«The Atlantic Monthly, Том 07, № 42, апрель 1861 г.»

Наш отель был полон законодателей и офицеров-добровольцев, в основном плантаторов или сыновей плантаторов, и почти без исключения людей положения и собственности. Южная Каролина — олигархия по духу и не допускает плебеев на высокие посты. Два столетия обильного питания и благоприятного климата показали свои естественные результаты в телосложении этих людей. Я не думаю, что преувеличиваю, когда говорю, что они в среднем были шести футов или около того в высоту и сто семьдесят фунтов или около того в весе. Один или двое принесли бы деньги, если бы их предприимчиво рекламировали как швейцарских или бельгийских гигантов. Общая физиономия была хорошей, в основном с высокими чертами лица, часто властной, иногда примечательной массивной красотой юпитерианского типа, и почти неизменно отличающейся бесстрашной, открытой прямотой, в некоторых случаях переходящей в высокомерие и воинственность. Я помню одного или двух пожилых людей, в частности, чьи лица помогли бы художнику идеализировать лакедемонского генерала или барона Средних веков. В одежде несколько небрежные, обычно носящие моду, предшествующую последней, они показались мне менее опрятными, чем тот же класс, когда я видел его четыре года назад; и я сделал похожее замечание относительно граждан Чарлстона — не только мужчин, но и женщин, — от которых щегольские костюмы и великолепные шёлка, кажется, отошли в нынешнее военное время. Действительно, я слышал, что экономия была порядком дня; что модники Чарлстона не покупали ничего нового, отчасти из-за денежного давления, а отчасти потому, что пушки майора Андерсона могли в любой день погрузить весь город в траур; что патрицианские семьи уволили своих иностранных поваров и поставили своих дочерей на кухню; что не было концертов, балов и свадеб. Даже добровольцы демонстрировали мало помпы и тщеславия войны. Маленькая французская военная фуражка часто была единственным признаком их нынешней профессии. Форма, когда она появлялась, часто была грубым домотканым серым сукном, скупо отделанным красной шерстью и испачканным дождями и землёй островов. Один молодой драгун в этом строгом наряде вошёл в наш отель, волоча звенящие стальные ножны своей сабли по мраморному полу вестибюля с воинственным грохотом, который напомнил мне австрийских офицеров, которых я привык видеть, да и слышать, расхаживающими по кафе Флоренции. Пол дюжины окружили его, чтобы посмотреть на оружие и поговорить о нём. Тучный законодатель средних лет должен был вытащить её и рубить и колоть, с улыбкой мальчишеского удовлетворения между своими седыми бакенбардами, поднося остриё так близко к моему носу в своём небрежном рвении, что мне пришлось отступить на более сильную, то есть более отдалённую позицию. Затем полдюжины других должны были сделать то же самое, их глаза сверкали, как у детей, рассматривающих новую игрушку.

«Она не очень острая», — сказал один, осторожно проводя большим пальцем вдоль лезвия узкого и довольно лёгкого клинка.

«Достаточно острая, чтобы проломить человеку голову», — заверил драгун.

«Ну, это чёртов позор, что шестьдесят пять человек там, в Самтере, создают такие расходы штату», — заявил коренастый светловолосый молодой стрелок, говоря с грассированием, которое выдавало в нём выходца из глубинки. — «Мы даже не пробовали выгнать их. Мы должны, по крайней мере, сделать попытку».

Все приезжие в Чарлстоне идут к Батарее. Это крайняя точка городского полуострова, её правая сторона выходит на Эшли, левая — на Купер, а вид открывается на всю гавань, с Форт-Самтером, Форт-Пинкни, Форт-Моултри и Форт-Джонстоном вдали. Участки редкого клевера, настоящее чудо в этой безтравной земле; прогулочные дорожки, аккуратно огороженные и покрытые битыми ракушками вместо гравия; красивый бронзовый фонарный столб высотой двадцать пять футов, предназначенный для маяка; длинная и прочная каменная набережная, лучшая морская прогулка в Соединённых Штатах; фон из лучших домов Чарлстона, трёхэтажных и облицованных верандами: таковы особенности Батареи. В последнее время четыре больших железных орудия, установленных как полевые, составляют дополнительное развлечение для мальчиков и воинственно настроенных мужчин. Никто не знал их калибра; полицейские, которые охраняли их, не могли сказать; бездельники, которые собирались вокруг них, спорили об этом: они были восемнадцатифунтовыми; они были двадцатичетырёхфунтовыми; они были тридцатишестифунтовыми. Никто не мог сказать, зачем они там. Они были нацелены на Форт-Самтер, но не дострелили бы и до половины пути к нему. Они могли бы попасть в Форт-Пинкни, но это было нежелательно. Полицейский не мог объяснить; как и бездельники; как и я. Наконец, по городу разнеслось, что они должны потопить любые лодки, которые могли бы спуститься по реке, чтобы подкрепить Андерсона; хотя как лодки должны были попасть в реку, по железной дороге из Вашингтона или на воздушном шаре из свободных штатов, никто даже не пытался угадать. Стоя на этой стороне Эшли и глядя через неё, вы естественно видите другую сторону. Длинная линия почти мёртвой равнины, с её участками редкого соснового леса и случайными бликами открытого песка, даёт вам представление почти обо всей местности вокруг Чарлстона, за исключением того, что в целом вы должны добавить к картине множество благородных вечнозелёных дубов, бородатых от свисающего, странного испанского мха, и случайные зелёные шипы тропически выглядящего испанского штыка. Пальметт нет, насколько я знаю, в этом непосредственном регионе, за исключением сотни или более на острове Салливана и одного или двух экзотических растений на улицах Чарлстона. Посреди Эшли, которая здесь более четверти мили в ширину, стоит на якоре топсельная шхуна, питомник флота Южной Каролины. Я никогда не видел, чтобы она куда-то плавала; но мои возможности наблюдения были ограничены. Довольно много мальчиков находятся на её борту, изучая морские дела; и я могу засвидетельствовать, что они достаточно продвинуты, чтобы грести к берегу. Возможно, они пришвартованы так далеко вверх по течению, чтобы уберечь их от морской болезни, которая могла бы обескуражить юных моряков. Впрочем, я не должен говорить на эту тему, ибо я самый обычный гражданский и сухопутная крыса.

Мой первый разговор в Чарлстоне о сецессии был с уважаемым другом, уроженцем Севера, но дышащим южным воздухом с тех пор, как он достиг возраста совершеннолетия. После первого приветствия он сел, положив руки на колени, глядя в пол и трезво, если не печально, качая головой.

«Вы застали нас в красивом переплёте — в красивом переплёте!»

«Но что вы собираетесь делать? Вы действительно собираетесь выйти? Вы не политик и скажете мне честные факты».

«Да, мы выходим», — в этом нет сомнений. Я не был сецессионистом — меня даже называли недовольным; но я вынужден признать, что сецессия — это воля общества. Возможно, вы на Севере не верите, что мы честны в своих заявлениях и действиях. Мы таковы. Каролинцы действительно намерены выйти из Союза и не намерены возвращаться. Они говорят, что они вне его, и они верят в это. А теперь, что вы собираетесь делать с нами? Каково настроение на Севере?»

