«Искусство письма»

Электронная книга проекта «Гутенберг», «Искусство письма», автор Роберт Линд

E-text prepared by Produced by Ted Garvin, Barbara Tozier,

and the Project Gutenberg Online Distributed Proofreading Team

Искусство письма

автор

Роберт Линд

Нью-Йорк

1921

Дж. К. Сквайру

Дорогой Джек,

Ты был крестным отцом многих глав этой книги, когда они впервые появились в London Mercury, New Statesman и British Review. Другие главы были опубликованы в Daily News, Nation, Athenæum, Observer и Everyman. Не смутит ли тебя, если я теперь представлю тебе весь этот выводок во имя дружбы, которая длилась многие полночи?

Твой, Роберт Линд.

Стейнинг, 30 августа 1920 г.

Contents

Мистер Пипс

Джон Баньян

Томас Кэмпион

Джон Донн

Гораций Уолпол

Уильям Купер

Заметка об елизаветинских пьесах

Предназначение поэтов

Эдвард Юнг как критик

Грей и Коллинз

Aspects of Shelley

Полукомический персонаж

Экспериментатор

Поэт надежды

The Wisdom of Coleridge

Кольридж как критик

Кольридж как собеседник

Теннисон: Временная критика

The Politics of Swift and Shakespeare

Свифт

Шекспир

Личность Морриса

George Meredith

Эгоист

Олимпиец снисходит

Англо-ирландский аспект

Оскар Уайльд

Two English Critics

Мистер Сэйнтсбери

Мистер Госс

Американский критик: профессор Ирвинг Бэббит

Georgians

Мистер де ла Мэр

Группа

Молодые сатирики

Писательский труд

Теория поэзии

Критик как разрушитель

Рецензирование книг

Искусство письма

I. — Мистер Пипс

Return to Table of Contents

Мистер Пипс был пуританином. Фруд однажды написал портрет Баньяна как старого кавалера. Он почти убедил всех в истинности этого, пока более позднее обнаружение имени Баньяна в списках одного из полков Кромвеля не показало, что он был пуританином с самого начала. Однако, если называть мистера Пипса пуританином, то не из любви к парадоксам или наугад. Он сам говорит нам, что «был большим круглоголовым, когда был мальчиком», и что в день, когда обезглавили короля Карла, он сказал: «Если бы мне пришлось проповедовать о нем, моим текстом было бы: “память о нечестивых сгинет”». После Реставрации он беспокоился, не вспомнит ли его старый школьный товарищ, мистер Кристмас, эти резкие слова. Правда, когда пришла очередь пуритан страдать, он с прекрасной беспристрастностью отправился посмотреть, как генералу Харрисону выпускают внутренности на Чаринг-Кросс. «Так случилось, — комментирует он, — что я видел, как обезглавили короля в Уайтхолле, и видел, как пролилась первая кровь в отместку за кровь короля на Чаринг-Кросс. Оттуда я отправился к лорду, взял капитана Каттанса и мистера Шепли в таверну «Солнце» и угостил их устрицами». Пипс был зрителем и гурманом даже в большей степени, чем пуританином. Он был пуританином, по сути, лишь отчасти. Даже будучи в Кембридже, он проявлял определенную склонность к грехам плоти. Однажды ему сделали «замечание» за то, что он «был скандально перепившим накануне вечером». Он даже начал писать роман под названием «Любовь — обман», который десять лет спустя разорвал, хотя он ему «очень нравился». В то же время его письмо никогда не теряло привкуса пуританской речи. «Благословен Господь» — первые слова его шокирующего дневника. Когда девять с половиной лет спустя ему пришлось прекратить вести дневник из-за ухудшения зрения, он завершил его, выразив намерение в будущем диктовать более пристойный журнал переписчику, характерными фразами:

Или, если что-то и останется, чего не может быть много, теперь, когда мои ухаживания за Деб остались в прошлом, я должен постараться оставлять на полях книги место, чтобы добавлять здесь и там заметку стенографией собственной рукой.

И так я приступаю к этому курсу, что почти равносильно тому, как видеть себя идущим в могилу; к чему, как и ко всем неудобствам, которые будут сопровождать мою слепоту, да подготовит меня добрый Господь.

Этими словами заканчивается великая книга — дневник одного из самых благочестивых и самых распутных людей.

В некотором отношении мистер Пипс напоминает тип, который, как мне кажется, сейчас чаще встречается в Шотландии, чем где-либо еще. Сам он одно время, по-видимому, придерживался мнения, что происходит из Шотландии. Однако никто из авторитетов не хочет этого признавать, и, по-видимому, нет сомнений, что он принадлежал к старой семье из Кембриджшира, которая обеднела, а его отец стал лондонским портным. По темпераменту, однако, он кажется мне более шотландцем, чем сам шотландец Босуэлл. Он вел двойную жизнь с той же простотой сердца. Он был шотландцем в том, как жил, глядя одним глазом на «девушек», а другим — на «священника». Он был общеизвестно респектабельным, общеизвестно трудолюбивым, знатоком проповедей, любителем выпить, осторожным, бережливым. У него были все добродетели кавалера ордена Бани. Он не был повесой или гулякой, каких можно встретить в наши дни, хвастающихся своими грехами в Челси. Он жил, насколько это касалось мира, в полном крахмале праведности. Он был столпом общества, и в какую бы эпоху он ни родился, он принял бы ее ортодоксию. Он был таким же серьезным человеком, как Святой Вилли. Стивенсон прокомментировал постепенное снижение его чопорности в последние годы дневника. «Его любимое восклицание “Господи!”, — заявляет он, — встречается, насколько я заметил, лишь однажды в 1660 году, ни разу в 61-м, дважды в 62-м и по крайней мере пять раз в 63-м; после чего “Господи” можно сказать, плодятся как сельди, с редким одиноким “черт возьми”, словно кит среди косяка». На самом деле использование мистером Пипсом выражения «Господи!» было сильно преувеличено, особенно пародистами. Его чопорность, если это подходящее слово, никогда не покидала его полностью. Мы обнаруживаем это даже в истории его отношений с женщинами. В 1665 году, например, он пишет с удивленной осуждающей интонацией о миссис Пеннингтон:

«Там мы пили и смеялись, — рассказывает он, — и она охотно позволила мне засунуть руку ей за корсаж очень игриво и держать ее там долго. Что, как мне показалось, было очень странно, и я смотрел на себя как человек, сильно обманутый в леди, ибо я не мог подумать, что она могла позволить это после ее прежних разговоров со мной; такой скромной она казалась, и я не знаю что еще».

Печальный мир для идеалистов.

