«Atlantic Monthly, сентябрь 1866 года»

При этом старик вошёл в дом, чтобы поставить лучшее угощение перед мужем Нэнси, который выглядел как скорбящий, стоя там под деревьями, с горькими воспоминаниями о прошлом, подавляющими всякую другую мысль и чувство настоящего.

Потому что ему казалось, что он не сможет спать под крышей старого Элкинса в ту ночь, он остался там и спал там — в комнате, где протекала его лихорадка, — в комнате, где умерла Нэнси.

Потому что эта история последних месяцев её жизни была для него как полынь и желчь, он не отказался от неё, но прошёл через неё с родственниками жены и помог им набросить приличный покров, по обычаю скорбящих, на то, что было.

Пытался ли он обмануть себя и других в убеждении, что он скорбящий человек? Он лишь принимал разнообразные унижения смерти; ибо они не все относятся к сдающейся жизни. Он совсем не думал о своей потере из-за неё, ни о своей выгоде от неё. Он думал, стоя над могилой пятнадцатилетней давности, как высоко Позор и Страдание насыпали курган. Он так горько думал о прошлом, что без всякого желания наконец поднялся и встретил будущее.

Когда он поехал в Чарлстон — ибо человеку в отпуске нельзя было терять времени — и увидел свою Джанет в доме полковника (мисс Эймс забрала Джанет к себе после той смерти и похорон), когда он увидел, какой прекрасный и красивый росток девичества расцветает на бедной заброшенной ветви, он сказал своему помощнику: «Вы оставите этого ребёнка у себя, пока не закончится война? Я боюсь прикасаться к ней или вмешиваться в её судьбу. Мне было так легко испортить, так трудно исправить».

Мисс Эймс оставила ребёнка; война закончилась. Хирург тогда, как и другие люди, вернулся домой; его полки были расформированы, и теперь один долг, перед человечеством и веками, хорошо исполненный, требовал другого, менее заметного, но столь же неотложного. Была Джанет и мать Джанет — та, что поднялась, не из могилы, конечно, но из самой гущи опасностей, чтобы священно оберегать и направлять ребёнка.

По пути к ним он задал себе вопрос: «Сколько раз человек должен родиться, прежде чем станет пригоден для жизни?»

Он не ответил на этот вопрос; не могу и я.

Он сообщил своему помощнику о решении суда относительно довода о «несовместимости», и она сказала, что справедливость приговора не может быть успешно оспорена ни одним адвокатом на земле; но читатель может улыбнуться и сказать, что при данных обстоятельствах было нетрудно прийти к такому решению.

Мы не будем спорить об этом. У меня была только история, чтобы рассказать, и я её рассказал.

О ПЕРЕВОДЕ «БОЖЕСТВЕННОЙ КОМЕДИИ».

ТРЕТИЙ СОНЕТ.

I lift mine eyes, and all the windows blaze

With forms of Saints and holy men who died,

Here martyred and hereafter glorified;

And the great Rose upon its leaves displays

Christ's Triumph, and the angelic roundelays,

With splendor upon splendor multiplied;

And Beatrice, again at Dante's side,

No more rebukes, but smiles her words of praise.

And then the organ sounds, and unseen choirs

Sing the old Latin hymns of peace and love

And benedictions of the Holy Ghost;

And the melodious bells among the spires

O'er all the house-tops and through heaven above

Proclaim the elevation of the Host!

ЖЕНСКИЙ ТРУД В СРЕДНИЕ ВЕКА.

"King Arthur's sword, Excalibur,

Wrought by the lonely maiden of the Lake.

Nine years she wrought it, sitting in the deeps

Upon the hidden bases of the hills."

Сердце сэра Бедивера дрогнуло дважды, прежде чем он смог исполнить предсмертные повеления короля Артура и выбросить столь драгоценную реликвию. Усердие одинокой девы было повторено многими её смертными сёстрами, сидящими, правда, не «на скрытых основаниях холмов», а во всех разнообразных человеческих жилищах, построенных над ними со времён короля Артура.