«Союз должен быть и будет сохранён, во что бы то ни стало. Эта знаменитая декларация выражает нынешнее популярное настроение Севера. Когда я уезжал, люди становились воинственными; они вступали в военные компании; они хотели сражаться; они были злы».

«Так я и предполагал. Это согласуется с тем, что я слышу из писем. Ну, мне очень жаль это слышать. Наши люди здесь не отступят; они скорее примут войну. Если вы сохраните Союз, то только путём завоевания. Я полагаю, вы можете это сделать, если постараетесь достаточно сильно. Север намного сильнее Юга; он может опустошить его — раздавить его. Но я надеюсь, этого не будет сделано. Я хотел бы, чтобы вы замолвили за нас доброе слово, когда вернётесь. Вы можете уничтожить нас, я полагаю. Но не думаете ли вы, что это было бы бесчеловечно? Не думаете ли вы, что это было бы неблагоразумно? Думаете ли вы, что это приведёт к достаточному благу, чтобы перевесить очевидное и несомненное зло?»

«Видите ли, люди рассуждают так. Они говорят, что даже если мы допустим окончательную независимость штатов, вышедших из состава Союза, мы должны ясно дать понять, что права на сецессию не существует, а есть лишь право на революцию или мятеж. Мы должны установить такую цену за выход из Союза, чтобы впредь ни один штат не пожелал ее платить. Мы должны раз и навсегда покончить с доктриной мирной сецессии, которая есть не что иное, как национальный распад и крах. Вице-губернатор Индианы Мортон по сути заявляет, что Англия никогда не тратила кровь и деньги с большей пользой, чем когда она принесла в жертву пятьдесят тысяч жизней и сто миллионов фунтов стерлингов, чтобы не позволить своим тринадцати недовольным колониям поступать по-своему. С тех пор ни одна английская колония не желала сталкиваться с подобной грозной проблемой. Точно так же в интересах федерального правительства — и это его единственное спасение — попытаться удержать штаты «хлопковой династии» силой, а если они уйдут, заставить их заплатить огромную цену за эту привилегию. Революция — это хлопотная роскошь, и она должна стоить дорого. Именно так говорят люди на Севере и в Вашингтоне. Они рассуждают так, видите ли, потому что верят, что это не союз, а нация».

«А наши люди верят, что штаты независимы и имеют право выйти из Конфедерации, не спрашивая на то разрешения. За редким исключением, все с этим согласны; это честное, общее мнение общественности. Южнокаролинцы искренне считают, что осуществляют свое право, и можете быть уверены, что их не переубедить и не запугать; и если Север попытается применить принуждение, будет война. Я говорю это не с вызовом, а с грустью, и только потому, что хочу, чтобы вы знали правду. Война отвратительна моим чувствам — особенно война с нашими собственными братьями: а ведь мы так плохо к ней подготовлены!»

Таково было содержание нескольких бесед. Читатель, думаю, может положиться на справедливость мнений моего друга, основанных на его интеллектуальной честности, умеренности и возможностях изучать своих сограждан. Все рассказывали мне одну и ту же историю, но, как правило, с большей страстью, иногда с вызовом; я имею в виду вызов правительству, а не мне лично, ибо лучшие слои общества Чарлстона в высшей степени обходительны. Южная Каролина навсегда отделилась, презирая все опасности; она не примет ничего, кроме независимости или уничтожения; она не желала никакого мыслимого компромисса; она полностью порвала с Союзом. И все же она не жаждала войны; она стремилась лишь к спасению. Она забыла бы все свои обиды и оскорбления, она не искала бы мести за пагубное прошлое, если бы ей позволили уйти без конфликта. Почти каждый, с кем я беседовал, начинал разговор с вопроса, намерен ли Север применить принуждение, а заканчивал его осуждением военных действий и подтверждением всеобщего желания мирной сецессии. Однако в случае принуждения штат примет вызов на битву; ее сестринские общины Юга встанут на ее сторону, как только увидят, что пролилась ее кровь; северная торговля будет поглощена каперами всех наций под южным флагом; северная промышленность погибнет из-за нехватки южного сырья и южных потребителей; северные банки приостановят платежи, а финансы Севера придут к всеобщей неплатежеспособности; южные порты будут насильственно открыты Англией и Францией, которым необходим хлопок; Юг будет процветать в борьбе, а Север придет в упадок.

«Но почему вы решаетесь на это сомнительное будущее?» — спросил я одного джентльмена. «В чем заключается жалоба Южной Каролины? В законах о личной свободе?»

«Да, они являются поводом для жалоб. И все же не таким уж значительным. Некоторые из нас — я имею в виду людей школы «Меркури» — не жалуются на Союз из-за этих законов. Они говорят, что сам Закон о беглых рабах является неконституционным; что возвращение беглецов — это дело штата, к которому федеральное правительство не имеет никакого отношения; что Массачусетс и другие штаты были совершенно правы, аннулировав незаконный и агрессивный статут. К тому же Южная Каролина потеряла очень мало рабов».

«Является ли территориальный вопрос тем, что заставляет вас покинуть нас?»

«Не в своих практических аспектах. Югу не нужно больше территорий; у нас нет негров, чтобы их колонизировать. Доктрина «больше никаких рабовладельческих штатов» — это оскорбление для нас, но едва ли ущерб. Приток населения решил этот вопрос. Вы выиграли все территории, даже не исключая Нью-Мексико, где рабство существует номинально, но обязательно вымрет под враждебным влиянием неблагоприятных почвы и климата. Территориальный вопрос стал чистой абстракцией. Мы больше не говорим о нем».

«Тогда ваша главная жалоба — это избрание Линкольна?»

«Да».

«И эта жалоба тем сильнее, что он был избран в соответствии со всеми формами закона?»

«Да».

«Если бы он попал на пост президента путем махинаций, явного обмана, ваша жалоба была бы менее полной?»

«Да».

«Считается ли здесь Линкольн плохим или опасным человеком?»

«Не лично. Я понимаю, что он человек с отличной частной репутацией, и мне нечего сказать против него как правителя, поскольку он никогда не был испытан. Мистер Линкольн — это просто знак для нас, что мы в опасности и должны позаботиться о собственной безопасности».

«Вы отделяетесь, значит, только потому, что считаете, что его избрание доказывает, что масса северного населения настроена враждебно к вам и вашим интересам?»

«Да».

«Значит, мистер Уигфолл из Техаса попал в точку, когда по сути сказал, что Юг не может быть в мире с Севером, пока последний не признает, что рабство — это правильно?»

«Что ж, я признаю это; именно так оно и есть».

Я хочу, чтобы читатель отметил лояльную откровенность, непоколебимую честность этих признаний, столь характерную для морали Южной Каролины. Всякий раз, когда уроженец этого штата совершает поступок или придерживается мнения, в его природе — признаться в этом и заявить о мотивах, без уверток и колебаний. Это убежденное, уравновешенное сообщество, поразительно похожее на свой отрицательный полюс в вопросе о рабстве — Массачусетс. Всех тех чарлстонцев, с которыми я беседовал, я нашел чистосердечными в их сецессии и терпеливыми к моей чистосердечности как сторонника Союза, хотя, подозреваю, они часто удивлялись, что любое существо, способное сделать вывод из двух посылок, может думать так иначе, чем они сами.