Пуританство мистера Пипса, однако, было чем-то меньшим, чем сам мистер Пипс. Это была лишь пара скрипучих воскресных сапог на ногах язычника. Мистер Пипс был ценителем жизни в такой степени, в какой немногие англичане были со времен Чосера. Он был ходячим аппетитом. И не совсем низменным аппетитом. Он напоминает в некоторых отношениях поэта из стихотворения Браунинга «Как это воспринимает современник», за исключением того, что он добился большего успеха в мире. Представляешь его с тем же любопытным наконечником на конце трости, той же «изучающей шляпой», тем же глазом на книжный лоток и «человека, который режет лимон в напиток». «Если кто-то проклинал женщину, он брал это на заметку». Поэт Браунинга, однако, по-видимому, «брал на заметку» от имени высшей силы. Трудно представить, чтобы мистер Пипс отправил свой дневник по адресу Ангела-Записчика. Скорее, дневник — это монолог эгоиста, бескорыстный и дерзкий, как мечты плохого мальчика у огня.

Почти все, кто писал о Пипсе, озадачены вопросом, писал ли Пипс свой дневник с прицелом на его окончательную публикацию. Мне кажется, это выдает некоторое незнание работы человеческого разума.

Те, кто находит одну из мировых загадок в том факте, что мистер Пипс завернул свою великую книгу в тайну шифра, как будто он не хотел, чтобы ее читал никто, кроме него самого, напрасно ломают голову. Пипс был не первым человеком, который исповедовался в пустой исповедальне. Преступники, любовники и другие эгоисты за неимением священника будут исповедоваться каменной стене или дереву. В этом не больше тайны, чем в пении птиц. Мотивом может быть либо получение освобождения от чувства вины, либо желание сохранить и накопить самые отголоски и последние капли удовольствия. Люди ведут дневники по стольким же разным причинам, по скольким пишут лирические стихи. С Пипсом, я полагаю, главным мотивом было простое счастье жевать жвачку удовольствия. Тот факт, что так много его удовольствий приходилось скрывать от мира, делал для него еще более необходимым болтать, когда он один. Правда, в ранние дни его откровения достаточно невинны. Пипс начал писать шифром за некоторое время до того, как в этом появилась какая-либо цель, кроме обычной осторожности скрытного человека. Однако, построив эту тайную и уединенную крепость, он постепенно стал более дерзким. Он обнаружил комнату, стены которой осмелился заговорить вслух. Здесь мы видим освобожденного респектабельного человека. Ему больше не нужно вести себя официально, он может играть роль маленького Нерона, если хочет, за безопасностью стенографии. И как он пользуется своими возможностями! Он остается до конца чем-то вроде пуританина в своих стандартах и публичном поведении, но в своем дневнике он раскрывает себя как свинью из загона Эпикура, обнаженную и лишь наполовину стыдящуюся. Он никогда, надо признать, полностью не избавляется от своей робости. В критический момент он не осмеливается признаться по-английски даже шифром, а излагает худшее на плохом французском с румянцем. В некоторых случаях французский может быть скорее для шутливости, чем для сокрытия, как в упоминании о дамах из Рочестерского замка в 1665 году:

«Оттуда в Рочестер, дошел до «Короны», и пока готовился обед, я пошел осмотреть руины старого замка, который был благородным местом, и, поднимаясь туда, я на лестнице обогнал трех хорошеньких девушек или женщин и взял их с собой, и я целовал их и трогал их руки и шеи к моему великому удовольствию; но господи! видеть, какая это страшная вещь — смотреть вниз с обрывов, ибо это сильно напугало меня и лишило меня многого удовольствия, которое я бы получил в компании этих трех, если бы не это».

Даже здесь, однако, французский язык мистера Пипса имеет намек на уклонение. У него всегда была слабая надежда, что его совесть не поймет по-французски.

Некоторые люди писали так, будто мистер Пипс, исповедуясь в своем дневнике, исповедал нас всех. Они претендуют на то, чтобы видеть в дневнике просто образ каждого человека в его обнаженном виде. Они думают о Пипсе как об обычном человеке, который написал необыкновенную книгу. Мне кажется, что дневник Пипса не более необыкновенен как книга, чем сам Пипс как человек. Взятые по отдельности, девять из десяти его характеристик могут показаться достаточно обычными — его страхи, его жадность, его пороки, его утилитарное раскаяние. Однако они были смешаны в нем в такой пропорции, чтобы произвести совершенно новую смесь — характер, едва ли менее оригинальный, чем доктор Джонсон или Чарльз Лэм. У него не было никакой великой оригинальности добродетели, как у этих других, но он был чрезвычайно оригинален в своей отзывчивости — своей способности интересоваться, искушаться и получать удовольствие. Сладострастную натуру человека можно увидеть в таком отрывке, как тот, в котором, говоря о «ветряной музыке, когда ангел спускается» в «Деве-мученице», он заявляет:

«Это восхитило меня, и, действительно, одним словом, так окутало мою душу, что мне стало по-настоящему дурно, точно так же, как я бывал раньше, когда был влюблен в свою жену».

Пиша о миссис Книпп в другом случае, он говорит:

«Она и я пели, и да простит меня Бог! Я все еще вижу, что моя натура не совсем побеждена, но будет ценить удовольствие превыше всего, хотя еще в середине его у меня есть нежелание после моих дел, которые заброшены из-за того, что я следую за своим удовольствием. Однако музыке и женщинам я не могу не уступить, каковы бы ни были мои дела».

Через несколько недель после этого мы находим, что он снова пишет:

«Так за границу к моему правителю моих книг, имея, да простит меня Бог! желание увидеть Нэн там, что я и сделал, и так обратно, а затем снова вышел, чтобы увидеть миссис Беттонс, которые выглядывали из окна, когда я проходил через Фенчерч-стрит. Так что, действительно, я не способен, как должен был бы, владеть собой в удовольствиях моего глаза».

Хотя страница за страницей дневника раскрывает мистера Пипса как экстравагантного любителя удовольствий, однако он отличался от большинства любителей удовольствий в литературе тем, что не был человеком вкуса. У него был скорее блуждающий, чем разборчивый взгляд. Он целовался без разбора и не был честолюбив в своих похотях. Он однажды держал леди Каслмейн в своих объятиях, правда, но это было во сне. Он размышлял, говорит он нам,

«что раз это был сон, и что я получил от него столько реального удовольствия, каким счастливым делом было бы, если бы, когда мы в наших могилах (как сравнивает это Шекспир), мы могли мечтать, и мечтать только такие сны, как этот, что тогда нам не нужно было бы так бояться смерти, как мы боимся в это время чумы».

Он хвалит этот сон в то же время как «лучший из всех, что когда-либо снились». Идея Рая мистера Пипса, как можно видеть, была той, что обычно приписывается магометанам. Тем временем он делал все возможное, чтобы превратить Лондон в предвосхищающий гарем. Мы получаем приятную картину маленького султана-круглоголового в такой фразе, как «Вечером Мерсер расчесала мне голову, и так к ужину, спеть псалом и в постель».

