«The Atlantic Monthly, Том 2, № 9, июль 1858 г.»

Удар был окончательным. Я отошел, опечаленный и униженный до глубины души, проклиная вторжение таинственной особы, чье наглое превосходство сокрушило надежды моих друзей.

У дверей галереи я встретил Г., художника, только что вернувшегося из Лондона. Я потянул его с собой во внутреннюю галерею, чтобы провести тщательный осмотр картины. Я обратил его внимание на удивительное сходство королевы с Онорией. Он его не увидел; мы посмотрели вместе, и я начал думать, что это могло быть заблуждением. Я рассказал Г. историю герцога о картине. Он осмотрел холст, протестировал слои краски и признал работу подлинной и огромной ценности. Мы снова и снова смотрели на голову королевы, рассматривая ее при любом освещении. Сходство с Онорией исчезло; и демон больше не был фигурой камердинера герцога.

— Можно подумать, — смеясь, сказал Г., — что вас загипнотизировали. Если вы так обмануты в картине, не можете ли вы быть так же обмануты в человеке? Я не хочу обидеть; но, действительно, человек, которого вы называете Розекулером, не может быть герцогом этого титула, которого я видел в Англии. У меня было разрешение скопировать картину в его галерее. Он часто присутствовал. Его манеры были мягкими и скромными — совсем не похожими на манеры этого человека, к которому, признаю, личное сходство удивительно. Боюсь, наши добрые друзья, Денслоу и мистер Далтон, которых я уважаю за их покровительство искусству, были обмануты авантюристом.

— Но камердинер, Рев де Нуар?

— У герцога был камердинер с таким именем, который прислуживал ему и который может, насколько я знаю, быть похожим на этого; но вероятность против одновременных сходств. В галерее герцога также есть оригинал картины; на самом деле, художник, как это было не редкостью в те дни, написал две картины на одну и ту же тему. Обе, значит, подлинные.

Выразив сердечную благодарность доброму художнику за его своевременное объяснение, я поспешил найти Далтона. Выведя его из группы, которую он развлекал, я сообщил рассказ Г. о двух картинах и его подозрениях в отношении герцога.

Его озадаченность была велика. — Хуже и хуже, Де Вер! Быть разоренным обычным авантюристом — это еще более позорно, чем другое несчастье. Кроме того, наши гости покидают нас. По крайней мере, сотня из них ушла с первым впечатлением, и весь город будет его иметь. Репортеры газет были здесь. Главные кредиторы Денслоу были среди гостей сегодня вечером; они ушли рано, сразу после дела с картиной; завтра будет наш темный день. Если бы не этот дьявол-герцог и его фамильяр, кто бы они ни были, все пошло бы хорошо. Теперь нам не доверяют, и они раздавят нас. Давайте падем, глядя в лицо врагу. В течение часа я узнаю правду о герцоге. Я когда-нибудь говорил тебе, какую цену Денслоу заплатил за ту картину?

— Нет, я не хочу слышать.

— Ты прав. Пойдем со мной.

Новое неуважение, вызванное скандалом с Онорией и картиной, казалось, вдохновило двести человек, которые остались, веселой легкостью. Едя, чрезмерно выпивая дорогие вина Денслоу, танцуя под музыку, которая становилась все живее и шумнее по мере того, как музыканты впитывали больше вдохновляющего сока, и, ловя обрывки скандала, бросали значительные взгляды, компания молодых людей, покинутая своими скандализированными старшими, превратила великолепный люкс гостиных в карнавальный театр. Группы по три и четыре человека пировали в углах; смеющиеся слуги носились туда-сюда, как в кафе; гостиные были заняты полулежащими красавицами или вялыми щеголями, одурманенными вином, вокруг которых прекрасные молодые женщины, раскрасневшиеся от шампанского и озорства, кокетничали и резвились.

— Ручаюсь, эти люди знают, что это наша последняя ночь, — сказал Далтон; — и посмотри, как они используют нас! Богатые вина Денслоу лились как вода; все испачкано, измазано и перевернуто; наше развлечение, поначалу величественное и любезное, как прием у королевы, заканчивается, с потерей престижа, в буйстве маскарада. Так увядает амбиция! Но к этому герцогу.

Денслоу, который перешел в вежливую стадию опьянения, очевидную для внимательных наблюдателей, организовал небольшой эксклюзивный круг, который включал трех женщин с модной репутацией, его жену, герцога, Джеффри Литала и Адонаиса. Рев де Нуар исполнял обязанности слуги. Кресла и диваны были расположены вокруг жемчужного стола, на котором были ликеры, кофе, вина и несколько деликатесов для Онории, которая не ужинала. Они были в пурпурной нише, примыкающей к третьей гостиной. Адонаис разговаривал с герцогом об Италии; Литал критиковал; в то время как Онория, во всем блеске своей красоты, затмевая и подавляя, роняла здесь и там несколько музыкальных слов, как ноты службы, чтобы гармонизировать.

Нет красоты, подобной недавно влюбленной. Далтон, казалось, забыл себя, созерцая ее на мгновение. Для нас были оставлены места; камердинер поставил стулья.

— Далтон, — крикнул Литал, — ты вовремя, чтобы решить вопрос глубокого интереса; — твой друг, Де Вер, поможет тебе. Его Высочество отдал предпочтение женщинам Америки перед женщинами Италии. Адонаис, изысканный и мягкий, поправляет свой галстук против герцога и возражает в той мягкой, но твердой манере, которая свойственна ему. Я — держатель бутылки герцога; Денслоу и жена принимают эту функцию для рыцарского Адонаиса.

— Я на стороне герцога, — ответил Далтон в своей самой приятной манере. — Быть в ежедневном общении и виде самых красивых женщин Америки, как я был годами, — это привилегия в воспитании чистого вкуса. Я не видел ничего в Италии, кроме как на холсте, сравнимого с тем, что я вижу в этот момент. Герцог прав; но, хваля его суждение, я приписываю ему также проницательность. Красота подобна языку; ее использование — скрывать. Можно, под розовыми похвалами, изящной манерой и плавным стилем, скрыть, как природа делает с личными преимуществами у мужчин, грубые вкусы и вульгарную хитрость шарлатана.

Далтон, говоря это, с манерой, свободной от подозрений или волнения, устремил свои глаза на глаза герцога.

— У вас, кажется, нет веры ни в мужчин, ни в женщин, — ответил богатый баритон Его Высочества, темная верхняя губа обнажила, как и прежде, ряд квадратных, острых зубов цвета слоновой кости.

— Мало, очень мало, — ответил Далтон со вздохом. — Ваше Высочество поймет меня — или если не сейчас, то вскоре.

Литал наступил на ногу Адонаиса; я видел, как он это сделал. Адонаис обменялся взглядами с блестящей ястребинолицей дамой, которая сидела напротив. Дама улыбнулась и коснулась своего спутника. Онория, которая видела все, широко открыла свои великолепные глаза. Денслоу был в неведении.

— На самом деле, — продолжал Далтон, чувствуя электрическую вспышку, которую он вызвал, — скептицизм — это болезнь моего интеллекта. Возможно, самым заметным и осязаемым фактом момента является присутствие и личность герцога, который напротив меня; и все же, сомневаясь, как я иногда сомневаюсь в своем собственном существовании, не естественно ли, что, философски говоря, присутствие и личность Вашего Высочества временами являются предметом философского сомнения?