«Но вы смотрели на платформу республиканцев?» — продолжал я. «Она не враждебна рабству в штатах; она лишь возражает против его проникновения на территории; это не аболиционистская платформа».

«Мы не доверяем платформе; мы считаем, что это неполное выражение партийного кредо — что она скрывает больше, чем провозглашает. Дух, который объединяет республиканцев, — это вражда к рабству, и этот дух никогда не будет удовлетворен, пока система не исчезнет».

«В конечном счете — да; постепенно, тихо и безопасно — это возможно. Я полагаю, что тайный и в целом неосознанный дух партии заключается в том, что она со временем приведет к аболиционизму».

«Как вы думаете, когда она начнет действовать в аболиционистском духе?»

«Не могу сказать: может быть, лет через сто; может быть, через двести».

Раздался общий смех полудюжины человек, составлявших группу.

«Какой срок вы устанавливаете?» — спросил я.

«Два года. Если бы не эта наша сецессия, в Конгрессе в течение двух лет появились бы законопроекты, направленные на отмену рабства на верфях, в округе Колумбия и т. д. Это было бы лишь острием клина, который вскоре принял бы размеры атаки на рабство в штатах. Посмотрите, насколько агрессивной была партия в вопросе о территориях».

«Вопросы разные. Когда Конгресс принимает местные законы для Юты, из этого не следует, что он сделает то же самое для Южной Каролины. Вы с таким же успехом могли бы сделать вывод, что, поскольку судно идет из Ливерпуля в Нью-Йорк за десять дней, оно пройдет по суше до Сент-Луиса еще за пять».

Недоверчивый смех снова ответил мне. Юг страдал от двух заблуждений: во-первых, что республиканцы — аболиционисты; во-вторых, что Север можно запугать. За ними, делая их фатально эффективными, лежит другое заблуждение — воображаемое право мирной сецессии, основанное на вере в полный и несломленный суверенитет штатов. Позвольте мне рассказать историю, иллюстрирующую глубину, до которой проникло это убеждение. Много лет назад мой друг, беседуя с мальчиком из Чарлстона о патриотизме, спросил его: «Как называется твоя страна?» «Южная Каролина!» — ответил восьмилетний ребенок, быстро и гордо. Какой северный мальчик, какой мальчик из Массачусетса даже, не ответил бы: «Соединенные Штаты Америки»?

Южная Каролина, я склонен думать, долгое время была сообществом сторонников разрыва, или почти таковым, обманутым идеей, что Конфедерация является препятствием, а не помощью для ее процветания, и ждала только хорошего шанса, чтобы выйти из нее. До избрания Линкольна все робкие души были против сецессии; теперь они за нее, потому что считают ее менее опасной, чем подчинение. Например, когда я спросил одного джентльмена, что Юг надеется выиграть, выйдя из состава, он ответил: «Во-первых, безопасность. Наши рабы слышали о Линкольне — что он черный человек, или черный республиканец, или черный еще кто-то — что он станет правителем этой страны четвертого марта — что он их друг и освободит их. Мы должны установить нашу независимость, чтобы заставить их поверить, что они вне его помощи. Нам пришлось повесить некоторых из них в Алабаме — и мы ожидаем, что будем вынуждены повесить других, возможно, многих».

Это было не единственное подобное заявление, которое я слышал в Чарлстоне. Другие люди уверяли меня в полной верности негров и заявляли, что они даже будут сражаться против северных захватчиков, если потребуется. Скептицизм в отношении этого последнего утешительного убеждения, однако, не отсутствует.

«Если дело дойдет до войны, у вас есть одно большое преимущество перед нами, — сказал мне военный, недавно служивший в Соединенных Штатах. — Ваш рабочий класс — это боевой класс, и он составит рядовой состав ваших армий. Наш рабочий класс — не боевой класс. Действительно, есть основания опасаться, что если он вообще возьмется за оружие, то окажется не на той стороне».

У меня сложилось впечатление, что существовал распространенный, хотя и не всеобщий страх, что негры могут поднять частичные восстания четвертого марта или около того. Северянин, который несколько лет жил в сельской местности Южной Каролины, женился там и недавно проехал через значительную часть Юга, сообщил мне, что во многих деревнях недавно формировались отряды самообороны как мера защиты от рабского населения. Отряд самообороны часто представляет собой кавалерийский корпус и всегда состоит из людей, прошедших обычный срок военной службы; ибо считается необходимым сохранить молодежь страны для встречи с «северными массами», «федеральными наемниками» на поле возможной битвы. Из писем из Монтгомери, Алабама, я узнаю, что необычные меры предосторожности были обычным делом в течение последней зимы: многие запирали своих негров на ночь в помещениях, а большинство спало с оружием под рукой, готовые к ночному конфликту. Тот, кто учитывает неизбежно ужасный характер рабского восстания, найдет в нем некоторое оправдание для южного насилия по отношению к подозреваемым подстрекателям и южной поспешности в вопросах сецессии, как бы сильно он ни настаивал на том, что суд Линча не должен узурпировать место правосудия, а революция — место регулярного правительства. Если вы живете в пороховом погребе, вы неизбежно должны чувствовать себя негостеприимно по отношению к человеку, который появляется с сигарой во рту. Даже если он покажет вам, что это всего лишь потухший окурок, это все равно заставит вас нервничать. И если вы увидите множество курильщиков, пока еще далеких, но, по-видимому, намеренных приблизиться, вы будете очень склонны броситься к ним, осудить их продвижение, запретить его или, возможно, пригрозить вооруженным сопротивлением, даже рискуя прослыть агрессивным.

Все ли южнокаролинцы — сторонники разрыва? Казалось, что так, когда я был там в январе 1861 года, и все же это не казалось так, когда я был там в 1855 и 56 годах. В то время в Чарлстоне можно было найти людей, которые считали, что право на сецессию — это лишь право на революцию, на мятеж — хорошо, если успешно, но ведет к виселице, если неудачно. Теперь те же самые люди почти все выступают за право мирной сецессии, заявляя, что штат имеет право выйти по своему желанию и что федеральное правительство не имеет права принуждать или наказывать его. Эти перевертыши — сочувствующие, которых уносит поток народного энтузиазма, и боязливые или миролюбивые, которые боятся или не любят насилие. Посмотрим, как робкий сторонник Союза может быть превращен в защитника права на сецессию. Предположим, лодка с тремя людьми на борту, которую окликает таможенный катер с угрозой открыть огонь, если она не остановится. Двое из этих людей верят, что таможенник выполняет законный долг, и желают подчиниться ему; но третий, безрассудный, властный малый, хватает руль, дает парусу наполниться и пытается проскочить, в то же время во все горло заявляя, что катер не имеет права останавливать его движение. Остальные не смеют сопротивляться ему и не могут убедить его. Итак, какую позицию они займут относительно права таможенника стрелять? Десять против одного, что они присоединятся к своему товарищу, которому недавно противостояли; они будут кричать, что преследователь был неправ, приказывая им остановиться, и не должен наказывать их за неповиновение; короче говоря, они будут превращены инстинктом самосохранения в защитников права на мирную сецессию. Я понимаю, более того, я знаю, что в Южной Каролине остались немногие противники разрыва; но, хотя это богатые люди и занимают хорошее положение, почти наверняка можно сказать, что они не имеют ни атома политического влияния.