Богатство, красота и мастерство, проявленные в рукоделии Средневековья, демонстрируют совершенство, которого достигло искусство; в то время как церковные описи, завещания и костюмы, представленные в миниатюрах иллюминированных рукописей и в других местах, поражают нас как количеством, так и качеством этой сферы женского труда. Хотя царские одежды и тяжёлые церковные облачения иногда создавались монахами, всё же большая часть результата должна быть приписана женскому вкусу и мастерству, поскольку профессиональными руками были руки монахинь и их учениц в монастырях. Жизнь женщины в те дни была чрезвычайно однообразной. Для массы людей почти не существовало никаких средств передвижения, болотистое состояние земли в Англии и на континенте позволяло прокладывать мало дорог, за исключением тех, по которым передвигались вьючные лошади. Дамы знатного происхождения, желавшие путешествовать, передвигались на носилках, которые несли на плечах мужчины, и до XIV и XV веков появляется мало изображений карет. Такое средство передвижения изображено на иллюстрации к «Роману о Розе», где Венера, облачённая в модный костюм XV века, сидит в «chare», по вежливости колеснице, а на деле неуклюжей крытой повозке без рессор. Шесть голубей сидят на дышле и прикреплены средневековой упряжью. Богиня, конечно, обладала сверхчеловеческими силами для управления этим необычайным экипажем, но для простых смертных это, должно быть, был медленный экипаж и ужасно неудобное средство передвижения, даже когда лошади заменяли голубей. Ордонанс Филиппа Красивого в 1294 году запрещает использование колёсных экипажей жёнами горожан как слишком большую роскошь. Поскольку дата кареты, которой управляет Венера, на двести лет позже, трудно представить, какой стиль экипажа принадлежал тем дамам, над которыми тиранствовал Филипп Красивый.

При столь малых средствах передвижения наши сёстры Средневековья были вынужденно домоседками; неудивительно, что они преуспели в рукоделии. Для женщин хоть сколько-нибудь образованных это была почти единственная осязаемая форма творческого искусства, которой они могли владеть, и любовь к прекрасному, заложенная в их душах, должна была найти какое-то выражение. Великая книга узоров природы, наполненная изящными формами, в вечно разнообразном расположении и освещённая нежными оттенками или великолепными красками, подсказывала красоту, которую они стремились изобразить. Будь то религиозное рвение, человеческая привязанность или вкус к одежде, игла была инструментом для достижения их цели. Монограмма имени благословенной Марии, переплетённая с чистыми белыми лилиями на глубоком синем фоне, была разработана и вышита со святым благоговением и возложена на алтарь часовни Богоматери дрожащей рукой той, чьи печали нашли там утешение, или другой в знак благодарности за радости, которые были усилены убеждением в небесном сочувствии. Вымпел рыцаря — шёлковая лента, прикреплённая к верху копья, — нёс его герб или эмблематический намёк на какое-то событие в его карьере, вышитый, как полагали, рукой его дамы сердца. Ещё более священным даром был шарф, носимый через плечо, незаменимый атрибут полностью экипированного рыцаря. Эмоции человеческой души посылают электрический ток сквозь века, и женщины, которые в течение четырёх лет войны трудились, чтобы помочь нашим солдатам в великой борьбе девятнадцатого века, чувствовали, как их сердца бьются в унисон с сердцами тех, кто со слезами и молитвами дарил вымпел и шарф рыцарственному и любимому герою семьсот лет назад.

Не только снаряжение воинов украшалось рукоделием, но и дамы должны были находить широкое поле для усердия и вкуса в своих собственных туалетах. Англосаксонские женщины ещё в VIII веке преуспевали в рукоделии, хотя, судя по изображениям, дошедшим до нас, их одежда была гораздо менее украшена, чем у джентльменов. В течение VIII, IX и X веков в моде было мало изменений. Пурпурное платье или мантия с длинными жёлтыми рукавами и покрывало, обёрнутое вокруг головы и шеи, часто появляются, края длинного платья и рукавов слегка украшены иглой. Как дамы укладывали волосы в те дни, решить труднее, так как покрывало скрывает их. Щипцы для завивки и плетения волос, а также золотые сетки для волос упоминаются в саксонских писаниях и дают нам основания полагать, что локоны прекрасных дев не были заброшены. В XI веке вышивка на длинных платьях становится более сложной, и появляются другие изменения в моде.

