожелательность безошибочно введут привычки жизнерадостности, которые, улучшая наше счастье, действуют как мощные консерванты против болезней и как решительные враги безумия.

ГЛАВА X. ФИЗИЧЕСКОЕ ЛЕЧЕНИЕ СКЛОННОСТИ К САМОУБИЙСТВУ.

О зависимости раздражительности темперамента от физической болезни — Вольтер и англичанин договариваются совершить самоубийство — Причины, побудившие Вольтера изменить свое мнение — Свирепость Робеспьера объяснена — Состояние его тела после смерти — Вспыльчивость Поупа, зависящая от физических причин — Самоубийство от мозгового застоя, лечение — Преимущества кровопускания, со случаями — Дамьен безумен — Холод, приложенный к голове, приносит пользу — Хорошие эффекты очищения — Самоубийство, вызванное ленточным червем — Ранние признаки склонности к самоубийству — Суицидальный глаз — О важности тщательного наблюдения за лицами, склонными к самоубийству — Хитрость таких пациентов — Многочисленные иллюстрации — Пристрастие к определенному способу смерти — Чрезвычайный случай доктора Берроуза — Доктор Конолли о лечении самоубийства — Случаи, показывающие преимущество заключения.

Медики не рассматривали с той степенью внимания, соразмерной его важности, связь между физическим расстройством и теми, казалось бы, пустяковыми психическими недугами, которые так часто, если их не подавить, приводят к совершению самоубийства. Происхождение самоуничтожения чаще зависит от расстройства пищеварительного тракта, чем принято думать. Каждый должен сам по себе осознавать влияние несварения желудка и того, что называется желчным расстройством, на дух. Неактивное состояние кишечника является распространенной причиной душевного беспокойства. Вольтер, который был человеком большой наблюдательности, по-видимому, уделял значительное внимание этой связи. Он советует человеку, который намерен просить об одолжении премьер-министра, или секретаря министра, или любовницу секретаря, быть осторожным, чтобы подойти к ним после того, как у них было комфортное опорожнение кишечника. Драйден неизменно принимал дозу перед тем, как сесть сочинять. Он говорит: «Если вы хотите иметь сказочные полеты фантазии, вы должны очистить живот». Карнеад, знаменитый спорщик древности, имел привычку принимать чемерицу (слабительное) перед тем, как опровергать догмы стоиков. Лорд Байрон говорит в одном из своих писем: «Я страдаю от того, что мой врач называет «желудочным раздражением», и мой дух печально подавлен. Я принял бодрящее слабительное, и завтра «Ричард снова будет самим собой»». О Вольтере записан следующий анекдот: «Английский джентльмен, человек состояния, просидел много часов с этим великим остроумцем и цензором человеческого характера. Их беседа касалась главным образом порочности человеческой природы, тирании и угнетения королей, бедности, нищеты и несчастья, боли от болезней, особенно гравия, подагры и камней. Они довели себя до такой степени воображаемых зол, что предложили на следующее утро совершить самоубийство вместе. Англичанин, твердый в своем решении, встал и ожидал, что Вольтер выполнит свое обещание, на что гений ответил: «Ах! месье, простите меня, я хорошо спал, моя клизма хорошо подействовала, и солнце сегодня совершенно ясное».

Мы знали джентльмена, чей темперамент невозможно было контролировать, если он позволял себе провести день без привычного опорожнения кишечника. Пинель записывает подробности случая человека, у которого были приступы психического расстройства всякий раз, когда действие кишечника становилось нерегулярным.

Кровожадный негодяй Робеспьер, как говорят, был «запорного типа и был сильно подвержен расстройству печени». После смерти, говорят, «его кишечник был найден одной прилипшей массой». Действительно интересно рассмотреть, как морально, так и медицински, насколько эти болезненные недуги повлияли на этого монстра в кровавой карьере, в которой он участвовал.

Не может быть сомнений в том, что болезненная раздражительность, которую проявляли многие из наших людей гения, была лишь следствием расстройства физического строения, действующего на ум, естественно чувствительный к таким впечатлениям.