Может показаться несправедливым слишком подчеркивать сластолюбца в мистере Пипсе, но именно мистер Пипс, беспорядочный любовник, настраивающий свою лютню (да простит его Бог!) в воскресенье, является выдающейся фигурой в дневнике. Мистер Пипс привлекает нас, однако, во множестве других аспектов — мистер Пипс, чей нос его ревнивая жена атаковала раскаленными щипцами, пока он лежал в постели; мистер Пипс, который всегда устраивал юбилейный пир в день, когда ему удалили камень; мистер Пипс, который «совсем не расстроился», как только увидел, что леди, плюнувшая на него в театре, была хорошенькой; мистер Пипс пьющий; мистер Пипс среди своих блюд; мистер Пипс среди принцев; мистер Пипс, который был «очень доволен», слушая, как «моя тетя Дженни, бедная, религиозная, благонамеренная добрая душа, говорит только о Боге Всемогущем»; мистер Пипс, когда он подсчитывает свои благословения в богатстве, женщинах, чести и жизни и решает, что «все эти вещи устроены Богом Всемогущим, чтобы сделать меня довольным»; мистер Пипс, когда, только что отказавшись видеть леди Пикеринг, он комментирует: «Но как естественно для нас пренебрегать людьми, лишенными власти!»; мистер Пипс, который стонет, видя, как его офисные клерки сидят на более дорогих местах, чем он сам, в театре. Мистер Пипс — человек настолько многогранный, что для иллюстрации его характера пришлось бы процитировать большую часть его дневника. Он — масса контрастов и противоречий. Он живет без последовательности, кроме дела преуспевания (в чем он вполне мог бы быть взят за образец Сэмюэлем Смайлсом). Думаешь о нем иногда как о своего рода Диконе Броди, иногда как о самом невинном грешнике, который когда-либо жил. Ибо, хотя он был грубым, снобистским, корыстным и обезьяноподобным, у него было благочестивое, веселое и благодарное сердце. Он чувствовал, что Бог создал мир для удовольствия Сэмюэля Пипса, и не сомневался, что он хорош.

II. — Джон Баньян

Return to Table of Contents

Однажды, когда Джон Баньян проповедовал в Лондоне, друг поздравил его с превосходством его проповеди. «Тебе не нужно напоминать мне об этом, — ответил Баньян. — Дьявол сказал мне об этом еще до того, как я вышел с кафедры». В другом случае, когда он ходил в маскировке, констебль, у которого был ордер на его арест, заговорил с ним и спросил, знает ли он того дьявола Баньяна. «Знаю ли я его? — сказал Баньян. — Ты мог бы назвать его дьяволом, если бы знал его так же хорошо, как я когда-то». В этих анекдотах у нас есть ключ к природе гения Баньяна. Он был реалистом, романтиком и юмористом. Он был таким же точным реалистом (хотя и по-другому), как мистер Пипс, современником которого он был. Он был реалистом как в своем самопознании, так и в своем чувстве внешнего мира. У него был острый глаз художника, который замечал камни на улице и ворон на вспаханном поле. Как проповедник, он не направлял мысли своих слушателей, как делают многие проповедники, на ветер. Он возвращал их от ортодоксальных абстракций к твердой земле. «Забыли ли вы, — спрашивал он своих последователей, — поле, молочную, конюшню, сарай и тому подобное, где Бог посещал ваши души?» Он сам никогда не мог быть равнодушным к месту или обстановке великой трагикомедии спасения. Когда он рассказывает, как бросил ругаться в результате упрека от «распутной и нечестивой» женщины, он начинает историю: «Однажды, когда я стоял у витрины соседского магазина и там ругался и сквернословил по своему привычному обыкновению, внутри сидела хозяйка дома, которая слышала меня». Эта страсть к локальности всегда была у него под рукой. Несколькими страницами далее в «Изобилии благодати», когда он рассказывает нам, как он оставил не только ругань, но и более глубоко укоренившиеся грехи звона в колокола и танцев, и тем не менее остался самоправедным и «невежественным в Иисусе Христе», он вводит следующий эпизод в историю своего обращения предложением: «Но однажды доброе провидение Божие призвало меня в Бедфорд работать по моему призванию, и на одной из улиц этого города я пришел туда, где три или четыре бедные женщины сидели у двери на солнце, разговаривая о делах Божьих». Это кажется мне одним из самых красивых предложений в английской литературе. Его красота во многом объясняется голодными глазами, которыми Баньян смотрел на настоящий мир во время своего прогресса к следующему. Если он написал величайшую аллегорию в английской литературе, то это потому, что он смог придать своему повествованию реальность книги путешествий вместо бестелесного качества сна. Он оставляет читателя с чувством, что он движется среди реальных мест и реальных людей. Что касается людей, Баньян может дать даже абстрактной добродетели — тем более абстрактному пороку — кожу и кости человека. Недавний критик пренебрежительно сказал, что Баньян назвал бы Гамлета мистером «И нашим, и вашим». На самом деле секрет Баньяна прямо противоположен этому. Его великим и единственным даром была способность создать атмосферу, в которой персонаж с именем вроде мистера «И нашим, и вашим» принимается на том же уровне реальности, что и Гамлет.

Если Баньян был реалистом в отношении места и характера, его концепция жизни была тем не менее романтической. Жизнь для него была историей о волосок от гибели — о поиске, окруженном тысячей опасностей. Мало того, что там был тот великий дракон Дьявол, подстерегающий путника, но был еще Замок Сомнений, который нужно пройти, и Великан Отчаяние, и львы. У нас есть в «Пути паломника» почти каждое свойство романтического приключения и ужаса. Нам не хватает только карты, чтобы донести до нас тот факт, что она принадлежит к той же школе художественной литературы, что и «Остров сокровищ». Там могут быть теологические споры здесь и там, которые прерывают действие истории, как они прерывают интерес «Изобилия благодати». Но утомительных пассажей необычайно мало, учитывая, что у автора были страсти проповедника. Несомненно, тот факт, что, когда он писал «Путь паломника», он не думал определенно о назидании своих соседей, во многом объясняет отсутствие банальных аргументов и увещеваний. «Я сделал это, чтобы доставить удовольствие самому себе», — заявил он в своем рифмованном «апологии своей книги». Позже, в ответ на некоторых братьев более строгого толка, которые осуждали такое баловство с художественной литературой, он защищал свою книгу как трактат, заметив, что, если вы хотите поймать рыбу,

Их нужно нащупать, и пощекотать тоже,

Иначе их не поймать, что бы вы ни делали.