Судя по сообщению старинной испанской баллады, искусство рукоделия и вкус к одежде должны были достичь большого совершенства в этой стране, в то время как наши англосаксонские сёстры носили свои простые длинные платья. Прекрасная Сибилла описывается как сменившая свой наряд семь раз за один вечер, по прибытии того успешного и победоносного рыцаря, принца Болдуина. Сначала она ослепляет его в синем и серебряном, с богатым тюрбаном; затем появляется в пурпурном атласе, отороченном и завязанном золотом, с белыми перьями в волосах; затем в зелёном шёлке и изумрудах; вскоре в бледно-соломенном цвете, с пучком цветов; затем в розовом и серебряном, с разнообразными перьями, белыми, гвоздичными и синими; затем в коричневом, с великолепным полумесяцем. Когда удачливый принц созерцает каждое превращение, он сбит с толку (как он и может быть), выбирая, какой наряд ей больше к лицу; но когда

"Lastly in white she comes, and loosely

Down in ringlets floats her hair,

'O,' exclaimed the Prince, 'what beauty!

Ne'er was princess half so fair.'"

Простота и естественная грация в конце концов одержали верх, как это обычно бывает с людьми истинного вкуса. «Женщина хороша только для собственного удовлетворения», — говорит этот тонкий наблюдатель человеческой природы, Джейн Остин. «Мужчина только знает мужскую нечувствительность к новому платью». Мы надеемся, однако, что портнихи и прислужницы прекрасной Сибиллы, которые потратили так много времени и изобретательности, были щедро вознаграждены принцем, поскольку они должны были быть самыми искусными рукодельницами и служанками, чтобы подготовить свою юную леди в стольких костюмах и в такой быстрой последовательности.

Очень странная мода появляется в XIII и XIV веках — вышивать геральдические знаки на длинных платьях дам знатного происхождения. В одной из миниатюр знаменитой псалтыри, выполненной для сэра Джеффри Лоттерелла, который умер в 1345 году, этот дворянин изображён вооружённым со всех сторон, принимающим от дам своей семьи свой турнирный шлем, щит и павон. Его герб повторяется на каждой части его собственной одежды и вышит на одежде его жены, которая носит также герб своей собственной семьи.

Мария де Эно, жена первого герцога Бурбонского, 1354 год, появляется в корсаже и шлейфе из горностая, с очень свирепым львом, вышитым дважды на её длинном платье. Её драгоценности великолепны. Анна, дофина Овернская, жена Людовика, второго герцога Бурбонского, вышедшая замуж в 1371 году, демонстрирует геральдического дельфина очень зловещего вида на одной стороне своего корсажа и на подоле своего длинного платья, которое, разделённое по центру, кажется, состоит из двух разных тканей, та, что напротив дельфина, усыпана геральдическими лилиями. Её диадема из драгоценных камней очень элегантна и носится прямо над бровью, в то время как волосы заплетены близко к лицу. Сопровождающая дама не носит ни шлейфа, ни драгоценностей, но её платье также сформировано из другого материала, разделённого, как у дофины. Шесть маленьких попугаев изображены на правой стороне, один на рукаве, два на корсаже и три на подоле. Мода вышивать гербы на женских платьях должна была дать рукодельницам массу работы. Она вымерла в XV веке.

В феодальные времена было принято, чтобы рыцарские семьи отправляли своих дочерей в замки своих сюзеренов, чтобы их обучали ткать и вышивать. Юные леди по возвращении домой обучали наиболее способных из своих служанок этим искусствам. Дамы знатного происхождения во всех странах гордились количеством этих прислужниц и имели обыкновение проводить утро в окружении своих работниц, распевая «chansons à toile», как назывались баллады, сочинённые для этих часов.

Этьен Жодель, французский поэт, 1573 год, обратился к прекрасной даме, чьи искусные пальцы работали иглой, словами, переведёнными так:—

"I saw thee weave a web with care,

Where at thy touch fresh roses grew,

And marvelled they were formed so fair,

And that thy heart such nature knew.

Alas! how idle my surprise,

Since naught so plain can be:

Thy cheek their richest hue supplies,

And in thy breath their perfume lies;

Their grace and beauty all are drawn from thee."

Если у рукоделия была своя поэзия, у него были и свои расчёты. Старые бухгалтерские книги содержат много записей о крупных платежах за рабочие материалы, используемые трудолюбивыми королевами и неутомимыми дамами знатного происхождения. Хорошие источники утверждают, что до VI века все шёлковые материалы привозились в Европу серами, предками древних бухарцев, откуда и произошло название «Серика». В 551 году шелкопряды были завезены двумя монахами в Константинополь, но греки монополизировали производство до 1130 года, когда Рожер, король Сицилии, вернувшись из крестового похода, собрал несколько греческих производителей и поселил их в Палермо, откуда торговля распространилась по всей Италии.