— В случаях такого рода, — ответил герцог, — мы полагаемся на косвенные доказательства.

Сказав это, он снял с пальца кольцо и передал его Далтону, который подошел к свету, внимательно осмотрел его и передал мне. Это была крошечная камея, не больше зерна пшеницы, в кольце из простого золота; редкая и красивая работа микроскопического искусства.

— Мне кажется, я помню, как дарил герцогу Розекулеру похожее кольцо в Италии, — сказал Далтон, возвращаясь на свое место; — но совпадение не разрешает мое философское сомнение, вызванное делом с картиной. Мы все предполагали, что видели портрет достопочтенной миссис Денслоу на той картине; и мы, казалось, обнаружили, под управлением вашего камердинера, что картина Денслоу, подлинный дубликат оригинала автора, была современной копией. С тех пор как Ваше Высочество покинули галерею, эти заблуждения прекратились. Картина теперь кажется подлинной. Сходство с миссис Денслоу исчезло.

Восклицание удивления от всех присутствующих, кроме герцога, последовало за этим объявлением.

— И так, — продолжал Далтон, — может быть с этим кольцом, которое сейчас кажется тем самым, что я дал герцогу в Риме, но завтра может быть иначе.

Говоря это, Далтон вернул кольцо герцогу, который принял его со своей обычной грацией.

— Кто знает, — сказал Литал с обманчивой невинностью манеры, — не основана ли сама аристократия на месмерических обманах?

— Я думаю, Литал, — заметил Адонаис, — вы перегибаете палку. Было бы невозможно, например, даже для Его Высочества, сделать Онорию Денслоу уродливой.

Мы все посмотрели на Онорию, к которой герцог наклонился и сказал:

— Были бы вы готовы на мгновение потерять эту изысканную красоту?

— Ради меня, Онория, — сказал Далтон, — откажи ему.

Просьба, так просто сделанная, была вознаграждена восхитительной улыбкой.

— Эдвард, ты знаешь, что ты не сказал мне ни одного доброго слова сегодня вечером, до сих пор?

Их глаза встретились, и я увидел, что Далтон дрожал от глубокого волнения. — Я еще спасу тебя, — пробормотал он.

Высокая черная гончая, тонкой породы, поднялась рядом с Онорией и, положив передние лапы на край жемчужного стола, повернулась и лизнула ее лицо и глаза.

Это было видение мгновения. Собака прыгнула на диван рядом с герцогом, рыча и щелкая зубами.

— Рев де Нуар, — крикнули Литал и Адонаис, — прогони собаку!

Камердинер исчез.

— У меня нет страха перед ним, господа, — сказал герцог, поглаживая голову гончей; — он верный слуга и обладает способностью читать мысли. Иди приведи моего слугу, Демон, — сказал герцог.

Гончая с громким лаем бросилась прочь, и в то же мгновение за нашими спинами возник Рев де Нуар. Собака больше не появлялась.

Гонория выглядела озадаченной. «О какой собаке ты говорил, Эдвард?»

«О той гончей, что лизнула тебя в лицо».

«Ты шутишь. Я не видела никакой гончей».

«Видите, господа, — воскликнул Летал, — его Высочество показывает нам фокусы. Он волшебник».

Три дамы издали короткие вскрики — наполовину от удовольствия, наполовину от страха.

Денслоу, который откинулся в кресле и уснул, проснулся и потер глаза.

«Что здесь происходит, Гонория?»

«То, что его Высочество — волшебник», — сказала она с натянутым смехом, бросив взгляд на Далтона.

«Окажет ли нам его Высочество честь отбросить маску и предстать в своем истинном обличье?» — спросил Далтон, отвечая на взгляд Гонории ободряющей улыбкой.

«Господа, — высокомерно произнес герцог, — я ваш гость, и гостеприимство защищает меня от оскорблений».

«Оскорблений, благороднейший герцог! — с усмешкой воскликнул Летал. — Это невозможно под кровом нашего друга, достопочтенного Уолтера Денслоу, глубокой ночью и в присутствии прекраснейших дам на свете. Далтон, умоляю, успокойте его Высочество!»

«Эдвард! Эдвард! — прошептала Гонория. — Будь осторожен, даже если все так, как ты думаешь».

Далтон оставался невозмутимым и спокойным.

«Прошу прощения, милорд, за последствия небольшого количества вина и тех удивительных фантазий, что вы нам показали. Ваша собака, ваш слуга и вы сами в равной степени интересуете нас; картина, кольцо — все это чудесно. Предположив, что вы надели маску, причем столь благородную, я был введен в заблуждение этими чудесами, ожидая не меньше, чем вашего перевоплощения в какого-нибудь знаменитого чудотворца. Знаете ли, сейчас век чудес, и даже у королей есть свои штатные прорицатели, и они советуются с миром духов. Еще! — давайте еще!»

Присутствующие были поражены; ими овладел дух суеверного любопытства.

«Рев де Нуар, — сказал герцог, — графин и поменьше света».

Канделябры потускнели. Герцог взял у слуги графин с водой и, встав, выплеснул ее в воздух; она рассыпалась пламенем, которое поднялось вверх и поплыло прочь, поодиночке или небольшими скоплениями. Герцог продолжал лить, и, разбрызгивая воду рукой, он вскоре заставил потолок засиять тысячами крошечных языков фиолетового огня. Мы хлопали в ладоши и рукоплескали: «Прекрасно! Чудесно! Изумительно, герцог! — ваше Высочество единственный в своем роде маг», — как вдруг пламя исчезло, и свет снова стал ярким.

«Мир устал от скептицизма, — заметил Летал, — для этого нет никакой химии. Это, несомненно, истинная магия, возрожденная его Высочеством из древности. Чудеса исчерпаны?»

Герцог снова улыбнулся. Он протянул руку к Гонории, и она уснула. Это произошло в одно мгновение.

«Я видел это раньше», — сказал Далтон.

«Не так, как видим мы, — ответил его Высочество. — Рев де Нуар, меньше света!» Комната мгновенно погрузилась во тьму. Над головой Гонории появилось облако, сначала черное, но вскоре в нем возник центр света, который расширился и принял очертания спящей — обнаженной и одухотворенной, с поясом из розового тумана, скрывающим все, кроме головы и бюста ослепительной красоты. Видение смотрело на Далтона томными и умоляющими глазами, и грудь его, казалось, вздымалась от вздоха. Едва успел кто-то вздохнуть, как оно исчезло. Гонория проснулась, не осознавая того, что произошло.

Глубокий ужас и изумление охватили нас всех.

«С меня довольно, — сказал Далтон, медленно поднимаясь и доставая небольшую хлыст для верховой езды, — теперь я знаю, что этот человек не герцог, а либо шарлатан, либо дьявол. В любом случае, поскольку он вторгся сюда, чтобы осквернять и унижать, я считаю уместным применить более материальную магию».

При этих словах все вскочили с криками: «Ради Бога, Далтон!» Он шагнул вперед и положил руку на герцога. Из груди Рев де Нуара вырвался крик, который пронзил наши души; за ним последовала невыразимо яркая вспышка, осветившая демонические черты герцога, который сидел неподвижно, глядя на поднятую руку Далтона. Затем наступила тьма, глубокая и осязаемая. Я слушал в ужасе. Не было ни звука. Мы что, превратились? Тишина, тьма, покой. Я закрыл глаза и снова открыл их. Медленно проступил бледный холодный свет, пробивающийся сквозь щель и открывающий стены и потолок моей тесной комнаты. Сон все еще тяготил меня. Я подошел к окну и впустил реальность вместе с утренним светом. И все же еще несколько дней образы настоящих Гонории и Далтона, моих друзей, оставались отделенными от созданий видения; а дворец Денслоу из страны грез, картины, пиршество и магия демонического герцога преследовали мою память, сохраняя все свое призрачное великолепие и сожаления.