Но по своему происхождению «Путь паломника» был не трактатом, а неизбежным образом переживаний души писателя. И что это были за дикие приключения, знает каждый читатель «Изобилия благодати». Были ужасные сражения с Дьяволом, который никогда не мог очаровать Джона Баньяна, как он очаровал Еву. Для Баньяна эти сражения не были метафорическими битвами, а были как борьба с плотью и кровью. «Он тянул, и я тянул, — писал он в одном месте, — но, слава Богу, я победил его — я получил от этого сладость». И Дьявол не только сражался с ним открыто, но и делал более тонкие попытки соблазнить его на грех. «Иногда, опять же, когда я проповедовал, я был яростно атакован мыслями о богохульстве и сильно искушаем произнести слова своими устами перед собранием». Баньян, оглядываясь на долгую летопись своих духовных мучений, думал о ней главным образом как о непрерывной борьбе с Дьяволом. За пределами обложек Библии мало что существовало, кроме искушений для души. Ни одно предложение в «Пути паломника» не является более показательным для взгляда Баньяна на жизнь, чем то, в котором товары Ярмарки Тщеславия описываются как включающие «удовольствия всех видов, такие как шлюхи, сводники, жены, мужья, дети, хозяева, слуги, жизни, кровь, тела, души, серебро, золото, жемчуг, драгоценные камни и что только нет». Неудивительно, что тот, для кого так много обычной жизни человека было просто дьявольским трафиком, смотрел трагически даже на самые невинные удовольствия и применял к себе из-за своей любви к сильным выражениям, воскресным играм и звону в колокола эпитеты, которые вряд ли были бы слишком сильными, если бы он совершил все преступления последнего Синей Бороды. Он сам, действительно, кажется, встревожился, когда — вероятно, в результате его собственных признаний — начали ходить слухи, что он человек с невыразимым прошлым. Теперь он потребовал, чтобы была представлена «любая женщина на небе, земле или в аду», с которой у него когда-либо были отношения до брака. «Мои враги, — заявил он, — промахнулись в этой стрельбе по мне. Я не тот человек. Я желаю, чтобы они сами были безгрешны. Если бы все блудники и прелюбодеи в Англии были повешены за шею до смерти, Джон Баньян, объект их зависти, все еще был бы жив и здоров». Баньян, как мы замечаем, всегда был так же готов защищаться, как и нападать на себя. Стихи, которые он предпослал «Священной войне», являются возмущенным ответом тем, кто обвинял его в том, что он не является настоящим автором «Пути паломника». Он закончил пламенную защиту своих претензий на оригинальность, указав на тот факт, что его имя, если его «анаграммировать», составляет слова: «NU HONY IN A B». Многие худшие аргументы использовались в ссорах теологов.

Баньян был описан как высокий, рыжеволосый человек, суровый лицом, быстрый глазом и мягкий в речи. Его мягкость речи, я полагаю, должна была быть приобретенной мягкостью. Он любил ругаться в детстве, и, как показывает «Путь паломника», даже в более поздней жизни он не потерял юмора давать прозвища. Ни один другой английский автор никогда не изобретал имени такого ярлычного типа, равного мистеру Мирскому Мудрецу — персонажу, кстати, который не появляется в первом издании «Пути паломника», а вошел позже как запоздалая мысль. «Трибулейшн Спинтекст» Конгрива и «Лорд Фредерик Верисофт» Диккенса — это просто механические приспособления по сравнению с этим триумфом воображения и фразы. Дар Баньяна к именам был в своем роде высшим. Его юмористическая фантазия главным образом принимала эту форму. Даже атеисты могут читать его с удовольствием ради его имен. Современный читатель, несомненно, часто улыбается этим именам там, где Баньян не имел в виду, чтобы он улыбался, как когда миссис Лайтмайнд говорит: «Я была вчера у мадам Уонтон, когда мы были веселы, как девицы. Ибо кто, как вы думаете, должен был быть там, кроме меня и миссис Лав-зе-флеш, и еще трех или четырех, с мистером Лечери, миссис Филт и некоторыми другими?» Фантазия Баньяна, однако, доставляет нам удовольствие совершенно отдельно от таких причудливых эффектов, как этот. Как восхитительно объяснение мистера Бай-эндса двух пунктов, в отношении которых он и его семья отличаются в религии от тех, кто более строгого толка: «Во-первых, мы никогда не боремся против ветра и прилива. Во-вторых, мы всегда наиболее ревностны, когда Религия ходит в своих серебряных туфлях; мы любим много гулять с ним по улице, если светит солнце и люди аплодируют ему». Какой прекрасный гротеск, опять же, дает нам Баньян в беззубом Великане Папе, сидящем в устье пещеры, и, хотя слишком слабом, чтобы следовать за Христианином, кричащем вслед ему: «Ты никогда не исправишься, пока больше вас не будет сожжено». Мы не читаем «Путь паломника», однако, как юмористическую книгу. Муки Баньяна значат для нас больше, чем игра его фантазии. Его книги — не гротески семнадцатого века, а история его сердца. Он написал эту историю дважды — с мрачностью реалиста в «Изобилии благодати» и с радостью художника в «Пути паломника». Даже в «Изобилии благодати», однако, как бы она ни была занята рассказом о почти безумном ужасе, нежность натуры Баньяна прорывается, когда он рассказывает нам, как, когда его увозили в тюрьму, «расставание с моей женой и четырьмя детьми часто было для меня на месте как вырывание плоти из костей... особенно мой бедный слепой ребенок, который лежал ближе к моему сердцу, чем все остальное. О, мысли о лишениях, которые, как я думал, могла перенести моя бедная слепая, разбили бы мое сердце на куски!» В то же время страх, а не любовь, является доминирующей страстью в «Изобилии благодати». Мы никогда не находимся далеко от шума Ада на его страницах. В «Изобилии благодати» человек — дрожащий преступник. В «Пути паломника» он стал, несмотря на свою огромную способность к страху, героем. Описание боя с Аполлионом — это кусок героической литературы, равный всему, что есть в тех рыцарских романах, которые ударили в голову Дон Кихоту. «Но, как Богу было угодно, пока Аполлион наносил свой последний удар, чтобы покончить с этим добрым человеком, Христианин ловко протянул руку за своим мечом и схватил его, говоря: “Не радуйся против меня, о враг мой! когда я упаду, я восстану”; и с этим нанес ему смертельный удар, который заставил его отступить, как того, кто получил смертельную рану». Героическая литература не может превзойти это. Ее призыв универсален. Когда читаешь это, перестаешь удивляться, что существует даже католическая версия «Пути паломника», в которой Великан Папа благоразумно опущен, но героизм Христианина остается. Баньян не любил, когда его называли именем какой-либо секты. Его воображение было, безусловно, настолько мало сектантским, насколько проповедник семнадцатого века мог быть. Его герой — прежде всего не баптист, а человек. Он несет, возможно, почти слишком близкое сходство с каждым человеком, но его путешествие, его приключения и его речь спасают его от погружения в проповедническое обобщение.

III. — Томас Кэмпион

Return to Table of Contents

Томас Кэмпион среди английских поэтов — идеальный менестрель. Он берет любовь как тему, а не сгорает от нее. Его самое очаровательное, если не самое красивое стихотворение начинается: «Слушайте, все вы, дамы». Он поет об ухаживании, а не о любви. Его поэзия, как и поэзия Мура — хотя это бесконечно лучшая поэзия, чем у Мура, — это поэзия флирта. О его жизни известно мало, но можно сделать вывод из его работ, что его диапазон любовного опыта был скорее широким, чем глубоким. Нет леди «с двумя смоляными шарами, воткнутыми в лицо вместо глаз», беспокоящей его страницы постоянным присутствием. Меллея и Каспия — одна слишком легкая для захвата, другая слишком трудная — к которым адресовано так много латинских эпиграмм, говорят, были его главными учительницами в любви. Но он похоронил большинство своих эротических горестей, какими бы они ни были, в мертвом языке. Его английские стихи не изображают его как человека, способного умереть от любви или даже забыть о еде из-за нее. Его мир — счастливая страна песен, в которой дамы, все золотые в солнечном свете, сменяют друг друга, как в параде красавиц. Лесбия, Лаура и Коринна со своей лютней одинаково населяют его. Они все персонажи в маске любви, формы и фигуры в пирушке. Их создатель — эпикуреец и враг «более мудрого сорта»:

Моя милейшая Лесбия, давай жить и любить,

И, хотя более мудрый сорт осуждает наши глубины,

Давай не будем взвешивать их. Великие светильники небес ныряют

На свой запад и снова оживают.