В XIII веке Брюгге был великим рынком шёлка. Ткани, известные тогда, были бархат, атлас (называемый самит) и тафта — все они были прошиты золотой или серебряной нитью. Расходы на рабочие материалы были поэтому очень велики, и королевские особы снисходили до руководства школами шитья.

Эдита, супруга Эдуарда Исповедника, была высокообразованной леди, которая иногда перехватывала учителя Вестминстерской школы и его учеников во время их прогулок, расспрашивая их на латыни. Она также была искусна во всех женских работах, вышивая одежды своего королевского мужа собственными руками.

Из всех красавиц, однако, которые работали на службе короля со времён изготовления Экскалибура, пусть имя Матильды Фландрской, жены Вильгельма Завоевателя, стоит во главе списка, вопреки сомнениям историков. Матильда, родившаяся около 1031 года, была тщательно образована. Она обладала красотой, знаниями, трудолюбием; и гобелен из Байё, связанный с её именем, существует до сих пор, памятник её достижений в искусстве рукоделия. Это, как все знают, иллюстрированная хроника завоевания Англии — дань жены славе её мужа.

Как образец древнего шитья и женского трудолюбия, эта работа чрезвычайно любопытна. Гобелен имеет двести двадцать два фута в длину и двадцать в ширину. Он выполнен разноцветной шерстью на белой ткани, ныне коричневой от времени. Попытки изобразить человеческую фигуру очень грубы, и она дана лишь в контурах. Матильда, очевидно, имела в своём распоряжении очень мало цветов, так как лошади изображены любого оттенка — синего, зелёного или жёлтого; введённые арабесковые узоры богаты и разнообразны.

Во время Французской революции этот гобелен был потребован повстанцами, чтобы накрыть свои пушки; но священнику удалось скрыть его, пока буря не прошла. Бонапарт знал его ценность. Он приказал привезти его в Париж и выставить на обозрение, после чего вернул драгоценную реликвию в Байё.

У нас есть много записей о королевских особах, которые практиковали и покровительствовали рукоделию. Анна Бретонская, первая жена Людовика XII Французского, приказала обучить триста девушек, дочерей знати, этому искусству под её личным руководством. Её дочь Клод следовала тому же похвальному плану. Жанна д'Альбре, королева Наварры и мать Генриха IV Французского, женщина энергичного ума, была также искусна в рукоделии и создала набор гобеленов под названием «Открытая тюрьма», имея в виду, что она разорвала узы Папы.

Практика обучения рукоделию долго продолжалась при французском дворе, и именно там Мария Шотландская изучила искусство, в котором так преуспела. Будучи брошенной в тюрьму, она коротала время и успокаивала раскаявшиеся тревоги своего ума в компании своей иглы. Образцы её работы, существующие до сих пор, — это в основном украшения для кроватей, гобелены и покрывала, состоящие из тёмного атласа, на который перенесены отдельно вышитые цветы.

Романы и рыцарские лэ содержат много описаний декоративного рукоделия тех ранних дней. В одной из старинных баллад рыцарь, описав прекрасную деву, которую он спас и привёз в свой замок, добавляет, что она «умела шить и отмечать всякого рода шёлковые работы», и, несомненно, он заставлял её чинить многие свои мантии и шарфы, изношенные и порванные временем и турнирами.

Прекрасная Элейн покрыла щит сэра Ланселота чехлом из шёлка, на котором её прекрасными руками были вышиты узоры, и добавила от себя,

"A border fantasy of branch and flower,

And yellow-throated nestling in the nest."

Когда он отправился на турнир, она дала ему красный рукав, «вышитый крупным жемчугом», который он привязал к своему шлему. Записано, что на турнире при дворе Бургундии в 1445 году один из рыцарей получил от своей дамы рукав нежного голубиного цвета, который он прикрепил к своей левой руке. Эти рукава были сделаны из другого материала, чем платье, и обычно из более богатой ткани, тщательно украшенной; поэтому они считались достаточно ценными, чтобы составлять отдельное наследство в завещаниях тех веков. Маддалена Дони на своём портрете, написанном Рафаэлем, который висит в Палаццо Питти во Флоренции, носит пару этих богатых, тяжёлых рукавов, слегка закреплённых на плече и надетых поверх более короткого рукава, принадлежащего её платью. Таким образом, мы видим, как дама могла в нужный момент освободить свой рукав и отдать его удачливому рыцарю.