Сецессия мирная! Это то, чего больше всего желают в Чарлстоне и, я полагаю, во всех штатах «хлопковой династии». Конечно, когда я был там, партия войны, партия «Меркури», не была в зените, если не в том смысле, что была «подорвана на собственной мине», когда призывала к немедленным военным действиям. Не только губернатор Пикенс и его совет, но и почти все влиятельные граждане были против кровопролития. Они требовали независимости и Форт Самтер, но желали и надеялись получить и то, и другое путем переговоров. Они верили, или пытались верить, что в конце концов администрация прислушается к разуму и предоставит Южной Каролине то, что, как им казалось, нельзя было отказать ей по справедливости. Боевой клич «Меркури», призывающий к поспешности даже ценой поражения, ради объединения Юга, слушался без энтузиазма, за исключением молодых и бездумных.

«Мы никогда не нападем на Форт Самтер, — сказал один джентльмен. — Вы не видите почему? У меня сын в окопах, у моего ближайшего соседа — тоже, у всех в городе есть кто-то. Что ж, мы не позволим нашим мальчикам воевать; мы не можем вынести их потери. Мы не хотим рисковать нашими красивыми, благородными, образованными молодыми людьми против банды ирландцев, немцев, британских дезертиров и нью-йоркских хулиганов, которые не стоят того, чтобы их убивать, и при этом обучены убивать с максимальной выгодой. Мы не можем этого вынести и не будем этого делать».

Это отвращение к тому, чтобы ставить жизни южнокаролинских патрициев против жизней низкородных наемников, было чувством, которое я часто слышал. Это было все равно что ставить гинеи против пенни, причем при ограниченном запасе гиней.

Другие люди, даже противники сецессии, уверяли меня, что война неизбежна, что Форт Самтер будет атакован, что добровольцы жаждут борьбы, что губернатор Пикенс чрезмерно непопулярен из-за своих мирных наклонностей и что его скоро заставят дать сигнал к битве. Пару раз меня серьезно приглашали остаться еще на несколько дней, чтобы стать свидетелем борьбы и победы Южной Каролины. Однако было ясно, что энтузиазм и уверенность людей уже не те, что были раньше. Прошло несколько скучных и дорогостоящих недель с момента принятия постановления о сецессии. Уличные речи, факельные шествия, фейерверки и другие торжества остались в прошлом. Флаги распадались на части, а пальметто вяли, незамеченные никем, кроме приезжих. Люди начали осознавать, что ура недостаточно для успешного проведения великой революции; что работа, за которую они взялись, была тяжелее, а награда за нее — более отдаленной, если не более сомнительной, чем они предполагали. Политические пророки были вынуждены, подобно миллеритам, просить об отсрочке своих предсказаний. Ожидаемый флот хлопковых судов не прибыл из Европы, а ожидаемые двенадцать миллионов иностранного золота не наполнили рухнувшие банки. Ежедневные расходы оценивались в двадцать тысяч долларов; казна быстро пустела; а результатов пока не было. Неудивительно, что при таких обстоятельствах самые восторженные сторонники сецессии не были веселы, а общий облик города был трезвым, если не сказать встревоженным. Однако не следует понимать, что было какое-то видимое недовольство или даже разочарование. «Мы страдаем в наших делах, — сказал мне один бизнесмен; — но вы не услышите никакого ропота». «Мы ожидаем быть бедными, очень бедными, в течение двух или трех лет, — заметила одна леди; — но мы готовы терпеть это ради благородной и процветающей цели». «Наши люди не хотят уступок и никогда не будут соблазнены вернуться в Союз», — был голос каждого частного лица, а также Законодательного собрания. «Я надеюсь, что республиканцы не предложат никакого компромисса, — заметил один достойный человек, который не поддерживал революцию. — Они наверняка увидят, что он отвергнут: это унизит их и разозлит; тогда будет больше опасности войны».

Ненависть к Бьюкенену, смешанная с презрением к нему, я нашел почти повсеместной. Если какой-нибудь северянин когда-нибудь попадет в беду в Южной Каролине из-за своих предполагаемых аболиционистских наклонностей, я советую ему щедро проклясть нашего «Старого государственного функционера», уверяя его, что он тем самым не только избежит дегтя и перьев, но и приобретет популярность. Каролинцы называли тогдашнего президента двуличным и вероломным, едва ли позволяя ему жалкую заслугу быть благонамеренным слабоумным. Почему бы им не считать его лживым? До размещения гарнизона в Форт Самтере он поддерживал проект сецессии так же решительно, как впоследствии перечеркнул его. Думал ли он, что готовит почву, чтобы взорвать республиканцев с их платформы, и прекратил свою работу в испуге, когда обнаружил, что мешки с порохом, которые должны были взорваться, были помещены под фундамент Союза? Человек, который мог бы объяснить мистера Бьюкенена, имел бы больше прав, чем Дэниел Уэбстер, называться «Великим толкователем».

В течение десяти дней моего пребывания Чарлстон был полон удивительных слухов и болезненных ожиданий. Если хлопала дверь, мы переставали говорить и смотрели друг на друга; а если звук повторялся, мы подходили к окну и прислушивались к Форт Самтеру. Каждый странный шум превращался бдительным ухом в грохот пушек или топот солдат. Женщины дрожали от салютов, которые стреляли в честь сецессии других штатов, опасаясь, что борьба началась и дорогой сын или брат в добровольческой форме уже находится под шквалом колумбиад. В один день подкрепление шло к Андерсону, и войска должны были атаковать его до того, как оно прибудет; на следующий день Флорида напала на Форт Пикенс, и Южная Каролина была обязана бросить свою обнаженную грудь на Форт Самтер. Батареи были достаточно сильны, чтобы сделать брешь; а затем, опять же, лучшие авторитеты объявляли их недостаточно сильными. Колумбиада, бросающая стодвадцатифунтовое ядро, достаточное, чтобы расколоть самые прочные амбразуры, была в пути из какого-то неизвестного региона. Пушка Армстронга, способная стрелять на десять миль, прибыла или вот-вот должна была прибыть. Никто не спрашивал, отменил ли губернатор Пикенс закон всемирного тяготения в Южной Каролине, учитывая тот факт, что обычно пушка Армстронга не стреляет на пять миль — и не следует ли в таком случае ожидать, что пушки Форт Самтера также удвоят свою дальность. Майор Андерсон был южанином, который скорее сдастся, чем прольет кровь собратьев-южан. Майор Андерсон был армейским офицером, неспособным по своему профессиональному образованию понять права штатов, злым из-за того, что его обвинили в трусости при отступлении из Форт Моултри, и решившим защищаться до смерти.