Но как только наш маленький свет закатится,

Тогда мы должны спать нашу вечную ночь.

Дамам в такой яркий и ненадежный день нельзя позволять «давать своим любовникам стонать». Если они это сделают, они навлекут на себя справедливую месть Королевы Фей Прозерпины, которая пошлет своих фей-слуг ущипнуть их белые руки и безжалостные плечи. Кэмпион — придворный поэт Королевы Фей. Он претендует на всех людей — возможно, следовало бы сказать, на всех женщин — как на ее подданных:

В миртовых беседках на холмах

Королева Фей Прозерпина,

Этой ночью при лунном свете ведя веселые хороводы,

Держит стражу со сладкой любовью,

Вниз по долине, вверх по холму;

Никакие жалобы или стоны не могут сдвинуть

Их святое бдение.

Все вы, кто будет держать стражу с любовью,

Королева Фей Прозерпина

Сделает вас прекраснее голубки Дионы;

Розы красные, лилии белые

И чистый дамасский оттенок,

Опустятся на ваши щеки:

Любовь украсит вас.

Все вы, кто любит или любил прежде,

Королева Фей Прозерпина

Приказывает вам увеличить это любовное настроение:

Те, кто не питался

Амурным наслаждением,

Она клянется, что они будут водить

Обезьян в Аверне.

Было бы глупо называть стихотворение, содержащее эти три куплета, одной из великих английских песен о любви. Она приближается к любви не больше, чем балет. В английском языке мало лирики «амурного наслаждения», однако, которая может сравниться с ней по изысканной фантазии и еще более изысканной музыке.

Кэмпион, в то же время, если он был поэтом высшего флирта, не был просто любовным шутом, как Мур. Его сердечные дела были также делами воображения. Любовь, возможно, не преобразила землю для него, как она сделала для Шекспира, Донна и Браунинга, но, по крайней мере, она преобразила его акценты. Он не пел ни «De Profundis» любви, ни триумфальную оду любви, которая возрастает от годовщины к годовщине; но он знал летящее солнце и тень романтической любви и ставил их в музыке восхитительной печали, фантастической и игривой серьезности. Его стихи, рассматриваемые как утверждения фактов, немного неискренни. Это комплименты, а не признания любовника. Он преувеличивает бремя своего вздоха, неизлечимость своего раненого сердца. Но под этими условными излишествами течет поток искреннего и красивого чувства. Он, возможно, не был поклонником, но его восхищения были золотыми. В одном или двух его стихотворениях, таких как:

Следуй за своим святым, следуй со сладкими акцентами;

Спешите, грустные ноты, падите к ее летящим ногам,

восхищение идет по пятам за поклонением.

Все, что я пел, всегда стремилось к ее похвале;

Всегда она была первой, всегда она заканчивала мою песню —

в этих строках мы находим ноту триумфальной верности, редкую в работе Кэмпиона. По сравнению с этим, та другая песня, начинающаяся:

Следуй за своим прекрасным солнцем, несчастная тень,

Хотя ты черна, как ночь,

И она сделана вся из света,

Все же следуй за своим прекрасным солнцем, несчастная тень —

кажется лишь окончательным совершенством среди валентинок. Другие песни колеблются между комплиментом и более тонким экстазом. Комплимент, безусловно, один из самых благородных в лирике, которая начинается —

Когда ты должен отправиться домой в тени подземелья,

И, прибыв туда, новый восхищенный гость,

Прекрасные духи окружают тебя,

Белая Лопа, веселая Елена и остальные,

Чтобы услышать истории твоей законченной любви

От того гладкого языка, чья музыка может тронуть ад;

но она увядает через красоту в тривиальность условности во втором куплете:

Тогда ты будешь говорить о пиршественных наслаждениях,

О масках и пирушках, которые устраивала сладкая юность,

О турнирах и великих вызовах рыцарей,

И всех этих триумфах ради твоей красоты:

Когда ты расскажешь об этих почестях, оказанных тебе,

Тогда скажи, о скажи, как ты убила меня.

В последней строке больше шутки, чем печали. Это акт вежливости. Во всех этих песнях, однако, есть непрерывный расход красоты, целое состояние восхищения, которое дает Кэмпиону право на место выше любого из других современников Шекспира как автора песен. Его даты (1567-1620) почти совпадают с датами Шекспира. Живя в эпоху музыки, он писал музыку, с которой мог сравниться только Шекспир, и даже Шекспир едва ли мог превзойти ее. Слова Кэмпиона сами по себе являются ариями. Они дают нам сразу певца, песню и струнный инструмент.

Только в музыке, однако, Кэмпион в чем-либо сравним с Шекспиром. Шекспир — несравненный среди авторов песен, не только из-за своей музыки, но и из-за богатства воображения, которое он изливает в своих песнях. В отличие от его изобилия, состояние Кэмпиона кажется скудным, как и его личность. Кэмпион не мог видеть мир из-за прекрасных дам. Шекспир в своих самых легких песнях всегда осознавал обильный фон видимого мира. Кэмпион, кажется, едва ли знает о существовании мира, кроме потребностей автора масок. Среди его песен нет ничего сравнимого с «Когда маргаритки пестрые и фиалки синие», или «Где пчела сосет», или «Вы, пятнистые змеи с двойным языком», или «Когда нарциссы начинают выглядывать», или «На глубине пяти морских саженей», или «Не бойся больше жары солнца». У него не было ни глаза Шекспира, ни переживающей души Шекспира. Он не опоясывает мир в своих стихах. Он знает только одно настроение и его поднастроения. Хотя он может написать

В ее лице есть сад,

Где растут розы и белые лилии,

он не привносит в свои песни ни цвета, ни аромата цветов.