Многое из вспыльчивости, личностных нападок и злобности Поупа зависело от причин, над которыми он не имел контроля, а именно: болезни желудка и печени, вызывающие ипохондрию. Мэдден хорошо заметил: «Кто знает, под какими приступами душевного раздражения, вызванного той болезнью (несварением желудка), которая больше, чем любая другая, господствует над чувствами страдальца, он мог написать те горькие сарказмы, которые направил против своих литературных оппонентов? Кто знает, в какой момент телесной боли его раздражительность могла принять форму неоправданной сатиры, или его болезненная чувствительность приняла болезненную форму вспыльчивости и сварливости? Кто знает, как сила сильного ума могла быть подавлена его страданиями, когда «он опустился до уловки» навязывания книготорговцу и «написания тех писем ради эффекта, которые он опубликовал путем уловки»? Кто, наблюдая, как колеблющееся поведение диспептического больного имитирует причуды этой протеиформной болезни, может удивляться его капризности или удивляться аномалии горечи на языке и благожелательности в сердце одного и того же человека?»

Что Поуп был тяжелым страдальцем от телесной болезни, станет очевидным из следующего описания, данного доктором Джонсоном о поэте. Он говорит: «Конституция Поупа, которая была изначально слабой, стала настолько ослабленной, что он постоянно нуждался в женском уходе; и настолько велика была его чувствительность к холоду, что он носил меховой дублет под рубашкой из очень грубого теплого полотна. Когда он вставал, он облачался в корсаж из жесткого холста, будучи едва в состоянии держаться прямо, пока его не зашнуруют; а затем он надевал фланелевый жилет. Его ноги были настолько тонкими, что он увеличивал их объем тремя парами чулок, которые снимала и надевала горничная, ибо он не был в состоянии одеться или раздеться сам, и он не ложился в постель и не вставал без помощи».

Его частые приступы несварения желудка делали его временами совершенным воплощением страдания и нищеты. Это облекало все в мрачный аспект, заставляло его ссориться с друзьями и домашними, и известно, что он говорил, что жаждет смерти как передышки от душевной и телесной агонии. Сэр Сэмюэл Гарт часто консультировался, когда у него были эти приступы; и только путем требования строгого внимания к диете и назначения лекарств он был способен восстановить ум поэта до здорового тона.

Этот физический недуг, как это часто бывает, когда он долго продолжается, в конечном итоге повлиял на мозговые функции. Временами у него были симптомы давления на мозг, или, по крайней мере, неравномерного и несовершенного распределения крови к этому органу. Спенс говорит, что он часто жаловался на то, что видит все в комнате как сквозь занавеску, а в других случаях — на то, что видит ложные цвета на определенных объектах. В другой период, на больничной койке, он спросил Додсли, что это за рука, которая, казалось, выходит из стены.

Когда присутствует склонность к самоубийству, врач должен тщательно выяснить, не страдает ли пациент от мозгового застоя или прилива крови к голове. Потеря небольшого количества крови, как часто известно, устраняет склонность к самоуничтожению. Случай упоминается Шлегелем о женщине, которая была подвержена периодическим приступам суицидальной мании всякий раз, когда она позволяла избытку крови накапливаться в системе. В двух случаях она пыталась совершить самоубийство. При первых признаках возвращения ее бреда ей обычно пускали кровь, и облегчение наступало мгновенно.

Джентльмен, который получил во время кампании на полуострове удар саблей в голову, чувствовал в течение нескольких лет, всякий раз, когда подвергался сильному душевному возбуждению или позволял себе злоупотреблять спиртными напитками, своего рода суицидальный бред. Дважды его ловили при попытке совершить самоубийство, и, к счастью, ему помешали это сделать. Местное кровопускание из области головы было единственным средством, которое, казалось, подавляло эту склонность.

Случаи, которые описаны в другой главе об индивидуумах, которые были безумны в момент, когда была предпринята попытка самоуничтожения, но которые восстановили использование своего разума после нанесения раны, сопровождавшейся потерей крови, полностью свидетельствуют о важности общего и местного истощения в определенных случаях мозговой болезни, сопровождающейся этой прискорбной склонностью.

Удар по голове, как известно, развивает это чувство. Поражение чувствующего органа может оставаться скрытым в течение многих лет, а затем внезапно проявиться. Человек получил в молодости удар копытом лошади, который в то время не вызвал очень срочных симптомов. Через шесть лет после несчастного случая он, не подавая никаких признаков предыдущего расстройства ума, перерезал себе горло. При исследовании мозга было обнаружено, что он сильно поражен болезнью.

Человек, чувствуя склонность к самоубийству, пустил себе кровь из руки и выздоровел.