ЦВЕТЫ МИРТА

С тех пор как Любовь в моем сердце свила гнездо, С доверьем нежным птицы, что высиживает птенцов, Я не нахожу всеобъемлющего слова, Чтобы сказать, как глубоко я благословлен.

Хотя в воздухе зимние облака И мертвые листья лежат непогребенными, И не открыт еще глаз фиалки, Я вижу новую красоту повсюду.

Я иду под нагими деревьями, Где дикие ручьи дрожат, проходя мимо, И все же в сухой и вздыхающей траве Я слышу гул, словно от пчел —

Пчел, что в утро любви поднимаются От нежных глаз и губ, чтобы испить, В экстазе блаженной боли, Сладости, что цвели в Раю.

Там радость сплетается с каждой заботой, Что прорастает в этой священной земле; Но, о! отдать то, что я нашел, Заставляет меня трепетать от божественного отчаяния.

Если ты вдалеке, ты восходишь звездой, Чьи лучи вплетены в мое существо, И изгибаешь все мои полные жизни мысли Сладким притяжением издалека.

Как крылатый корабль в самый тихий час, Все еще движется по могучему морю К какой-то глубокой океанской мелодии, Я чувствую твой дух и твою силу.

ЧЕСУНКУК

[Продолжение]

Как далеко заходят люди за материалом для своих домов! Жители самых цивилизованных городов во все времена отправляют за сосновыми досками для обычных нужд в далекие первобытные леса, за пределы своей цивилизации, где обитают лоси, медведи и дикари. И, с другой стороны, дикарь вскоре получает из городов железные наконечники стрел, топоры и ружья, чтобы отточить свою дикость.

Плотные и четко очерченные верхушки пихт, похожие на острые и правильные наконечники копий, чернеющие на фоне неба, придавали лесу своеобразный темный и мрачный вид. У верхушек елей контур похожий, но более рваный — их стволы также лишь слегка оперены внизу. Пихты были несколько чаще правильными и густыми пирамидами. Меня поразило это повсеместное стремление лесных вечнозеленых деревьев вверх. Тенденция заключается в тонких, стремящихся ввысь верхушках, в то время как внизу они более узкие. Не только ель и пихта, но даже туя и белая сосна, в отличие от мягкого, раскидистого подроста, которого я не видел, — все тянутся вверх, поднимая к свету и воздуху густой наконечник из шишек, в то время как их ветви тянутся следом, как могут; подобно тому как индейцы поднимают мяч над головами толпы в своей отчаянной игре. В этом они напоминают травы, а также отчасти пальмы. Тсуга обычно представляет собой шатрообразную пирамиду от земли до самой вершины.

Миновав несколько длинных перекатов и большой остров, мы достигли интересной части реки под названием «Мертвая вода Пайн-Стрим», примерно в шести милях ниже Рагмаффа, где река расширялась до тридцати род в ширину и имела много островов с вязами и бумажными березами, которые уже желтели вдоль берега, и мы впервые увидели Катадин.

Здесь, около двух часов дня, мы свернули в небольшой приток шириной в три или четыре рода, который впадает справа с юга и называется Пайн-Стрим, чтобы поискать следы лосей. Мы прошли всего несколько род, как увидели совсем свежие следы у самой кромки воды, грязь, поднятая их ногами, была еще совсем свежей, и Джо заявил, что они прошли здесь совсем недавно. Вскоре мы добрались до небольшого луга на восточной стороне, в излучине ручья, который был по большей части густо покрыт ольхой. Когда мы продвигались вдоль его края, возможно, чуть тише обычного из-за свежести следов — поскольку план состоял в том, чтобы разбить лагерь выше по этому ручью, если он покажется подходящим, — я услышал легкий треск веток глубоко в ольшанике и обратил на это внимание Джо; после чего он начал быстро отталкивать каноэ назад; и мы отступили на полдюжины род, когда внезапно заметили двух лосей, стоящих прямо на краю открытой части луга, которую мы миновали, не более чем в шести или семи родах от нас, глядя на нас из-за ольхи. Они напомнили мне больших испуганных кроликов с их длинными ушами и полулюбопытными, полуиспуганными взглядами; истинные обитатели леса (я сразу понял), заполняющие пустоту, которая, как я впервые обнаружил, не была заполнена для меня, — «лосе-люди», «пожиратели леса», как говорят, означает это слово, — одетые в нечто вроде вермонтского серого или домотканого сукна. Наш Нимрод, из-за движения назад, оказался теперь дальше всех от дичи; но, будучи предупрежден о ее присутствии, он поспешно встал и, пока мы пригибались, выстрелил поверх наших голов из одного ствола в того, что был впереди, которого он видел одного, хотя и не знал, что это за существо; после чего тот бросился через луг и вверх по высокому берегу на северо-восток так быстро, что оставил в моем сознании лишь неясное впечатление своих очертаний. В то же мгновение другой, молодой, но высотой с лошадь, выпрыгнул в ручей, прямо на виду, и стоял там, съежившись на мгновение, или, скорее, его непропорциональная низкорослость сзади придавала ему такой вид, и издавал два или три трубных писка. У меня осталось смутное воспоминание о том, как старый лось на мгновение замер на вершине берега в лесу, посмотрел на своего дрожащего детеныша, а затем снова бросился прочь. Второй ствол был нацелен на теленка, и когда мы ожидали увидеть, как он упадет в воду, после небольшого колебания он тоже выбрался из воды и бросился вверх по холму, хотя и в несколько ином направлении. Все это заняло несколько секунд, и наш охотник, никогда прежде не видевший лося, не знал, олени ли это, ибо они стояли частично в воде, и не знал, стрелял ли он в одного и того же дважды или нет. По тому, как они умчались, и по тому факту, что он не привык стоять и стрелять из каноэ, я решил, что мы больше их не увидим. Индеец сказал, что это была корова с теленком — годовалым или, возможно, двухлетним, ибо они так долго сопровождают своих матерей; но, со своей стороны, я не заметил большой разницы в их размерах. До подножия берега через луг было всего две или три роды, который, как и весь мир вокруг, был густо заросшим лесом; но я был удивлен, заметив, что, как только лоси скрылись за завесой леса, с мягкого, влажного мха, устилающего этот лес, не донеслось ни звука шагов, и задолго до того, как мы высадились, воцарилась полная тишина. Джо сказал: «Если ранишь лося, я обязательно его достану».