Возможно, именно потому, что он подозревал некоторую легкомысленность и тонкость в своем гении, Кэмпион был так пренебрежителен к своим английским стихам. Свои песни он отбросил как «лишние цветы своих более глубоких исследований». Как будто он думал, подобно Бэкону, что все, написанное для бессмертия, должно быть написано на латыни. Бэкон, возможно, помнится, перевел свои эссе на латынь из страха, что они могут погибнуть на таком современном и варварском языке, как английский. Кэмпион был в равной степени склонен презирать свой собственный язык по сравнению с языком греков и римлян. Его главная ссора с ним возникла, однако, из-за упрямства, с которым английские поэты цеплялись за «детскую щекотку рифмования». «Приведите передо мной сейчас, — писал он, — любого самого самовлюбленного рифмоплета, и позвольте мне увидеть, сможет ли он без румянца прочитать свои хромые, ковыляющие рифмы». В литературе мало более поразительных парадоксов, чем то, что именно этот ненавистник рифм сделал больше, чем любой другой писатель, чтобы довести искусство рифмы до совершенства в английском языке. Склонность его интеллекта была классической, как мы видим в его удивительных «Заметках об искусстве английской поэзии», в которых он намеревается продемонстрировать «непригодность рифмы в поэзии». Склонность его гения, с другой стороны, была романтической, что было показано, когда, желая снабдить определенные арии словами, он выдал — это кажется в данных обстоятельствах подходящим словом — «на манер времени, приятные для слуха рифмы без искусства». Его песни вряд ли можно назвать «халтурой», но они были в равной степени детьми случая. Они были случайностями, а не исполнением желаний. К счастью, Кэмпион, сочиняя их с музыкой в голове, сделал сами слова созданиями музыки. «В этих английских ариях, — писал он в одном из своих предисловий, — я главным образом стремился любовно соединить мои слова и ноты». Было бы невозможно улучшить это как описание его достижения в рифме. Только одно из его хороших стихотворений, «Розовощекая Лаура», можно найти среди тех, которые он написал в соответствии со своей псевдоклассической теорией. Все остальные — среди тех, в которых он любовно соединил свои слова и ноты, не как долг, а как развлечение.

Ирландские критики иногда надеялись, что определенные качества в музыке Кэмпиона могут быть прослежены до того факта, что его дедом был «Джон Кэмпион из Дублина, Ирландия». Искусство — а в Кэмпионе это было искусство, а не безыскусность — с которым он использовал такие рифмы, как «холм» и «бдение», «петь» и «любимый», помимо его случайного использования внутренней рифмы и ассонанса (он рифмовал «лицензированный» и «молчание», «странность» и «простота», например), казалось более близким к практикам ирландских, чем английских поэтов. Однако не существует доказательств того, был ли дед Кэмпиона ирландцем в чем-либо, кроме своих приключений. О самом Кэмпионе мы знаем, что его обучение было английским. Он поступил в Питерхаус, и, хотя он покинул его, не получив степени, он, по-видимому, считался одной из многообещающих фигур в Кембридже своего времени. «Я знаю, Кембридж, — восклицал писатель того времени, — как бы ты ни был стар, у тебя есть молодые. Прикажи им быть целомудренными, но позволь им быть остроумными. Пусть они будут основательно образованными, но позволь им быть джентльменски квалифицированными»; и увещевательная ссылка, хотя он покинул Кембридж некоторое время назад, как говорят, относилась к «сладкому мастеру Кэмпиону».

Остальную часть его карьеры можно резюмировать в нескольких предложениях. Он был принят в Грейс-Инн, но никогда не был допущен к адвокатуре. То, что он служил солдатом во Франции под командованием Эссекса, предполагается его биографами. Впоследствии он практиковал как врач, но изучал ли он медицину во время своих путешествий за границей или в Англии, неизвестно. Самый поразительный факт, зафиксированный о его зрелости, заключается в том, что он действовал как посредник в подкупе лейтенанта Тауэра, чтобы тот ушел со своего поста и уступил место более податливому преемнику накануне убийства сэра Томаса Овербери. Это он сделал от имени сэра Томаса Монсона, один из подопечных которого, как говорит мистер Персиваль Вивиан, «на самом деле нес отравленные пироги и желе». Кэмпион впоследствии написал маску в честь бракосочетания убийц. И Монсон, и он, однако, повсеместно считаются невинными агентами в преступлении. Кэмпион смело посвятил свою «Третью книгу арий» Монсону после того, как прошла первая тень подозрения.

Как поэт, хотя он не был пуританином, он производит впечатление человека общей добродетели. Дело не только в том, что он добавил благочестие к влюбленности. Это можно было бы рассматривать как флирт с религией. Разве он сам не писал, объясняя, почему он смешивал благочестивые и легкие песни: «Тот, кто при публикации любой работы имеет желание удовлетворить все вкусы, должен обслуживать их соответственно»? Даже если духовная глубина его более серьезных песен была преувеличена, однако, они явно являются выражением очаровательного и нежного духа.

Никогда избитый погодой парус не стремился к берегу охотнее,

Никогда уставшие ноги паломника не желали сна больше,

Чем мой утомленный дух теперь жаждет вылететь из моей встревоженной груди.

О, приди скорее, сладчайший Господь, и возьми мою душу на покой.

Что общего у «сладкого мастера Кэмпиона», который написал эти строки, с отравленными пирогами и желе? Они недостаточно экстатичны, чтобы быть написанными убийцей.