Не во всех случаях будет уместно пускать кровь; ибо разрушительная склонность, как известно, существовала там, где был дефицит крови в мозге. Практикующий врач должен тщательно изучить состояние пациента, прежде чем рекомендовать активное истощение. Шестьдесят процентов случаев самоубийства, однако, будут обнаружены с мозговой болезнью либо первичного, либо вторичного характера; и на этот орган внимание врача должно быть особенно направлено.

Следующий случай счастливо иллюстрирует преимущества, которые иногда извлекаются из местного кровопускания в определенных случаях временного безумия, сопровождающегося склонностью к совершению самоубийства. «Джентльмен, — говорит доктор Берроуз, — очень вспыльчивого и импульсивного нрава, с которым я был близок, испытал на публичном собрании упрек, который чрезвычайно унизил его и произвел столь глубокое впечатление на его ум, что он был совершенно несчастен. Ночью, вместо того чтобы лечь спать, он бродил повсюду; и, наконец, рано утром, не зная, куда идет, он оказался возле водоема. Вид его сразу определил его утопиться, и он, соответственно, погрузился в него. Действие было замечено, и его спасли из воды, без сознания, и немедленно доставили в место, где были приняты средства реанимации. Поскольку его адрес был найден в его кармане, сообщение было прямо сделано его семье, и доктор Берроуз был вызван, чтобы увидеть пациента. Он нашел его в состоянии бесчувствия. Как только сознание вернулось, его одели, посадили в карету, и доктор Б. сопровождал его до его резиденции. До сих пор он не говорил, и не казалось, что он что-либо замечает. Движение кареты по камням, казалось, разбудило его, и он огляделся. Он не обращал внимания на тех, кто был в карете с ним. Он вскоре стал яростным; его глаза были дикими и вращались в своих орбитах; его лицо покраснело; сосуды лба были чрезмерно растянуты, и все симптомы подлинного бреда появились. Доктор Берроуз приписал симптомы сильной реакции в сосудистой системе от состояния коллапса, которое она перенесла, и приказал облегчить сдавленные сосуды головы путем применения банок и извлечения шестнадцати унций крови; голову держать в прохладе, и клизмы вводить до тех пор, пока кишечник не будет хорошо очищен. После этих операций он вскоре стал пассивным и склонным к сну. Он спал шесть часов и проснулся довольно спокойным, но не совсем связным. Он принял легкую пищу, а ночью проснулся совершенно собранным, но чрезвычайно подавленным. На следующий день он был здоров, но вял. Ему было дано объяснение, которое устранило впечатление, которое оскорбительная часть речи произвела на него, и он постепенно восстановил свое обычное состояние ума».

Мы склонны верить вместе с Д'Израэли, «что существуют преступления, за которые людей вешают, но от которых их можно было легко вылечить физическими средствами». Дамьен, который предпринял покушение на Людовика XV и который вследствие этого был подвергнут самым изысканным пыткам, до последнего настаивал на том, что если бы ему пустили кровь, как он желал и умолял сделать, утром накануне, он никогда бы не попытался отнять жизнь у короля.

Гаубиус рассказывает случай дамы слишком воспламеняющейся конституции, которую ее муж превратил в модель благопристойности путем кровопускания.

В апреле месяце М. Делормель был вызван к мадам Шателен в Шато де Арманвилье, которая, согласно заявлению лечащего врача, была «меланхоличной, ипохондричной и безумной». Она предприняла несколько попыток совершить самоубийство и находилась под тщательной охраной. Ей пускали кровь, давали слабительное и хорошо пичкали антиспазматическими средствами, но безрезультатно. М. Делормель очень тщательно осмотрел пациентку и пришел к выводу относительно ее случая, сильно отличающемуся от того, который был сформирован другими врачами, видевшими ее. Даме было тридцать семь лет, очень нейро-сангвинического темперамента, активная в теле и самого приятного нрава. Более двух лет она жаловалась на жгучий жар в желудке и кишечнике; пищеварение было болезненным, а запор — привычным. Менструации были нерегулярными; она была сильно истощена, и симптомы меланхолии и ипохондрии были хорошо выражены.

Мадам С. не могла видеть своего мужа и детей, к которым она, будучи в добром здравии, была нежно привязана. Ее главным желанием было одиночество, а преобладающей идеей — убеждение в приближающейся смерти. После внимательного обследования случая он был признан хроническим гастроэнтеритом. Восемьдесят пиявок были приложены к животу, были назначены надлежащие лекарства, ее диета отрегулирована, и менее чем через месяц она была полностью восстановлена к здоровью тела и ума.