Мы все сразу высадились. Мой спутник перезарядил ружье; индеец закрепил свою берестяную лодку, сбросил шляпу, поправил пояс, схватил топор и отправился в путь. Позже он мимоходом сказал мне, что еще до того, как мы высадились, он заметил каплю крови на берегу, когда был в двух или трех родах от него. Он быстро двинулся вверх по берегу и через лес, с характерной упругой, бесшумной и крадущейся походкой, глядя направо и налево на землю и ступая по слабым следам раненого лося, время от времени молча указывая на единственную каплю крови на красивых, блестящих листьях клинтонии прекрасной, которые со всех сторон покрывали землю, или на свежесломанный сухой стебель папоротника, все это время жуя какой-то лист или еловую смолу. Я следовал за ним, наблюдая больше за его движениями, чем за следом лося. Пройдя по следу около сорока род довольно прямым курсом, перешагивая через упавшие деревья и петляя между стоячими, он в конце концов потерял его, ибо там было много других лосиных следов, и, вернувшись еще раз к последнему пятну крови, проследил его немного и снова потерял, и, слишком рано, как мне показалось для хорошего охотника, полностью оставил попытки. Он также проследил несколько шагов следы теленка; но, не увидев крови, вскоре прекратил поиски.

Я заметил, пока он выслеживал лося, определенную сдержанность или умеренность в нем. Он не сообщал о нескольких интересных наблюдениях, которые сделал, как это сделал бы белый человек, хотя они, возможно, просочились позже. В другой раз, когда мы услышали легкий треск веток и он высадился на берег для разведки, он ступал легко и грациозно, пробираясь сквозь кусты с наименьшим возможным шумом, так, как не делает ни один белый человек, — как будто каждый раз находя место для своей ноги.

Примерно через полчаса после того, как мы увидели лосей, мы продолжили наше путешествие вверх по Пайн-Стрим и вскоре, дойдя до места, которое было очень мелким, а также быстрым, мы выгрузили багаж и начали переносить его в обход, пока Джо поднимался на каноэ в одиночку. Мы как раз заканчивали наш волок, и я был поглощен растениями, любуясь листьями астра крупнолистного, десяти дюймов в ширину, и срывая семена большого круглолистного ятрышника, когда Джо воскликнул с ручья, что убил лося. Он нашел лосиху мертвой, но еще совсем теплой, посреди ручья, который был настолько мелким, что она лежала на дне, едва на треть выступая из воды. Прошел примерно час после того, как в нее выстрелили, и она раздулась от воды. Она пробежала около ста род и снова искала ручей, срезав небольшой изгиб. Без сомнения, лучший охотник выследил бы ее до этого места сразу. Я был удивлен ее огромными размерами, похожими на лошадиные, но Джо сказал, что это не крупная лосиха. Мой спутник отправился на поиски теленка снова. Я схватился за уши лося, пока Джо толкал свое каноэ вниз по течению к удобному берегу, и так нам удалось, хотя и с некоторым трудом, — ее длинный нос часто утыкался в дно, — вытащить ее на еще более мелкую воду. Она была коричневато-черной или, возможно, темно-стального цвета на спине и боках, но светлее снизу и спереди. Я взял веревку, которая служила бечевой для каноэ, и с помощью Джо тщательно измерил ее, сначала самые большие расстояния, делая каждый раз узел. Поскольку бечева была нужна, я той же ночью с такой же тщательностью перевел эти измерения в длины и доли моего зонтика, начиная с самых маленьких измерений и развязывая узлы по мере продвижения; а когда мы прибыли в Чесункук на следующий день, найдя там двухфутовую линейку, я перевел последние в футы и дюймы; и, более того, я сделал себе двухфутовую линейку из тонкой и узкой полоски черного ясеня, которая удобно складывалась до шести дюймов. Все эти усилия я предпринял, потому что не хотел быть обязанным сказать просто, что лось был очень большим. Из различных размеров, которые я получил, я упомяну только два. Расстояние от кончиков копыт передних ног, вытянутых вперед, до верха спины между лопатками составляло семь футов и пять дюймов. Я с трудом верю собственному измерению, ибо это примерно на два фута больше высоты высокой лошади. Общая длина составляла восемь футов и два дюйма. Другая лосиха, которую я с тех пор измерил в тех лесах рулеткой, была ровно шесть футов от кончика копыта до плеч и восемь футов в длину, как она лежала.

Когда позже я спросил индейца на волоке, насколько выше самец, он ответил: «Восемнадцать дюймов», — и заставил меня обратить внимание на высоту поперечного кола над костром, более четырех футов от земли, чтобы дать мне некоторое представление о глубине его груди. Другой индеец, в Олдтауне, сказал мне, что они достигают девяти футов в высоту до верха спины и что один, которого он пробовал, весил восемьсот фунтов. Длина спинных отростков между лопатками очень велика. Белый охотник, который был самым авторитетным среди охотников, кого я мог найти, сказал мне, что самец не на восемнадцать дюймов выше самки; однако он согласился, что иногда он достигает девяти футов в высоту до верха спины и весит тысячу фунтов. Только у самца есть рога, и они поднимаются на два фута или более над плечами — размах три или четыре, а иногда и шесть футов, — что в сумме иногда составляло бы одиннадцать футов в высоту! Согласно этому расчету, лось такой же высокий, хотя, возможно, и не такой крупный, как великий ирландский лось, Megaceros Hibernicus, прежнего периода, о котором Мантелл говорит, что он «очень далеко превосходил по величине любой живущий вид, скелет» которого был «более десяти футов в высоту от земли до высшей точки рогов». Джо сказал, что, хотя лось сбрасывает рога ежегодно, каждый новый рог имеет дополнительный отросток; но я заметил, что иногда у них больше отростков с одной стороны, чем с другой. Меня поразила деликатность и нежность копыт, которые разделяются очень высоко, и одна половина могла быть сильно прижата позади другой, что, вероятно, делало животное более устойчивым на неровной почве и скользких покрытых мхом бревнах первобытного леса. Они были очень не похожи на жесткие и разбитые ноги наших лошадей и волов. Голая, роговая часть передней ноги была ровно шесть дюймов в длину, и две части могли быть раздвинуты на четыре дюйма на концах.

Лось выглядит удивительно гротескно и неловко. Почему он такой высокий в плечах? Почему у него такая длинная голова? Почему у него нет хвоста, о котором стоило бы говорить? ибо при осмотре я упустил его из виду полностью. Натуралисты говорят, что он полтора дюйма в длину. Он сразу напомнил мне жирафа, высокого спереди и низкого сзади — и неудивительно, ибо, как и он, он приспособлен пастись на деревьях. Верхняя губа для этой цели выступала на два дюйма за нижнюю. Это был тот тип существа, который был здесь как дома; ибо, насколько я могу судить, это никогда не было местом жительства, а скорее охотничьими угодьями индейца. Лось, возможно, однажды вымрет; но как естественно тогда, когда он будет существовать только как ископаемый остаток, и невидимый даже как таковой, поэт или скульптор может изобрести сказочное животное с похожими ветвистыми и лиственными рогами — своего рода фукус или лишайник в кости, — чтобы быть обитателем такого леса, как этот!