Тем временем городские газеты были странно скудны на местные новости о революции — возможно, из страха дать ценную военную информацию врагу в Вашингтоне. Безуспешно я изучал их в поисках подробностей о состоянии батарей, количестве пушек и войск — находя в них мало что, кроме упоминаний парадов, солдатских празднеств, предложений службы от восторженных граждан и других подобных мелких дел. Я думал о посещении островов, но слышал, что за чужаками там пристально следят и что разрешение от властей на вход в форты получить трудно. Удача, или, скорее, неудача, благоприятствовала мне в этом деле.

Проведя шесть дней в Чарлстоне, услышав много необычного, но увидев мало, я отбыл на пароходе «Колумбия» в Нью-Йорк. Главный вход в гавань, или Корабельный канал, как его называют, был забит затонувшими судами, а Средний канал был малоизвестен, поэтому нашим единственным ресурсом для выхода был канал Маффитта, узкая полоса глубокой воды, тесно огибающая остров Салливана. Было полседьмого утра, слегка туманно и очень тихо. Пройдя мимо Форт Самтера, затем Форт Моултри, мы обогнули низкий волнорез и попытались войти в канал. Я слышал полдюжины причин, почему мы сели на мель; но все, что я осмеливаюсь утверждать, это то, что мы действительно сели. Был удар; мы надеялись, что он последний — был еще один; мы снова надеялись — был третий; мы остановились. Колеса вращались и бурлили, поднимая мелкий песок со дна и меняя зеленые воды на желтые; но «Колумбия» оставалась неподвижной под серым утренним небом, вплотную к коричневому, влажному пляжу острова Салливана. Был лишь слабый ветерок и едва заметная рябь моря; но даже эти слабые силы развернули нашу корму достаточно близко к берегу, чтобы завершить нашу беспомощность. Мы лежали бортом к берегу, в центре небольшой бухты или залива, и, следовательно, не могли использовать наши двигатели, не выталкивая нос или корму выше на наклонное дно. «Колумбия» пыталась продвинуться вперед, пыталась дать задний ход, а затем прекратила борьбу, стоя прямо на своем плоском днище без какого-либо движения, кроме случайных слабых толчков. Буксир «Эйд», в полумиле впереди нас, отцепился от судна, которое он выводил, и пришел нам на помощь. По-видимому, он был занят ночью наблюдением за гаванью; ибо на палубе стояла дюжина добровольцев в серых шинелях, а морского вида персонаж с седыми бакенбардами, который, казалось, командовал, был тем самым лейтенантом Костом, который перевел таможенный катер «Эйкен» со службы Соединенных Штатов на службу Южной Каролине. «Эйд» взял нас на буксир, порвал большой новый канат после короткой борьбы, а затем ушел в город, чтобы доложить о нашем состоянии.

Утро было пасмурным, с временами проходящими ливнями и пронизывающе влажной и безрадостной атмосферой. На пляже две роты добровольцев тренировались под дождем, несомненно, нагуливая аппетит к завтраку. Без формы, с брюками, заправленными в сапоги, и кое-где с белым одеялом, закрепленным шалью на плечах, они выглядели, как заметил один из наших пассажиров, как партия вернувшихся калифорнийцев. Их строй был неровным, повороты чрезмерно свободными, их эволюции — простейшими, но неуклюже исполненными. Очевидно, они были недавно сформированы и из сельской местности; ибо чарлстонские роты выглядят щеголевато и хорошо обучены. Полдюжины из них, которые были в карауле ночью, разрядили свои ружья в воздух — ежедневный процесс, ставший необходимым из-за влажной атмосферы гавани в это время года; а затем, когда упражнение закончилось, произошла общая беготня к укрытию соседнего коттеджа, низкого и окруженного верандой на манер острова Салливана. Через полчаса они снова появились праздными отрядами и принялись убивать тяжелое время, глазея на нас, как мы глазели на них. Один индивид, сведущий в морских фразах, оскорбил наше несчастье, вопя: «Корабль, на помощь!» Парень в красной рубашке, который выглядел больше как хулиган из Бауэри, чем как каролинец, окликнул капитана, чтобы узнать, может ли он подняться на борт; после чего он был окружен двадцатью другими, которые, казалось, допрашивали его и сбивали с толку, пока он не счел лучшим незаметно исчезнуть. Я предположил, что он был героем северного происхождения, который решил сбежать, если сможет сделать это безопасно.

Когда мы устали от добровольцев, мы посмотрели на гавань и ее неодушевленное окружение. Корабль из Ливерпуля, небольшой пароход из Саванны и шхуна или две каботажного класса прошли мимо нас к городу в течение дня, показывая, до каких малых размеров внезапно сократилась торговля Чарлстона. На берегу, казалось, не было населения, кроме добровольцев. Остров Салливана — летний курорт, очень любимый чарлстонцами в жаркое время года из-за его прохлады и полезности для здоровья, но, по-видимому, почти необитаемый зимой, несмотря на то, что он может похвастаться деревней под названием Моултривилл. Его сотня коттеджей в основном одного образца: квадратные, низкие, в один этаж и окруженные верандой, часть которой в некоторых случаях закрыта жалюзи, чтобы добавить укрытия. Краска использовалась экономно, если вообще применялась, и редко обновлялась, когда выцветала от непогоды. Любимые цвета, по крайней мере те, которые больше всего бросаются в глаза на расстоянии, — зеленый и желтый. Дворы часто полны песчаных наносов, которые очень ценятся владельцами, для которых важно быть защищенными от высоких приливов и других более постоянных агрессий океана. Весь остров — это лишь лишенный зелени песчаный нанос, очертания которого постоянно меняются под влиянием ветров и вод. Форт Моултри, когда-то близкий к берегу, как мне говорят, теперь находится в ста ярдах от него; в то время как в полумиле отсюда море течет над местом ряда коттеджей, недавно смытых. Позади Форт Моултри, где земля поднимается до своего максимума, появляется непрерывная листва знаменитых пальметто, низкая пальма, странная для северного глаза, но не красивая, если только для тех, кто любит ее за ее ассоциации. По сравнению со своими братьями Востока она короткая, сжатая в очертаниях и лишена волнообразной грации.

Холодный туман и моросящий дождь часто загоняли нас под крышу. Наслаждаясь сигарой в маленькой курительной комнате на прогулочной палубе, я слушал разговор четырех игроков в юкер, двое из них были грузинами, один каролинцем и один прорабовладельческим нью-йоркцем.

«Я бы хотел, чтобы капитан пригласил старого Грили на борт своей лодки в Нью-Йорке, — сказал житель Готэма, — а затем отвез его в Чарлстон. Я бы дал десять тысяч долларов на покрытие расходов; то есть, если бы они могли делать с ним все, что им вздумается».

«Я полагаю, немного больше десяти тысяч долларов потребовалось бы», — ухмыльнулся первый грузин.

«Они бы разрезали его на маленькие кусочки», — продолжал нью-йоркец.

«Они бы сначала мучили его, как кошка мышь», — добавил каролинец.

«Я бы предпочел проделать этот трюк с Бичером или — как его там? — Чивером, — заметил второй грузин. — Это проклятые пасторы натворили всех бед. Кто ходил с этой козырной картой? Ваша, э? Моя раздача».