IV. — Джон Донн

Return to Table of Contents

Айзек Уолтон в своем кратком жизнеописании Донна нарисовал образ почти серафической чистоты. Он утверждает, что когда Донн был еще мальчиком, говорили, будто эпоха породила нового Пико делла Мирандолу. В свои двадцать с небольшим он был принцем среди влюбленных, который своим тайным браком с племянницей своего покровителя — «ибо любовь, — говорит Уолтон, — это льстивое зло», — поначалу купил лишь крушение своих надежд и тюремное заключение. Наконец, перед нами поздний Донн на кафедре собора Святого Павла, представленный в прекрасной адаптации одного из его собственных образов как человек, который «всегда проповедует самому себе, словно ангел из облака, хотя и не в нем; увлекая одних, подобно святому Павлу, на небеса в святом восторге, а других соблазняя священным искусством и ухаживанием, дабы они исправили свою жизнь». Весь этот образ исполнен благородного очарования. Уолтон в одном месте говорит о его «пленительном поведении, которое, когда желало соблазнить, обладало странным родом элегантного неотразимого искусства». Нет резких фраз даже в упоминаниях о тех беспорядочных связях юности Донна, из-за которых он растратил состояние в 3000 фунтов — равное, полагаю, более чем 30 000 фунтов наших денег, — завещанное ему отцом, торговцем скобяными изделиями. «Состояние мистера Донна, — мягко пишет Уолтон, имея в виду его безденежье во время женитьбы, — было по большей части потрачено на долгие и обременительные путешествия, книги и дорогой ценой купленный опыт». Правда, он цитирует собственное признание Донна о беспорядочности его ранней жизни. Но он не считает их значимыми. Он также высказывает трезвый упрек в адрес тайного брака Донна, называя его «примечательной ошибкой его жизни». Но насколько мало он осуждал это в своем сердце, становится ясно, когда он продолжает рассказывать нам, что Бог благословил Донна и его жену «столь взаимными и сердечными чувствами, что посреди их страданий их хлеб скорби казался вкуснее, чем пиры людей тупых и малодушных». Уолтону не пристало искать мелкие пятна на том, кого он считал чудом мира — на том, чью могилу скорбные друзья «усыпали… множеством диковинных и дорогих цветов», как Александр Великий усыпал могилу «знаменитого Ахилла». В этой могиле для Уолтона была похоронена целая эпоха, великолепная своим остроумием, страстью, приключениями, благочестием и красотой. Более того, погребение Донна было для него погребением неподражаемого христианина. Он оплакивает «то тело, которое некогда было Храмом Святого Духа, а ныне стало малым количеством христианского праха», и, оплакивая, прерывается пылким пророчеством: «Но я увижу его ожившим». Таково его прощание. Если Донна спустя триста лет после смерти почитают меньше как великого христианина, чем как великого язычника, то это потому, что мы теперь ищем его скорее в его сочинениях, чем в биографии, скорее в его поэзии, чем в прозе, и скорее в его «Песнях и сонетах» и «Элегиях», чем в «Божественных поэмах». Мы находим в некоторых из них обильные свидетельства существования темного ангела, враждующего с добрым ангелом восторгов Уолтона. В юности Донн испытал все искушения Фауста. Его жажда была не спасения, а опыта — опыта интеллектуального и опыта чувственного. В одном из своих писем он оставил запись о том, что был одно время жертвой «худшего сладострастия, водянистой, неумеренной жажды человеческого знания и языков». Фауст в своей келье вряд ли был более ненасытным учеником, чем Донн. «В самые беспокойные дни своей юности, — говорит нам Уолтон, — его постель не могла удержать его дольше четырех часов утра; и не было обычного дела, которое вытянуло бы его из комнаты до десяти; все это время было занято учебой; хотя после он давал себе большую волю». О его тщательности в учебе можно судить по тому факту, что «он оставил результат 1400 авторов, большинство из которых были сокращены и проанализированы его собственной рукой». Но нам не нужно выходить за пределы его стихов, чтобы найти доказательство той пустыни знаний, которую он сделал своей. Он был сведущ в медицине и праве, а также в теологии. Он подчинил астрономию, физиологию и географию нуждам поэзии. Девяти муз было ему недостаточно, даже если они включали Уранию. Он призвал им на помощь Галена и Коперника. Он обращался за образами не к холмам и источникам, а к лаборатории и библиотеке, и в библиотеке книгами, к которым он обращался с наибольшим эффектом, были труды людей науки и знания, а не великих поэтов, которыми, можно сказать, был населен Лондон при его жизни. Я не думаю, что его стихи или переписка содержат хоть одно упоминание Шекспира, современником которого он был, родившись всего девятью годами позже. Единственным великим елизаветинским поэтом, к которому он, по-видимому, относился с интересом и даже дружбой, был Бен Джонсон. Католицизм Джонсона, возможно, был связующим звеном между ними. Но, что более важно, Джонсон был, как и сам Донн, пылким педантом. Для каждого из них знание было необходимым одеянием гения. Джонсон, правда, был педантом классики, Донн — спекулятивных наук; но оба они в равной степени пресытились плодами древа познания. Я думаю, именно потому, что Донн в такой степени был язычником Возрождения, любящим гордые вещи интеллекта больше, чем сокровища смиренных, ему было легко оставить католицизм своей семьи ради протестантизма. В поздние годы он, несомненно, стал убежденным и страстным христианином протестантской веры, но в то время, когда он впервые сменил религию, у него не было фанатизма благочестивого новообращенного. В ранней сатире он писал как человек, которого интеллект освободил от поклонения догмам. И он никогда не терял этой рационалистической терпимости. «Вы знаете, — писал он однажды другу, — я никогда не заключал в тюрьму слово религия… Они» (церкви) «все являются виртуальными лучами одного солнца». Немногие новообращенные в те дни религиозных войн писали с таким мудрым разумом о вероисповеданиях, как Донн в этих строках:

Почитать или презирать образ, или протестовать,

Может быть плохо; сомневайся мудро; странным путем

Стоять, вопрошая об истине, — значит не сбиться с пути;

Спать или бежать неверно — значит сбиться. На огромном холме,

Крутом и отвесном, стоит Истина, и тот, кто хочет

Достичь ее, должен ходить кругом и кругом;

И то, чему противится крутизна холма, побеждай так.

Это, безусловно, была ересь пытливого ума, а не настроение теолога. Она выдает терпимость, проистекающую из пылкого сомнения, а не из пылкой веры.

Все это согласуется с впечатлением о молодом Донне как о человеке, отважно отправляющемся в своей скорлупке в океаны знаний и опыта. Он путешествует, хотя не знает, зачем путешествует. Он любит, хотя не знает, зачем любит. Он должен вырваться из этой «водянистой, неумеренной» жажды опыта, уступив ей. Можно предположить, что именно в этом духе он присоединился к экспедиции Эссекса в Кадис в 1596 году, а затем отплыл к Азорским островам. Или отчасти в этом духе, ибо он сам наводит на мысль, что его любовные дела могли иметь к этому некоторое отношение. Во втором из тех преждевременно реалистичных описаний шторма и штиля, относящихся к путешествию на Азорские острова, он пишет:

То ли гнилое состояние, и надежда на наживу,

Или чтобы отучить меня от тошнотворной боли

Быть любимым и любить, или жажда

Чести, или прекрасной смерти, вытолкнули меня первым.

В этих строках мы получаем проблеск того Донна, который привлекал наибольший интерес в последние годы — Донна, который испытал более разнообразно, чем любой другой поэт его времени, «тошнотворную боль быть любимым и любить». Донн был любопытен к приключениям многих видов, но ни к чему больше, чем к любви. В юности он оставляет впечатление человека, бывшего Одиссеем любви, человеком многих хитростей и многих странствий. Он был мужественным невротиком, сравнимым в некоторых моментах с Бодлером, который был сенсуалистом ума даже больше, чем тела. Его чувства были другими, а также менее цельными, но у него было нечто от вкуса Бодлера к отвратительным и шокирующим аспектам похоти. Неудивительно найти среди его стихов это «героическое послание Сапфо к Филаенис», в котором он делает себя казуистом запретных вещей. Его исследования чувственности, однако, по большей части нормальны, даже в своей грубости. В нем было больше от Йеху, чем от декадента. В его гении был экскрементальный элемент, как и в гении того другого мрачного декана, Джонатана Свифта. Донн и Свифт были одинаково сатириками, рожденными под Сатурном. Они смеялись чаще от разочарования, чем от счастья. Донн, надо признать, обращал свое разочарование как в очаровательные, так и в отвратительные цели. «Иди и поймай падающую звезду» — лишь одна из серии восхитительных лирических песен, высмеивающих женщин. В нескольких «Элегиях», однако, он отбрасывает свою лютню и переходит к более прозаическому делу сатирика. Он пишет откровенно как человек в поисках телесных переживаний:

Кто бы ни любил, если он не ставит своей целью

Истинно верный конец любви, он тот, кто отправляется

В море только для того, чтобы его стошнило.