Здесь, прямо у начала шумных порогов, Джо теперь приступил к свежеванию лося перочинным ножом, пока я наблюдал; и это было трагическое зрелище — видеть, как это еще теплое и пульсирующее тело пронзают ножом, видеть, как теплое молоко струится из разрезанного вымени, и как ужасная голая красная туша появляется изнутри своего пристойного одеяния, которое было создано, чтобы скрывать ее. Пуля прошла через лопатку по диагонали и застряла под кожей с противоположной стороны, и была частично сплющена. Мой спутник хранит ее, чтобы показать своим внукам. У него есть голени другого лося, которого он застрелил позже, освежеванные и набитые, готовые к превращению в сапоги путем вставки толстой кожаной подошвы. Джо сказал, что если лось стоит перед вами, вы не должны стрелять, а двигаться к нему, ибо он повернется медленно и даст вам хороший выстрел. В русле этого узкого, дикого и каменистого ручья, между двумя высокими стенами елей и пихт, просто расщелине в лесу, которую проложил ручей, шла эта работа. Наконец Джо содрал шкуру и потащил ее волоком к берегу, заявив, что она весит сто фунтов, хотя, вероятно, пятьдесят было бы ближе к истине. Он отрезал большой кусок мяса, чтобы взять с собой, а другой, вместе с языком и носом, положил со шкурой на берегу, чтобы лежать там всю ночь или до нашего возвращения. Я был удивлен, что он подумал оставить это мясо так открыто рядом с тушей, как самый простой способ, не опасаясь, что какое-либо существо тронет его; но ничего не произошло. Это вряд ли могло случиться на берегу одной из наших рек в восточной части Массачусетса; но я подозреваю, что там бродит меньше мелких диких животных, чем у нас. Дважды, однако, в этой экскурсии я мельком видел вид крупной мыши.

Этот ручей был настолько уединенным, а лосиные следы настолько свежими, что мои спутники, все еще настроенные на охоту, решили пройти дальше вверх по нему и разбить лагерь, а затем охотиться вверх или вниз ночью. В полумиле выше этого места, там, где я видел астру пуническую и лещину клювовидную, пока мы гребли, Джо, услышав легкий шорох среди ольхи и увидев что-то черное примерно в двух родах, вскочил и прошептал: «Медведь!» — но прежде чем охотник выстрелил, он поправился: «Бобер!» — «Еж!» Пуля убила крупного ежа, более двух футов и восьми дюймов в длину. Иглы были расправлены и приплюснуты на задней части его спины, даже как будто он лежал на этой части, но были прямыми и длинными между этим местом и хвостом. Их кончики, при внимательном рассмотрении, оказались мелко зазубренными или с шипами и имели форму шила, то есть были немного вогнутыми, чтобы придать шипам эффект. После примерно мили спокойной воды мы подготовили наш лагерь на правой стороне, прямо у подножия значительного водопада. Той ночью почти не рубили дров, из страха спугнуть лосей. На ужин у нас было жареное лосиное мясо. Оно было на вкус как нежная говядина, возможно, с большим ароматом — иногда как телятина.

После ужина, когда взошла луна, мы отправились охотиться на милю вверх по этому ручью, сначала «перенеся» каноэ вокруг водопада. Мы представляли собой живописное зрелище, пробираясь гуськом вдоль берега, карабкаясь по камням и бревнам — Джо, который замыкал шествие, вертел свое каноэ в руках, как будто оно было перышком, в местах, где было трудно пройти без груза.

Мы снова спустили каноэ с уступа, через который падал ручей, но после полумили спокойной воды, подходящей для охоты, он снова стал быстрым, и мы были вынуждены пробираться вдоль берега, пока Джо пытался подняться на берестяной лодке в одиночку, хотя ему все еще было очень трудно выбирать путь среди камней ночью. Мы на берегу обнаружили худшую из возможных дорог, настоящий хаос из упавших и принесенных водой деревьев, и кустов, выступающих далеко над водой, и время от времени мы пробирались через устье небольшого притока по своего рода сети из ольхи. Так мы шли, спотыкаясь в темноте, находясь на теневой стороне, эффективно распугивая всех лосей и медведей, которые могли быть поблизости. Наконец мы остановились, и Джо пошел вперед для разведки; но он сообщил, что это все еще непрерывный порог, насколько он прошел, или полмили, без перспективы улучшения, как будто он спускался с горы. Поэтому мы повернули назад, охотясь обратно к лагерю через спокойную воду. Это была великолепная лунная ночь, и я, становясь сонным, когда становилось поздно — ибо мне нечего было делать, — обнаружил, что трудно осознать, где я нахожусь. Этот ручей был гораздо более безлюдным, чем основной, лесозаготовительные работы в этой части больше не велись. Он был всего три или четыре роды в ширину, но пихты и ели, сквозь которые он просачивался, казались еще выше по контрасту. Находясь в этом мечтательном состоянии, которое усиливал лунный свет, я нечетко различал берег, но большую часть времени казалось, что я плыву через декоративные сады — ибо я ассоциировал верхушки пихт с такими сценами; — очень высоко над каким-то Бродвеем, и под или между их верхушками, мне казалось, я вижу бесконечную череду портиков и колонн, карнизов и фасадов, веранд и церквей. Я не просто воображал это, но в моем сонном состоянии это была иллюзия. Я несколько раз терял себя во сне, продолжая мечтать об этой архитектуре и знати, которая жила за ней и могла выйти из нее; но внезапно я пробуждался и возвращался к осознанию своего реального положения звуком берестяного рога Джо посреди всей этой тишины, зовущего лося, ух, ух, оо-оо-оо-оо-оо-оо, и я готовился услышать, как яростный лось несется и ломится сквозь лес, и увидеть, как он вырывается на небольшую полоску луга рядом с нами.

Но по многим причинам с меня было достаточно охоты на лосей. Я приехал в лес не для этой цели, и не предвидел ее, хотя был готов узнать, как маневрирует индеец; но один убитый лось был так же хорош, если не так же плох, как дюжина. Трагедия второй половины дня и моя доля в ней, поскольку она затронула невинность, разрушили удовольствие от моего приключения. Это правда, я был так близок, как только можно, к тому, чтобы стать охотником, и упустил это сам; и, как есть, я думаю, что мог бы провести год в лесу, рыбача и охотясь, ровно столько, чтобы прокормить себя, с удовлетворением. Это было бы почти как жить, как философ, плодами земли, которые ты вырастил, что также привлекает меня. Но эта охота на лося просто ради удовлетворения от его убийства — даже не ради его шкуры — без приложения каких-либо чрезвычайных усилий или риска для себя, слишком похожа на то, чтобы выйти ночью на какое-нибудь лесное пастбище и застрелить лошадей соседа. Это Божьи собственные лошади, бедные, пугливые существа, которые побегут достаточно быстро, как только почуют вас, хотя они и девять футов в высоту. Джо рассказал нам о некоторых охотниках, которые год или два назад застрелили ночью несколько волов где-то в лесах Мэна, приняв их за лосей. И так мог бы сделать любой из охотников; и в чем разница в спорте, кроме названия? В первом случае, убив одного из Божьих и ваших собственных волов, вы сдираете с него шкуру — потому что это обычный трофей, и, более того, вы слышали, что ее можно продать на мокасины, — отрезаете стейк с его окороков и оставляете огромную тушу вонять до небес ради вас. Это не лучше, по крайней мере, чем участвовать в работе скотобойни.

Опыт этого дня подсказал мне, насколько низменны или грубы мотивы, которые обычно ведут людей в дикую природу. Исследователи и лесорубы, как правило, все наемники, получающие столько-то в день за свой труд, и как таковые они не питают больше любви к дикой природе, чем лесопильщики к лесам. Другие белые люди и индейцы, которые приходят сюда, по большей части охотники, чья цель — убить как можно больше лосей и других диких животных. Но, скажите на милость, разве нельзя провести несколько недель или лет в одиночестве этой огромной пустыни с другими занятиями, кроме этих — занятиями совершенно приятными, невинными и облагораживающими? На одного, кто приходит с карандашом, чтобы рисовать или петь, тысяча приходят с топором или винтовкой. Какое грубое и несовершенное использование делают индейцы и охотники из Природы! Неудивительно, что их раса так скоро истребляется. Я уже тогда, и в течение недель после, чувствовал, что моя натура огрубела от этой части моего лесного опыта, и мне напомнили, что наша жизнь должна проживаться так же нежно и изящно, как человек срывает цветок.