Когда очевидно, что пациент страдает от мозгового застоя, а общее кровопускание недопустимо, применение холода к голове с помощью душа часто приносило много пользы. Молодая леди, которая страдала от склонности к самоубийству, проконсультировалась с выдающимся живущим врачом, сообщив ему подробности своего недуга, горько сетуя на прискорбное чувство, которое подрывало ее здоровье. После испробования различных средств без достижения большого облегчения, холодный душ был рекомендован каждое утро. В течение десяти дней желание совершить самоуничтожение было полностью устранено и никогда впоследствии не возвращалось.

Своевременно назначенное слабительное, как известно, рассеивает желание самоуничтожения. Эскироль знал человека, который был определенно безумен всякий раз, когда позволял своему кишечнику находиться в неактивном состоянии.

Пациент Фальре имел хорошо выраженный суицидальный бред. Симптомы были настолько неотложными, что он был помещен под надзор и тщательно наблюдался. Были назначены активные слабительные, и Фальре утверждает, что был выведен самый большой ленточный червь, которого он когда-либо видел. Идея самоубийства вскоре исчезла, и человек был восстановлен в полном здравии своим друзьям и семье.

Фодере исследовал тела трех человек в одной семье, которые пали от собственных рук, и в трех случаях было обнаружено значительное заболевание в кишечном канале, которое раздражало мозг и нарушало его проявления.

В случаях, только что упомянутых, признаки физической болезни пищеварительного тракта были лишь незначительными при жизни.

Болезнь желудка и печени часто подстрекают к самоубийству; печеночные поражения, как известно, нарушают равновесие ума. Многие случаи, демонстрирующие склонность к самоубийству, были излечены несколькими дозами синей пилюли. Врач должен направить свое внимание на состояние маточной функции и состояние кожи. Во время послеродового состояния часто проявляется склонность к самоубийству.

Дама вскоре после своих родов выразила с большой решимостью свое намерение убить себя. За ее кишечником не было должного ухода, и было дано бодрящее слабительное. Это полностью устранило суицидальную склонность.

Любая нерегулярность в действии маточного органа может дать начало той же склонности. При таких обстоятельствах эмменагоги принесут много пользы.

Немецкие писатели много останавливаются на связи между самоубийством и расстройством кожного выделения. Что эта функция также должна быть принята во внимание, нет сомнений, хотя мы не можем вспомнить никаких случаев самоубийства, которые могли бы быть непосредственно прослежены до подавленного потоотделения.

В некоторых случаях нарыв, приложенный и поддерживаемый открытым в окрестности головы, принес много пользы. В других случаях были полезны фонтанели, особенно у лиц, склонных к мозговому застою. Существует, однако, состояние мозга, сопровождающее суицидальную склонность, которое можно назвать состоянием мозгового раздражения, при котором кровопускание или истощение были бы вредными. В таких случаях трение позвоночника и назначение антиспазматических средств, мягких слабительных и альтеративов будут полезны.

Недостаточно внимания уделяется тем предваряющим симптомам, которые указывают на существование склонности к самоубийству. В двух третях случаев, которые происходят, акт предваряется предупреждающими знаками, которые, если на них обратить внимание, предотвратят развитие склонности.

За очень немногими исключениями, психические симптомы — это те, которые проявляются главным образом в этих случаях. Подавленность духа, любовь к одиночеству, нерасположение следовать любому занятию, которое требует упражнения ума, обычно демонстрируются. Подозрения человека становятся возбужденными; он воображает, что его самые дорогие друзья не заботятся о его интересах или плетут заговор против его жизни. Он не находит удовольствия в семейном кругу. Он может страдать от какой-то очевидной физической болезни, действующей через симпатию на мозг и расстраивающей его функции; и тогда он часто будет ссылаться на свою болезнь и выражать свою полную безнадежность когда-либо быть вылеченным. Существует выражение лица, обычно присутствующее у человека, который обдумывает самоубийство, которое, если однажды увидено, не может быть легко забыто. Суицидальная мания легко распознается опытным врачом. Хирург большого учреждения в окрестностях метрополии сообщил мне, что в шести случаях из десяти он мог обнаружить по виду глаза существование желания совершить самоуничтожение. Молодой джентльмен несколькими днями ранее был принят в дом в качестве пациента. Хирург, после осмотра и назначения лечения для душевнобольного, сказал одному из смотрителей: «Вы должны наблюдать за мистером —— внимательно, ибо я чувствую уверенность, что он попытается покончить с собой». Все, чем он мог бы повредить себе, если бы был так расположен, было взято у него; но кажется, что он решил покончить с собой и тщательно спрятал перочинный нож в своем ботинке. Вечером того дня, когда он был принят, он сделал ужасный порез в горле, но не смог повредить ни одного крупного сосуда. Он признался, что решил пожертвовать своей жизнью; он сказал: «Было предопределено, что я должен пасть от собственных рук, и я только исполняю свою судьбу, перерезая себе горло!» Вскоре после этого он был переведен; и, как мы впоследствии были проинформированы, не будучи достаточно под присмотром, он в конечном итоге преуспел в самоубийстве.