«Я хочу разбить некоторых из этих чертовых черных республиканцев, — возобновил нью-йоркец. — Я хочу видеть, как Север пострадает. Мне все равно, если Нью-Йорку достанется. У меня собственности на сорок тысяч долларов на улице ——, и я хочу видеть, как трава растет вокруг нее. Черт возьми, если я не могу получить руку в любом случае!»

«Я говорю, мы были бы в трудном положении, если бы форты начали стрелять сейчас», — предположил каролинец. «У майора Андерсона был бы хороший шанс по нам, если бы он захотел причинить нам какой-либо вред».

«К черту майора Андерсона! — ответил нью-йоркец. — Я бы сам застрелил его, если бы был шанс. Я слышал о Бобе Андерсоне, пока меня не стошнило».

Такого рода разговоры можно услышать в любом желаемом количестве на Юге, если пойти среди правильного сорта людей. Давайте примем как должное, не задавая неуместных вопросов, что ничего подобного никогда не произносится ни в какой другой стране, будь то в кабаке или гостиной. Я полагаю, что такие замечания кажутся очень ужасными для дам и других мягкосердечных людей, которые, возможно, никогда не слышали подобного в своей жизни и воображают, когда видят это на бумаге, что это произносится с нахмуренными бровями, сквозь сжатые зубы и из сердца, пылающего страстью. Правда в том, что эти свирепые фразы обычно произносятся протяжным, официальным тоном, как будто говорящий скорее устал от такого рода вещей, не имел в виду ничего особенного и говорил так только из соображений моды. Будет замечено, что самым яростным из этих политиков был нью-йоркец. Я склонен также заявить, что двое грузин были по рождению новоанглийцами. Каролинец был самым умеренным в компании, уделяя внимание главным образом игре и бросая свое единственное замечание о мучении Грили с видом просто гражданского согласия с общим смыслом разговора, как обмен антиаболиционистскими настроениями. «Если вы сыграете этой картой, — казалось, говорил он, — я последую за ней просто как само собой разумеющееся».

Была вторая попытка стащить нас на закате и третья утром, обе безуспешные. Каждый прилив, хотя и без шторма, уносил «Колумбию» немного выше на пляж; а буксиры, пытаясь поодиночке сдвинуть ее, только рвали свои канаты и тратили драгоценное время. К счастью, море оставалось спокойным, так что корабль избежал ударов. В субботу в одиннадцать, через двадцать восемь часов после того, как мы сели на мель, когда всякая надежда сойти без разгрузки была оставлена, мы, пассажиры, были высажены на остров Салливана, чтобы пробираться обратно в Чарлстон. Наш багаж был отправлен на паром на телегах, а мы последовали не спеша пешком. В компании с первым грузином и джентльменом из Бруклина я прогуливался по песчаным холмам, влажным и твердым теперь после недельного дождя, прошел мимо одного или двух пустующих летних домов и остановился у гласиса Форт Моултри. Я не удивлен, что майор Андерсон не считал свои небольшие силы в безопасности внутри этого укрепления. Оно просматривается с соседних песчаных холмов и домов Моултривилла, которые тесно окружают его с сухопутной стороны, в то время как его ров настолько узок, а вал настолько низок, что лестница длиной в двадцать пять футов достала бы от внешней стороны первого до вершины последнего. Огонь снайперов с господствующих высот и две колонны атаки раздавили бы слабый гарнизон. Никакое военное движение не могло быть более естественным, чем отступление в Форт Самтер. Что озадачивает, особенно на месте, и что никто в Чарлстоне не мог мне объяснить, так это тот факт, что этот маневр мог быть выполнен незамеченным жителями Моултривилла, как бы мало их ни было, и сторожевыми катерами, которые патрулировали гавань.

На восточной стороне форта два или три десятка негров были заняты наполнением холщовых мешков песком, которые должны были использоваться для формирования временных амбразур. Один восемнадцатилетний юноша, темный мулат, представлял очень примечательную особенность каштановых волос, лишь слегка вьющихся. Остальные были почти все типа полевых рабочих, коренные черные, с тупыми лицами, короткими и толстыми формами и видом животной удовлетворенности или, по крайней мере, безразличия. Они мало говорили, но много хихикали, выхватывая холщовые мешки друг у друга и иным образом показывая свое неверие в доктрину «только работа, никакой игры». Когда тачки были достаточно наполнены, чтобы удовлетворить их слабый идеал груза, процессия их отправилась вдоль дощатой дамбы, ведущей в форт, соблюдая забавное подобие военной точности и помпы и прокладывая путь сквозь праздношатающихся невоенных белых с видом: «Дорогу, старина Дэн Такер!» Мы взглянули на еще не законченный ров, наполовину полный воды, и пошли к воротам. Ухмыляющийся, прыгающий негр-барабанщик показывал новую пару обуви жующему табак, веселому юноше, который стоял, или, скорее, сидел, в карауле.

«Где ты их достал?» — спросил последний, с восхищением осматривая предметы.

«Получил специальный заказ от капитана на них. Вот как надо делать. Не промокнут, сколько бы ни лил дождь. Хе-хе! Я теперь в порядке».

Здесь он показал зубы до ушей, сделал пируэт и вприпрыжку вбежал в форт.

«Чертов ниггер!» — ухмыльнулся часовой, одобрительно глядя на нас, чтобы увидеть, наслаждаемся ли мы тоже этим инцидентом. Таким образом представленные временному стражу форта, мы сказали ему, что мы с «Колумбии», чему он был рад услышать, желая знать, повреждена ли она, как она села на мель, может ли она сойти и т. д., и т. д. Он был типичным образцом среднего сельского южанина, ленивым, открытым к общению и любящим поговорить.

«У меня нет полномочий впускать вас, — сказал он, когда мы попросили об этом одолжении; — но я позову капрала караула».

«Если можно».

«Капрал караула!»

Появился капрал, который вежливо выслушал нас и пошел за лейтенантом караула. Вскоре вышел белокурый молодой офицер с приятным лицом, несколько ирландским по характеру, подняв указательный палец в военном приветствии.

«Мы хотели бы войти в форт, если это уместно, — сказал я. — Мы просим гостеприимства тем смелее, что мы потерпевшие кораблекрушение».

«Это против правил. Однако я рискну взять на себя ответственность», — был любезный ответ.

Мы вошли внутрь и полчаса бродили без присмотра по неправильной, многоугольной крепости. Одна треть интерьера занята двумя кирпичными казармами, покрытыми ржавой штукатуркой, и другими кирпичными зданиями, еще не законченными, которые я принял за пороховые склады. На стенах, обращенных как к суше, так и к морю, находятся тридцать или тридцать пять железных пушек, все на барбетах, но защищенные со стороны гавани тяжелыми грудами мешков с песком, огороженными либо бочками с песком, либо бревнами пальметто, прочно вбитыми в вал. Четыре восьмидюймовые колумбиады, стреляющие шестидесятичетырехфунтовыми ядрами, были направлены на Форт Самтер. Шесть других тяжелых орудий, Пексана, я полагаю, были обращены к горловине гавани. Остальное вооружение меньшего калибра, варьирующееся, я полагаю, от сорокадвухфунтовых до восемнадцатифунтовых. Только одна пушка лежала на земле без лафета. Место выдержит много ударов; ибо стены почти скрыты покрытым песком гласисом, который поймал бы и заглушил четыре выстрела из пяти, если бы они были произведены с расстояния. Против снарядов, однако, у него нет ресурсов; и одна мортира сделала бы его крайне нездоровым местом для проживания.