С этими мыслями, когда мы достигли нашего места для лагеря, я решил оставить своих спутников продолжать охоту на лосей вниз по ручью, пока я готовил лагерь, хотя они просили меня не рубить много и не разводить большой костер, из страха, что я спугну их дичь. Посреди влажного пихтового леса, высоко на мшистом берегу, около девяти часов этой яркой лунной ночью, я развел костер, когда они ушли, и, сидя на пихтовых ветках, в пределах слышимости водопада, рассматривал при его свете ботанические образцы, которые я собрал в тот день, и записывал некоторые размышления, которые я здесь расширил; или я ходил вдоль берега и смотрел вверх по ручью, где все пространство над водопадом было наполнено мягким светом. Сидя перед костром на своем сиденье из пихтовых веток, без стен над или вокруг меня, я вспоминал, как далеко во все стороны простиралась эта пустыня, прежде чем вы доберетесь до расчищенных или возделанных полей, и задавался вопросом, не наблюдает ли какой-нибудь медведь или лось за светом моего костра; ибо Природа сурово смотрела на меня из-за убийства лося.

Странно, что так мало людей когда-либо приходят в лес, чтобы увидеть, как сосна живет, растет и тянется вверх, поднимая свои вечнозеленые руки к свету — чтобы увидеть ее полный успех; но большинство довольствуются тем, что видят ее в виде множества широких досок, принесенных на рынок, и считают это ее истинным успехом! Но сосна — это не более лесоматериал, чем человек, и быть превращенной в доски и дома — это не более ее истинное и высшее использование, чем истинное использование человека — быть срубленным и превращенным в удобрение. Существует высший закон, влияющий на наше отношение к соснам, так же как и к людям. Срубленная сосна, мертвая сосна — это не более сосна, чем мертвый человеческий труп — человек. Можно ли сказать, что тот, кто обнаружил только некоторые из ценностей китового уса и китового жира, обнаружил истинное использование кита? Можно ли сказать, что тот, кто убивает слона ради его слоновой кости, «видел слона»? Это мелкие и случайные использования; точно так же, как если бы более сильная раса убивала нас, чтобы делать пуговицы и флейты из наших костей; ибо все может служить как низшему, так и высшему использованию. Каждое существо лучше живым, чем мертвым, люди, лоси и сосны, и тот, кто понимает это правильно, скорее сохранит его жизнь, чем уничтожит ее.

Является ли лесоруб, тогда, другом и любителем сосны, стоит ближе всего к ней и понимает ее природу лучше всего? Является ли это дубильщик, который ободрал ее, или тот, кто подсочил ее ради скипидара, о ком потомство будет слагать легенды, что он в конце концов превратился в сосну? Нет! нет! это поэт; именно он делает самое истинное использование сосны — кто не ласкает ее топором, не щекочет ее пилой, не гладит ее рубанком — кто знает, фальшиво ли ее сердце, не разрезая его — кто не покупал право на вырубку того участка, на котором она стоит. Все сосны содрогаются и испускают вздох, когда этот человек ступает на лесную почву. Нет, это поэт, который любит их, как свою собственную тень в воздухе, и позволяет им стоять. Я был на лесоскладе, и в столярной мастерской, и на кожевенном заводе, и на фабрике сажи, и на скипидарной делянке; но когда наконец я увидел верхушки сосен, качающиеся и отражающие свет на расстоянии высоко над всем остальным лесом, я понял, что первые не были высшим использованием сосны. Это не их кости, шкура или сало, которые я люблю больше всего. Это живой дух дерева, а не его дух скипидара, которому я сочувствую и который исцеляет мои раны.

Вскоре охотники вернулись, не увидев лося, но, вследствие моих предложений, принеся четверть убитого, что вместе с нами составило довольно большой груз для каноэ.

Позавтракав лосиным мясом, мы вернулись вниз по Пайн-Стрим на нашем пути к озеру Чесункук, которое было примерно в пяти милях. Мы могли видеть красную тушу лося, лежащую в Пайн-Стрим, когда были почти в полумиле от нее. Чуть ниже устья этого ручья были самые значительные пороги между двумя озерами, называемые Пайн-Стрим-Фолс, где были большие плоские камни, омытые до гладкости, и в это время можно было легко перейти вброд выше них. Джо прошел вниз один, пока мы шли по волоку, мой спутник собирал еловую смолу для своих друзей дома, а я искал цветы. Близ озера, к которому мы приближались с таким же ожиданием, как если бы это был университет — ибо не часто поток нашей жизни открывается в такие расширения, — были острова и низкий, луговой берег с разбросанными деревьями, березами, белыми и желтыми, наклоненными над водой, и кленами — многие из белых берез погибли, по-видимому, от наводнений. Было довольно много местной травы; и даже несколько голов скота — чьи движения мы слышали, хотя и не видели их, приняв их сначала за лосей — паслись там.

При входе в озеро, где ручей течет на юго-восток, и некоторое время до этого, у нас был вид на горы вокруг Катадина (один говорит, что они называются Katahdinauquoh), похожие на скопление синих грибов буйного роста, по-видимому, в двадцати пяти или тридцати милях, в юго-восточном направлении, их вершины скрыты облаками. Джо назвал некоторые из них горами Souadneunk. Это название ручья там, который, как сказал нам другой индеец, означает «Бегущий между горами». Хотя некоторые более низкие вершины были позже открыты, мы не получили более полного вида на Катадин, пока были в лесу. Расчистка, к которой мы направлялись, была справа от устья реки и была достигнута путем обхода низкого мыса, где вода была мелкой на большом расстоянии от берега. Озеро Чесункук простирается с северо-запада на юго-восток и называется восемнадцать миль в длину и три в ширину, без единого острова. Мы вошли в северо-западный угол его, и, находясь близко к берегу, могли видеть только часть пути вниз по нему. Основными горами, видимыми с земли здесь, были те, что уже упоминались, между юго-востоком и востоком, и несколько вершин немного западнее севера, но в целом северный и северо-западный горизонт вокруг Сент-Джона и британской границы был сравнительно ровным.

Расчистка Анселла Смита, самая старая и главная вокруг этого озера, казалась настоящей гаванью для бато и каноэ; семь или восемь первых лежали вокруг, и была небольшая баржа для сена, и кабестан на платформе, теперь высоко и сухо, готовый к тому, чтобы его спустили на воду и закрепили для буксировки плотов. Это была очень примитивная гавань, где лодки были вытащены среди пней — такая, подумал я, в которой могла быть спущена Арго. Было пять других хижин с небольшими расчистками на противоположной стороне озера, все в этом конце и видимые с этой точки. Один из Смитов сказал мне, что здесь было так расчищено, что они приехали сюда жить и построили нынешний дом четыре года назад, хотя семья была здесь всего несколько месяцев.

Мне было интересно посмотреть, как живет пионер на этой стороне страны. Его жизнь в некоторых отношениях более авантюрна, чем у его брата на Западе; ибо он борется с зимой, так же как и с дикой природой, и существует больший промежуток времени, по крайней мере, между ним и армией, которая должна последовать. Здесь иммиграция — это прилив, который может отступить, когда он сметет сосны; там это не прилив, а наводнение, и дороги и другие улучшения неуклонно устремляются следом.