Как трудно врачу убедить друзей человека, который проявил склонность к самоубийству, в абсолютной необходимости того, чтобы он был заключен и тщательно наблюдаем! Врач, обедая с другом, встретил случайно молодую леди, которая проявляла за несколько дней до этого проницательность манер, которая привлекла внимание тех, с кем она общалась. Он также заметил дикость и несвязность в ее идеях; но что особенно поразило его внимание, так это специфическое выражение лица, которое так часто обозначает присутствие суицидальной мании. Он чувствовал убеждение в своем собственном уме, что леди обдумывает самоуничтожение; и настолько твердо был он убежден в этом факте, что серьезно говорил с джентльменом, за чьим столом он обедал, на эту тему и убеждал его, так как он был близко знаком с семьей молодой леди, предложить уместность получения медицинской консультации и тщательного наблюдения за движениями леди. Это предложение было встречено с насмешкой, и, конечно, тема больше не поднималась. Через два дня после того, как состоялся разговор, пришло известие, что леди приняла большую дозу лауданума и умерла от его эффектов! Немного благоразумной осторожности могло бы спасти жизнь этого бедного несчастного существа.

В случаях, в которых была проявлена склонность к самоубийству, пациент должен быть тщательно наблюдаем и, при некоторых обстоятельствах, помещен под ограничение. Люди, которые громко говорят об эффектах морального принуждения и которые отвергают идею смирительных рубашек и т. д., имели мало практического опыта лечения душевнобольных. Моральная дисциплина принесла много пользы. Глубоко мы должны сожалеть, видя систему, которая была в силе в пределах нашего собственного воспоминания, снова введенной в наши психиатрические больницы. Пытаясь избежать Сциллы, мы попали в Харибду. Сколько жизней теряется вследствие того, что пациенты не были должным образом обеспечены, когда они проявляли желание совершить самоуничтожение.

Дама, которая пыталась уничтожить себя, была очень правильно отправлена в лечебницу. Выразив решимость воспользоваться первой возможностью для приведения своих намерений в исполнение, она была очень тщательно охраняема. Ей никогда не позволяли быть вне поля зрения; заслуживающая доверия медсестра всегда держалась рядом с ней; и с течением времени она была объявлена выздоровевшей. Но так как не считалось благоразумным отправлять ее домой сразу, она была отделена от других обитателей дома и ей было позволено проживать с хирургом и матроной учреждения. Даже при этих обстоятельствах считалось лучше не позволять ей быть полностью одной, опасаясь, что склонность может снова внезапно развиться. Она проживала с хирургом несколько недель и выглядела совершенно здоровой. Она выразила большое удивление, когда ей сказали, что она пыталась покончить с собой; она была по-видимому в ужасе от этой идеи. Она сидела с матроной однажды утром после завтрака; хирург обходил лечебницу, когда ребенок был услышан плачущим наверху, как будто он получил какое-то повреждение. Матрона немедленно покинула комнату; она отсутствовала не три минуты, и когда она вернулась, она была удивлена, обнаружив, что молодая леди исчезла. Немедленный поиск был сделан для нее, но она не была найдена, когда, глядя за занавеску в гостиной, леди была обнаружена висящей на карнизе! В этот короткий промежуток времени она преуспела в том, чтобы повеситься, и была совершенно мертва. Конечно, мы не можем определить, выздоровела ли она, и это был лишь внезапный рецидив суицидальной мании, или она хитро скрыла свой недуг с целью сбить своего сопровождающего с толку и, таким образом, получить возможность осуществить свою ужасную цель. Мы были бы более склонны согласиться с последним решением вопроса, зная крайнюю хитрость таких душевнобольных и изобретательные уловки, к которым они часто прибегают, чтобы достичь любой вредной цели, которую они имеют в виду.