«Что это?» — спросил доброволец в серой домотканой форме, который, как и мы, вошел по любезности.

«Это основание старого флагштока, — ответил товарищ. — Капитан Фостер срубил его, прежде чем покинул форт, черт его возьми! Это был чертовски подлый трюк. У меня большое желание отрезать щепку и послать ее Линкольну».

Идея получить кусочек знаменитого флагштока в качестве сувенира пришла мне в голову, и я попытался осуществить ее; но чрезвычайно твердая смолистая сосна бросила вызов моему тонкому карманному ножу.

«Джим, отрежь джентльмену кусочек», — сказал один из добровольцев. Джим вытащил зубочистку длиной в фут и оказал мне услугу, за что я здесь повторяю ему свою благодарность.

Они были красивыми, здоровыми парнями, эти двое, как и большинство их товарищей, с определенным видом откровенного благородства и самоуважения, будучи, вероятно, сыновьями зажиточных плантаторов. Было бы большой ошибкой полагать, что добровольцы в какой-либо степени набираются из «белой рвани». Движение сецессии, как и все политические действия штата во все времена, независимо от «крекеров», не просит у них ни помощи, ни совета и, короче говоря, полностью игнорирует их.

«Я был здесь, когда стреляли по «Звезде Запада», — сказал нам лейтенант. — У нас был порох только на два часа. Андерсон мог бы выбить нас за короткое время, если бы захотел».

«Как быстро можно стрелять из этих тяжелых пушек?»

«Около десяти раз в час».

«Как вы думаете, защитят ли укрепления гарнизон от бомбардировки?»

«Я думаю, частоколы из пальметто справятся. Я не знаю насчет той огромной кучи бочек, однако. Если снаряд попадет в массу сверху, я боюсь, она рухнет, мешки и бочки вместе, похоронив пушку и, возможно, артиллеристов».

«Что, если Самтер откроет огонь сейчас?» — предположил я.

«Мы были бы здесь, чтобы помочь», — ответил грузин.

«Мы были бы здесь, чтобы убежать», — поправил мой товарищ из Бруклина.

«Ну, я полагаю, мы были бы малополезны и могли бы так же хорошо убраться», — было трезвым вторым мнением грузина.

Удовлетворив наше любопытство, мы поблагодарили лейтенанта и покинули Форт Моултри. История нашего визита в него вызвала много удивления, когда мы пересказали ее в городе. Члены Законодательного собрания и другие влиятельные люди желали этой привилегии, но не обращались за ней, ожидая отказа.

Прогулка по извилистой улице, окаймленной разбросанными коттеджами, огороженными коричневыми дощатыми заборами или перилами, и проложенной конной железной дорогой, построенной для отеля «Моултри Хаус», привела нас к паромному причалу, где мы нашли наш багаж, сложенный вместе, а наших попутчиков, бродящих в состоянии скучающего ожидания. Остров Салливана зимой — хорошее место для экономного человека, поскольку он не представляет видимых возможностей тратить деньги. Там были дома для подкрепления сил, как мы могли видеть по их вывескам; но если они и вели дела, то за закрытыми дверями и забаррикадированными ставнями. После того как мы заплатили газетчику пять центов за «Меркури» и еще пять за «Курьер», мы исчерпали свои возможности в плане расточительства. В полвторого прибыл паром с несколькими пассажирами, в основном добровольцами, и палубным грузом военных припасов, среди которых я заметил бостонские сухари и несколько дюжин новых ранцев. Затем с другой стороны пришел «чертов ниггер», то есть барабанщик в новых ботинках, выбивающий дробь на своей овечьей шкуре во главе около пятидесяти человек Вашингтонской артиллерии, которые возвращались в город из Форта Моултри. Это были красивые молодые ребята, в основном выше среднего роста северян, с одухотворенными и часто аристократическими лицами, но несколько более беззаботные по выражению, чем мы привыкли видеть в Новой Англии. Они сошли по сходням, взяли оружие на караул, поднялись на прогулочную палубу, взяли оружие к ноге, опустили его на землю и разомкнули строй. Учения показались мне средними, что может быть связано с тем, что рота недавно увеличилась до двухсот членов, таким образом разбавив старую организацию большим количеством новых рекрутов. Военная служба на Юге — это патрицианское упражнение, очень любимое людьми «хорошей семьи», особенно в это время, когда оно означает реальную опасность и славу.

Наши раджпуты вошли на лодку, и нам, низшей касте, было позволено последовать за ними. В два часа мы плыли по желтым водам гавани. Добровольцы, как и все остальные в Чарлстоне, обсуждали сецессию и Форт Самтер, рассматривая первое как свершившийся факт, а второе как факт того сорта, который называют упрямым. Они говорили также об униформе, снаряжении, меткости стрельбы, напитках, сигарах и других военных делах. Время от времени неуклюже сложенное одеяло снималось с плеч, которые оно позорило, перескладывалось, аккуратно упаковывалось в чехол из индийской резины и снова пристегивалось на место, причем двое или трое обычно помогали в этой операции. Вскоре началась стрельба по мишеням с верхней палубы. Любимой мишенью был конический плавучий буй, красный на залитой солнцем поверхности гавани, примерно в четырехстах ярдах. С треском и хриплым свистом пули Минье летели к нему, разбрызгивая воду там, где они впервые ударялись, а затем делая два или три огромных прыжка, прежде чем утонуть. Ополченец из Нью-Йорка, который был одним из моих попутчиков, сказал мне, что он «никогда не видел такой хорошей стрельбы». Мне показалось, что каждая шестая пуля либо попадала в буй, либо касалась воды всего в нескольких ярдах перед ним, в то время как не более одной из дюжины уходила в сторону.

«Она хороша на тысячу ярдов», — сказал доброволец, гордо похлопывая по своей блестящей новой винтовке.

Любимым предметом спора, казалось, было то, следует ли атаковать Форт Самтер немедленно или нет. Лейтенант, стоявший рядом со мной, долго и серьезно говорил об этом с другом-гражданским, в конце концов взорвавшись громким тоном:

«Да помилуй Бог, Джим! Ты хочешь, чтобы это место мирно перешло в руки Линкольна?»

«Нет, Фред, не хочу. Но я говорю тебе, Фред, когда этот форт будет атакован, это будет самый кровавый день — самый кровавый день! — самый кровавый...!!»

И здесь, не в силах выразить себя словами, Джим дико замахал руками, от возбуждения пережевал свой табак, сплюнул во все стороны и ушел, качая головой, как мне показалось, в настоящей скорби духа.