Когда мы подошли к бревенчатому дому, в дюжине род от озера и значительно возвышающемуся над ним, выступающие концы бревен, нерегулярно перекрывающие друг друга на несколько футов по углам, придавали ему очень богатый и живописный вид, далекий от убожества обшивочных досок. Это было очень просторное, низкое здание, около восьмидесяти футов в длину, со многими большими комнатами. Стены были хорошо промазаны глиной между бревнами, которые были большими и круглыми, за исключением верхней и нижней сторон, и такими же видимыми внутри, как и снаружи, последовательные выпуклые щеки постепенно уменьшались вверх и были подогнаны друг к другу топором, как трубы Пана. Вероятно, музыкальные лесные боги еще не отбросили их; они никогда этого не делают, пока они не расколоты или кора не исчезла. Это был стиль архитектуры, не описанный Витрувием, я подозреваю, хотя, возможно, намекнутый в биографии Орфея; никаких ваших оборчатых или рифленых колонн, которые имели такой ложный раздув и не поддерживают ничего, кроме фронтона и претензий их строителя — то есть, с множеством; а что касается «орнаментации», одного из тех слов с мертвым хвостом, которые архитекторы очень правильно используют для описания своих украшений, там были лишайники, мхи и бахрома коры, о которых никто не беспокоился. Мы, безусловно, оставляем самую красивую краску и обшивку позади в лесах, когда сдираем кору и отравляем себя белилами в городах. Мы получаем лишь половину добычи леса. Ради красоты, дайте мне деревья с мехом. Этот дом был спроектирован и построен со свободой взмаха топора лесника, без другого компаса и угольника, чем те, что использует Природа. Везде, где бревна были отрезаны у окна или двери, то есть не удерживались на месте поперечным перекрытием, они удерживались одно на другом очень большими штырями, забитыми по диагонали с каждой стороны, где могли быть ветви, а затем отрезаны так близко сверху и снизу, чтобы не выступать за выпуклость бревна, как будто бревна обнимали друг друга в своих руках. Эти бревна были столбами, стойками, досками, обшивкой, рейками, штукатуркой и гвоздями, все в одном. Там, где горожанин использует простую щепку или доску, пионер использует целый ствол дерева. Дом имел большие каменные дымоходы и был покрыт еловой корой. Окна были импортными, все, кроме обналички. Один конец был обычным лагерем лесорубов, для постояльцев, с обычным пихтовым полом и бревенчатыми скамьями. Таким образом, этот дом был лишь небольшим отступлением от дупла дерева, в котором до сих пор обитает медведь — будучи дуплом, сделанным из сложенных деревьев, с покрытием из коры, как у оригинала.

Погреб был отдельным зданием, как ледник, и он служил холодильником в это время года, наше лосиное мясо хранилось там. Это была картофельная яма с постоянной крышей. Каждое сооружение и учреждение здесь было настолько примитивным, что вы могли сразу отнести его к источнику; но наши здания обычно не предполагают ни своего происхождения, ни своего назначения. Был большой, и, как сказали бы фермеры, красивый сарай, часть досок которого была распилена ручной пилой; и лесопильная яма с большой кучей пыли оставалась перед домом. Длинная колотая дранка на части сарая была уложена на фут к погоде, предполагая, какая погода у них там. Сарай Гранта на озере Карибу, как говорили, был еще больше, самое большое гнездо для волов в лесах, пятьдесят на сто футов. Подумайте о монструозном сарае в этом первобытном лесу, поднимающем свою серую спину над верхушками деревьев! Человек делает очень похожее гнездо для своих домашних животных, из увядшей травы и корма, как белки и многие другие дикие существа делают для себя.

Там также была кузница, где, очевидно, выполнялось много работы. Волы и лошади, используемые в лесозаготовках, были подкованы, и вся железная работа саней и т. д. была отремонтирована или сделана здесь. Я видел, как они грузили бато на волоке Мусхед, в следующий вторник, с примерно тринадцатью сотнями веса полосового железа для этой мастерской. Это напомнило мне, насколько примитивным и почетным ремеслом было ремесло Вулкана. Я не слышал, чтобы среди богов был какой-либо плотник или портной. Кузнец, кажется, предшествовал этим и всем другим механикам в Чесункуке, так же как и на Олимпе, и его семья наиболее широко распространена, будь он крещен Джоном или Анселлом.

Смит владел двумя милями вдоль озера на полмили в ширину. Здесь было расчищено около ста акров. Он скосил семьдесят тонн английского сена в этом году на этой земле и еще двадцать на другой расчистке, и он использует все это сам в лесозаготовительных операциях. Сарай был забит прессованным сеном и машиной для его прессования. Был большой сад, полный корнеплодов, репы, свеклы, моркови, картофеля и т. д., все огромных размеров. Они говорили, что они стоят здесь столько же, сколько в Нью-Йорке. Я предложил немного смородины для соуса, тем более что у них не было посажено яблонь, и показал, как легко их можно получить.

У двери был обычный длиннорукий топор первобытных лесов, три с половиной фута длиной — ибо моя новая линейка из черного ясеня была в постоянном использовании — и большая, лохматая собака, чей нос, как говорили, был полон игл дикобраза. Я могу засвидетельствовать, что он выглядел очень трезвым. Это обычная судьба собак-пионеров, ибо им приходится принимать на себя основной удар битвы за свою расу и играть роль Арнольда Винкельрида, не желая того. Если бы он пригласил одного из своих городских друзей сюда, предложив лосиное мясо и неограниченную свободу, последний мог бы уместно спросить: «Что это торчит у тебя в носу?» Когда поколение или два израсходуют все вражеские дротики, их преемники ведут сравнительно легкую жизнь. Мы обязаны нашим отцам аналогичными благословениями. Многие пожилые люди получают пенсии не по какой-либо другой причине, как мне кажется, а как компенсацию за то, что жили давно. Без сомнения, наши городские собаки все еще говорят, по-сопельному, о днях, которые испытывали носы собак. Как они затащили туда кошку, я не знаю, ибо они такие же застенчивые, как моя тетя, насчет того, чтобы садиться в каноэ. Я удивлялся, что она не залезла на дерево по дороге; но, возможно, она была озадачена самим множеством возможностей.

Двадцать или тридцать лесорубов, янки и канадцев, приходили и уходили — Алек среди остальных — и время от времени здесь останавливался индеец. Зимой здесь иногда размещается сто человек сразу. Самой интересной новостью, которая циркулировала среди них, казалось то, что четыре лошади, принадлежащие Смиту, стоимостью семьсот долларов, прошли дальше в лес неделю назад.

Белая сосна была в основе или в дальнем конце всего этого. Это война против сосен, единственная настоящая война Арустука или Пенобскота. Я не сомневаюсь, что они жили примерно такой же жизнью в гомеровскую эпоху, ибо люди всегда больше думали о еде, чем о сражениях; тогда, как и сейчас, их мысли вращались главным образом вокруг «горячего хлеба и сладких пирожных»; и торговля мехом и лесом — старая история для Азии и Европы. Я сомневаюсь, что люди когда-либо делали торговлю из героизма. Во времена Ахиллеса, даже, они наслаждались большими сараями, и, возможно, прессованным сеном, и тот, кто обладал самой ценной упряжкой, был лучшим парнем.