В «Любовном прогрессе» он позволяет своей фантазии задержаться на детальной географии женского тела, с болезненным воображением школьника, пока прекрасное не кажется почти звериным. В «Анаграмме» и «Сравнении» он играет роль Йеху за счет всех женщин, используя сравнения, которыми оскорбляет двух из них. В «Духах» он рассказывает историю интриги с девушкой, чей отец обнаружил его присутствие в доме в результате использования им духов. Шутка Донна по этому поводу наводит на мысль о его неконтролируемой страсти к уродству:

Будь это какой-то дурной запах, он бы подумал,

Что его собственные ноги или дыхание принесли этот запах.

Можно утверждать, что в «Духах» он описывал воображаемый опыт, и, действительно, у нас есть его собственные слова: «Я делал лучше всего, когда у меня было меньше всего правды для моих сюжетов». Но даже если бы мы не приняли здравомыслящее объяснение мистера Госса этих слов, мы бы почувствовали, что детали истории имеют живость, которая проистекает прямо из реальности. Трудно поверить, что Донн не жил на самом деле в страхе перед гигантским слугой, который был приставлен шпионить за влюбленными:

Мрачный восьмифутовый слуга, закованный в железо,

Который часто поминает Бога в клятвах, и только тогда;

Тот, кто, чтобы преградить первые ворота, делает такой широкий

Шаг, как великий Родосский Колосс,

Что, если бы в аду не было других мук,

Заставляет меня бояться ада, потому что он должен быть там.

Но самая интересная из всех чувственных интриг Донна, с точки зрения биографии, особенно с тех пор, как мистер Госс придал ей такое властное значение в той «Жизни Джона Донна», в которой он сделал живого человека из мумии, — это та, историю которой мы имеем в «Ревности» и «Расставании с ней». Это еще одна история тайной и запретной любви. Ее тема — интрига, проводимая под

Возвышающимися глазами мужа,

Которые пылали маслянистым потом ревности.

Характерный штрих мрачности добавлен к истории тем, что муж — человек с физическими недостатками. Донн, однако, просто смеется над его уродством, призывая даму смеяться над ревностью, которая доводит ее до слез:

О, воздай ему много благодарностей, он любезен,

Что в своих подозрениях по-доброму предупреждает нас.

Мы не должны, как прежде, открыто насмехаться,

В издевательских загадках, над его уродством;

Ни за его столом, будучи вместе,

Словами или прикосновением, едва ли взглядами прелюбодействовать.

И он предлагает, теперь, когда муж, кажется, обнаружил их, чтобы они впредь вели свою интригу на некотором расстоянии от того места, где

Он, раздутый и избалованный обильной едой,

Сидит и храпит, запертый в своем плетеном кресле.

Это необычайная история, если она правдива. Она проливает не менее необычайный свет на природу ума Донна, если он ее выдумал. В то же время я не думаю, что события, которые она описывает, сыграли ту важную роль, которую мистер Госс приписывает им в духовной биографии Донна. Невозможно читать два тома мистера Госса, не получив впечатления, что «достойная сожаления, но полная событий связь», как он ее называет, была самым плодотворным событием в жизни Донна как поэта. Он обнаруживает ее следы в одной великой поэме за другой — даже в «Ноктюрне в день святой Люсии», который обычно считается относящимся к графине Бедфорд, и в «Похоронах», темой которых профессор Грирсон считает мать Джорджа Герберта. Признаюсь, чем чаще я читаю поэзию Донна, тем тверже убеждаюсь, что, будучи далеко не в первую очередь поэтом удовлетворенного и пресыщенного желания, он по сути является поэтом фрустрированной любви. Историки литературы часто описывают его как поэта, который окончательно разрушил традицию платонической любви. Я считаю, что, поскольку это далеко не так, он является высшим примером платонического любовника среди английских поэтов. Обычно он был платоником по протесту, но в другое время — восторженно. Преодолел ли он в конечном итоге более последовательный платонизм своей возлюбленной страстной логикой «Экстаза», мы не имеем возможности узнать. Если преодолел, то трудно устоять перед выводом, что дамой, которая хотела продолжать быть его страстным другом и игнорировать физическую сторону любви, была Энн Мор, на которой он впоследствии женился. Если нет, мы можем искать ее, где хотим, будь то Магдалина Герберт (уже молодая вдова, родившая десять детей, когда он впервые встретил ее), или графиня Бедфорд, или кто-то другой. Имя не важно, и нет заботы знать его, особенно когда вспоминаешь тревожное проклятие Донна:

Кто бы ни гадал, думал или мечтал, что знает,

Кто моя возлюбленная.

Один сорт читателей будет продолжать строить догадки, надеясь обнаружить реальных людей в тенях, как они строят догадки о Стелле и Ванессе Свифта и его отношениях с ними. Нам достаточно, однако, почувствовать, что эти стихи, ругающие или прославляющие платоническую любовь, — не просто комплименты ювелира, как рифмованные письма миссис Герберт и леди Бедфорд. Чудеса такого рода не совершаются иначе, как сердцем. Мы не находим в них подземного и сардонического элемента, который проявляется в столь многих чисто любовных произведениях Донна. Мы больше не представляем его как некоего Вулкана, выковывающего поэзию низкой любви, хриплую, мощную, насмешливую. Он становится в них ребенком Аполлоном, насколько позволяет его темперамент. Он создает музыку такой строгой и величественной красоты, что начинаешь удивляться всем критикам, которые находили недостатки в его ритмах — от Бена Джонсона, который сказал, что «за несоблюдение акцента Донн заслуживает повешения», до Кольриджа, который объявил, что его «муза рысит на верблюде», и описал его как «крепкого калеку рифмы». Четверостишие Кольриджа о Донне, без сомнения, является непревзойденным шедевром эпиграмматической критики. Но Донн не ездил на верблюде. В своих величайших поэмах он управляет Пегасом как мастер, даже если он действительно отягощает бедное животное, перевозя энциклопедию в своих седельных сумках.

Донн не только остается ученым человеком на своем Пегасе, однако: он также остается юмористом, серьезным фантазером. Юмор и страсть преследуют друг друга через лабиринт его существа, как мы находим в тех двух прекрасных поэмах, «Реликвия» и «Похороны», адресованных даме, которая дала ему браслет из своих волос. В первой он предсказывает, что произойдет, если когда-нибудь его могила будет вскрыта и его скелет обнаружен с

Браслетом из ярких волос вокруг кости.

Люди вообразят, заявляет он, что браслет — это устройство влюбленных

Чтобы их души в последний день суеты

Встретились у могилы и немного задержались.

Кость и браслет будут почитаться как реликвии — реликвии Магдалины и ее возлюбленного. Он предполагает с тихой улыбкой:

Все женщины будут поклоняться нам, и некоторые мужчины.

Он предупреждает своих поклонников, однако, что факты далеки от того, что они воображают, и рассказывает искателям чудес, какими в действительности были «чудеса, которые мы, безобидные влюбленные, совершили»:

Сначала мы любили хорошо и верно,

И все же не знали, что мы любили, ни почему;

Различия полов мы знали не больше,

Чем наши ангелы-хранители;

Приходя и уходя, мы

Возможно, могли поцеловаться, но не между этими трапезами;