Мы прошли вблизи форта Пинкни, и наши добровольцы обменялись приветственными криками с гарнизоном. Это небольшое круглое двухэтажное укрепление желтого цвета, стоящее на краю зеленого болота, известного как остров Шутс-Фолли. Зачем оно было там возведено, никто не знает: оно слишком близко к городу, чтобы защищать его, и слишком далеко от гавани, чтобы контролировать ее. Возможно, оно должно было помешать подкреплениям для Андерсона подойти по реке Эшли, подобно тому как орудия на Бэттери, как предполагалось, должны были удержать их от спуска по реке Купер.

На паромном причале трое пьяных добровольцев — первых, кого я видел в таком состоянии, — задели меня. Ближайший из них, статный молодой человек ростом шесть футов два дюйма, полуобернулся, чтобы уставиться на меня с...

«Как дела, кэп? Будь я проклят! Ха-ха, о!» — и, пошатываясь, двинулся дальше, переполненный хмельным добродушием.

У меня оставалось еще четыре дня в Чарлстоне, ожидая от прилива к приливу возможности отплыть в Нью-Йорк и прислушиваясь каждый час к пушкам форта Самтер. Воскресенье было днем всеобщего волнения: распространился слух, что флоридцы атаковали форт Пикенс, и чарлстонцы, соответственно, сочли делом чести сразиться со своим собственным драконом. Группы серьезных людей весь день и до позднего вечера беседовали под портиком и в подвальных помещениях отеля, а также собирались на углах улиц и прогуливались по Бэттери. «Мы должны действовать». «Мы не можем медлить». «Мы не должны подчиняться». Таковы были фразы, которые звучали чаще и громче всего.

Когда после чая я отдыхал в вестибюле читального зала, один эксцентричный гражданин из Арканзаса разнообразил досуг присутствующих. Невысокий, худой мужчина типа «крекера», смуглый, длиннобородый и неопрятный, он был одет в поношенный гражданский костюм, за исключением старого синего мундира, на котором виднелись тусклые остатки военной отделки. Подойдя к джентльмену, сидевшему рядом со мной, он тупо уставился на него из-под широкополой шляпы, безмолвно требуя уступить место, но с такой красноречивой шаткостью, что слова были излишни. Почтенный господин, к которому обратились и который не горел желанием принимать незнакомца к себе на колени, встал и отошел с тем видом, будто ничего не заметил, — обычная манера смущенных людей, желающих скрыть свое беспокойство. На освободившееся место рухнул незнакомец, вытянув ноги, откинув голову назад к стене и полузакрыв глаза с пьяной ухмылкой самодовольства. В течение нескольких мгновений мучительного ожидания мир замер. Затем из этих обожженных виски и пропитанных табаком губ вырвался протяжный, пронзительный вопль: «Йи-и-п!»

Это было его вступление; оно требовало внимания компании, и, хотя он его не получил, он продолжил:

«Я человек из Арканзаса, я. Я крупный плантатор са-харного тростника, я. Все в порядке! Валяй! У меня пятьдесят негров, я. Йи-и-п!»

Он поднял обе ноги и с силой грохнул ими об пол, ожидая ответа. Он обращался ко всем, но никто не ответил, и он продолжил:

«Я за прямую, немедленную сецессию, я. Я за то, чтобы «поддержать курс Южной Каролины», я. Я готов сражаться за Южную Каролину. Я На-по-ле-он Бонапарт. Все в порядке! Валяй! Йи-и-п! Ребята меня здесь не знают. Я человек из Арканзаса, я. Южная Каролина не убьет человека из Арканзаса. Я сторонник немедленной сецессии. Ура Южной Каролине! Все в порядке! Йи-и-п!»

В его «я» звучал затяжной, ласкающий акцент, который говорил о том, как дорога ему была его индивидуальность, пьяному или трезвому. Он ни на кого не смотрел; шляпа была надвинута на глаза; руки глубоко в карманах; ноги совершали все необходимые жесты. Я шагнул перед ним, чтобы лучше рассмотреть его лицо, и это действие привлекло его внимание. Он оглядел мою серую накидку «Инвернесс» и одобрительно кивнул мне с усмешкой.

«Как дела, малый? Мне нравится это одеяло, я».

Несмотря на добрую волю и доблесть этого благородного незнакомца, форт Самтер по-прежнему оставался для нас сложным вопросом. В стране, которая восемьдесят лет не видела выстрелов всерьез, неудивительно, что существует немалое невежество в военных делах и что разрабатываются второсортные планы взятия первоклассного укрепления. Пока я был в Чарлстоне, самым популярным предложением было непрерывно бомбардировать форт в течение двух суток, тем самым деморализуя гарнизон лишением сна и заставив его сдаться при первой же попытке штурма. Другой план, не пользовавшийся всеобщей поддержкой, состоял в том, чтобы выкурить Андерсона с помощью плота, покрытого горящими смесями химического и зловонного характера. Еще один, пожалуй, с еще меньшим числом сторонников, заключался в том, чтобы наступать со всех сторон на таком огромном количестве гребных лодок, что форт не смог бы потопить их все, после чего выжившие должны были высадиться на причал и предпринять дальнейшие меры, которые сочтут целесообразными. Добровольцы из сельской местности всегда прибывали полные веры и вызова. «Мы хотим взглянуть на этот форт Самтер», — говорили они своим городским друзьям. — «Мы собираемся взять его. Если мы не водрузим на нем пальметто, значит, такого дерева, как пальметто, не существует». Они отправлялись вниз по гавани на паромах к острову Моррис или Салливан. Доставали подзорную трубу, и один за другим всматривались в объект своей вражды. Некоторые вообще не могли его разглядеть, путались в приборе и возвращались к обычному зрению. Другие, более удачливые или лучше сведущие в телескопических наблюдениях, видели крепость и, возможно, начинали ругаться при виде очевидной массивности стен и размеров колумбиад.

«Боже мой, что за пушка!» — воскликнул один человек. — «Видишь эту пушку? Какая чудовищная вещь! Будь я проклят, если когда-нибудь суну голову перед ней!»

Трудности штурма признавались весьма значительными, учитывая плохую почву, высоту валов и обильные запасы мушкетов и гранат в гарнизоне. Что касается проломов, никто, казалось, не знал, можно ли их сделать или нет. Осадные батареи были ни тяжелыми, ни близкими, их нельзя было приблизить, как это обычно делается при правильных осадах, и они не имели никаких преимуществ перед обороной, кроме количества артиллеристов, в то время как по позиции и калибру они уступали. Разрушить стену высотой почти сорок футов и толщиной четырнадцать футов с расстояния более полумили казалось трудной задачей, даже если бы не было сопротивления. Обнаружилось также, что сторона укрепления, обращенная к форту Джонстон, — его единственное слабое место, — была укреплена до состояния пуленепробиваемости с помощью внутренней кладки, сооруженной из камней причала. К тому же никто не хотел разрушать форт Самтер, поскольку это влекло за собой либо труд по его восстановлению, либо необходимость остаться без него как средства защиты гавани. Наконец, предположим, что его атакуют, но не возьмут? Поистине, мы, несведущие в военном искусстве люди, были крайне озадачены, обдумывая все это дело, и иногда сомневались, не были ли наши начальники озадачены почти так же, как мы сами.