Мы планировали вечером отправиться вверх по реке Кокомгомок, устье которой находилось в миле или двух от нас, к одноименному озеру, расположенному примерно в десяти милях; однако некоторые индейцы, знакомые Джо, которые строили каноэ на Кокомгомоке, переправились с той стороны и дали столь нелестный отзыв об охоте на лося — мол, их там в последнее время перебили слишком много, — что мои спутники решили туда не ехать. Джо провел это воскресенье и ночь со своими знакомыми. Лесорубы сказали мне, что здесь водится много лосей, но нет ни карибу, ни оленей. Один человек из Олдтауна за год убил десять или двенадцать лосей, причем так близко от дома, что они слышали все его выстрелы. Его могли звать Геркулесом, насколько мне известно, хотя я скорее ожидал бы услышать грохот его палицы; но, несомненно, он идет в ногу с прогрессом века и теперь пользуется винтовкой Шарпса; вероятно, все свое снаряжение он заказывает и чинит в мастерской Смита. За два года в пределах видимости дома был убит один лось и еще по одному стреляли. Не знаю, нанял ли Смит уже поэта присматривать за скотом, который из-за раннего вскрытия льда вынужден проводить лето в лесу, но я бы предложил эту должность кому-нибудь из своих знакомых, кто любит писать стихи и ходить на охоту.

После обеда, на котором яблочный соус был для меня величайшим лакомством, хотя лесорубы чаще всего требовали нашу лосятину, я прошел через расчищенное место в лес, на юг, и вернулся вдоль берега. На десерт я угостился большим куском леса Чесункук и сделал жадный глоток его вод всеми своими чувствами. Лес был таким же свежим и полным растительной жизни, как лишайник в сырую погоду, и содержал много интересных растений; но если это не белая сосна, то здесь с ними обращаются не более уважительно, чем с плесенью, а в противном случае их лишь быстрее вырубают. Берег состоял из грубых плоских сланцевых скал, часто в виде плит, о которые бился прибой. Скалы и выбеленные плавником бревна, уходящие вглубь косматого леса, свидетельствовали о приливах и отливах на шесть-восемь футов, вызванных отчасти плотиной у истока. Говорили, что зимой снег здесь достигает трех футов глубины на ровном месте, а иногда четырех или пяти, — что лед на озере был толщиной в два фута, прозрачный, а с учетом снежного льда — все четыре. В сосудах уже образовался лед.

Мы остановились здесь в это воскресное воскресенье в удобной спальне, по-видимому, лучшей из имеющихся; и все, что я заметил необычного ночью — ибо я продолжал делать записи, как шпион в лагере, — это скрип тонких досок, когда кто-то из наших соседей ворочался.

Таковы были первые грубые зачатки города. Они говорили о возможности прокладки зимней дороги к волоку Мусхед, которая не стоила бы дорого и соединила бы их с паровым сообщением, дилижансами и всем суетным миром. Я почти сомневался, останется ли там озеро — то самое озеро, — сохранит ли оно свою форму и индивидуальность, когда берега будут расчищены и заселены; как будто эти озера и ручьи, о которых сообщают исследователи, никогда не ждали прихода горожанина.

Вид одного из таких пограничных домов, построенных из огромных бревен, чьи обитатели стойко держались многие зимы и лета в глуши, напоминает мне знаменитые форты, такие как Тикондерога или Краун-Пойнт, выдержавшие памятные осады. Это, по сути, зимние квартиры, и в это время года этот дом выглядел отчасти заброшенным, словно осада была немного снята, сугробы перед ним растаяли, а гарнизон, соответственно, сократился. Я думаю об их ежедневной пище как о пайке — ее называют «припасами»; Библия и шинель — это военное снаряжение, а одинокий человек, замеченный на территории, — часовой на посту. Ожидаешь, что он потребует пароль и, возможно, примет тебя за Итана Аллена, пришедшего потребовать сдачи форта от имени Континентального конгресса. Это своего рода рейнджерская служба. Экспедиция Арнольда — ежедневный опыт для этих поселенцев. Они могут доказать, что были в строю почти в любое время; и я думаю, что все их первое поколение заслуживает пенсии больше, чем кто-либо из тех, кто отправился на мексиканскую войну.

[Продолжение следует.]

АВТОКРАТ ЗА ЗАВТРАКОМ.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — САМ СЕБЕ БОСУЭЛЛ. Aquí está encerrada el alma del licenciado Pedro Garcias.

Если я когда-нибудь составлю небольшую книгу из этих заметок, которые, надеюсь, вам еще не надоели, полагаю, мне следует приберечь вышеприведенную фразу для эпиграфа на титульном листе. Но она нужна мне сейчас, и я должен ее использовать. Мне не нужно говорить вам, что слова эти испанские, что их можно найти в кратком введении к «Жиль Бласу» и что они означают: «Здесь погребена душа лиценциата Педро Гарсиаса».

Я предупредил всех молодых людей, чтобы они не приближались, когда начал свои заметки, касающиеся старости. Теперь я должен быть столь же справедлив к пожилым людям. Их настоятельно просят оставить эту статью молодым людям в возрасте от двенадцати до девяноста лет, в каковой последний период жизни, я уверен, у меня будет по крайней мере один юный читатель. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду под молодостью и старостью; — нечто в душе, что имеет не больше отношения к цвету волос, чем золотая жила в скале к траве, растущей на тысячу футов выше.

Я становлюсь смелее по мере того, как пишу. Думаю, чтобы прочитать эту статью, нужны не только молодость, но и гениальность. Я не хочу сказать, что требовалось хоть что-то подобное, чтобы наговорить то, что я здесь записал. Это потребовало определенного объема памяти и такого владения английским языком, какое дает обычное школьное образование. На это я претендую. Но здесь я подробно изложил череду банальностей. У вас должно быть воображение поэта, чтобы преобразить их. Эти маленькие цветные пятнышки — пятна на окнах человеческой души; если стоять снаружи, это лишь тусклые и бессмысленные цветовые пятна; если смотреть изнутри, это прославленные фигуры с пурпурными крыльями и сияющими ореолами.

Моя рука дрожит, когда я предлагаю вам это. Много раз я приходил, принося цветы, которые вырастил мой сад; но теперь я предлагаю вам этот бедный, коричневый, невзрачный нарост, вы можете отбросить его как бесполезный. И все же — и все же — это нечто лучшее, чем цветы; это семенная коробочка. Многие садовники срежут вам букет своих отборных цветов за небольшую плату, но они не любят отдавать семена своих редчайших сортов из своих рук.

Именно по мелочам мы познаем себя; душа, весьма вероятно, приняла бы себя за другую, оказавшись вне тела, если бы не индивидуальный опыт, который отличался от опыта других лишь в деталях, кажущихся пустяковыми. Все мы тысячи раз испытывали жажду и чувствовали, вслед за Пиндаром, что вода — лучшее из всего. Я один, как мне кажется, из всего человечества, помню один конкретный ковш воды, отдающий белой сосной, из которой был сделан ковш, и коричневую кружку, от которой, как утверждалось, Эдмунд, краснолицый и кудрявый мальчик, откусил кусочек в спешке, чтобы напиться; это было в разгар лета, и маленькие полнокровные мальчики чувствовали себя очень жаркими и пористыми в низком школьном классе, где дама Прентисс, ныне покойная, правила юными детьми, многие из которых теперь — старые призраки и знают Авраама уже двадцать или тридцать лет нашего смертного времени.