Искусство украшения льна практиковалось с самых ранних времён. Нити вытягивались и формировались иглой, или концы ткани распускались и сплетались в геометрические узоры. Любопытные погребальные одежды святого Катберта, как описано очевидцем его эксгумации в XII веке, были украшены прорезной работой, которая использовалась в основном для церковных целей и рассматривалась в Англии до роспуска монастырей как церковный секрет. Ажурная вышивка, которая шла под общим названием прорезной работы, является истоком кружева.

История кружева, написанная миссис Бьюри Паллисер, недавно опубликованная в Лондоне, достойна изысканной ткани, о которой она повествует. Автор вплела ценные факты, исторические ассоциации и любопытные анекдоты в ткань своего повествования с усердием и мастерством, соперничающими с работой её средневековых сестёр. Иллюстрации этого прекрасного тома взяты из редких образцов древнего и современного кружева, выполненных настолько совершенно, что они обманывают глаз и почти осязание.

Италия и Фландрия оспаривают изобретение кружева, сделанного иглой. Итальянцы, вероятно, переняли искусство рукоделия от греков, которые нашли убежище в Италии во время смут Нижней Империи. Его происхождение, несомненно, было византийским, так как места, которые находились в постоянном общении с Греческой Империей, были городами, где кружево иглой начали делать раньше всего. Традиции Нижних Земель также приписывают его восточному происхождению, приписывая введение кружевоплетения крестоносцам по их возвращении из Святой Земли. Современный писатель Фрэнсис Норт утверждает, что итальянцы научились вышивке у сарацинов, как испанцы научились тому же искусству у мавров, и в доказательство своей теории утверждает, что слово «вышивать» происходит от арабского и не принадлежит ни одному европейскому языку. По мнению некоторых авторитетов, английское слово «lace» происходит от латинского слова «licina», означающего подол или бахрому одежды; другие предполагают, что оно происходит от слова «laces», которое появляется в англо-нормандских статутах, означающего тесьму, которая использовалась для соединения различных частей одежды. В Англии самое раннее кружево называлось «passament», из-за того, что нити проходили друг через друга при его формировании; и только в правление Ричарда III слово «lace» появляется в королевских счетах. Французский термин «dentelle» также современного происхождения и не использовался до тех пор, пока мода не заставила делать «passament» с зубчатым краем, когда появляется обозначение «passament dentelé».

Но каково бы ни было происхождение названия, кружевоплетение и вышивка занимали много пальцев, изнашивали много глаз и даже создавали революции. В Англии до времён Генриха VIII рубашки, носовые платки, простыни и наволочки вышивались шёлком разных цветов, пока мода не уступила место прорезной работе и кружеву. Италия производила кружевные ткани в начале XV века; и флорентийский поэт Фиренцуола, который процветал около 1520 года, сочинил элегию на воротник из рельефного кружева, сделанного рукой его возлюбленной. Портреты венецианских дам, датированные 1500 годом, обнаруживают белую кружевную отделку; но в тот период кружево, по общему признанию, делалось только монахинями для службы Церкви, и термин «монашеская работа» был обозначением кружева во многих местах до самого недавнего времени. Венеция славилась кружевом иглой, Генуя — кружевом на коклюшках. Английские парламентские записи содержат статуты на предмет венецианских кружев; на коронации Ричарда III появляются бахрома из Венеции и мантийные кружева из золотого и белого шёлка.

"To know the age and pedigrees

Of points of Flanders and Venise,"

во многом зависит от древних книг узоров, существующих до сих пор. Пергаментные узоры, нарисованные и наколотые для кружева на коклюшках, датированные 1577 годом, были недавно найдены покрывающими старые юридические книги в Альбизоле, городе близ Савоны, который был местом, знаменитым своими кружевами, как мы заключаем из того факта, что долгое время у дочерей дворян было обычаем выбирать эти кружева для своих свадебных шалей и вуалей. Существует красивая традиция в Венеции, передаваемая среди жителей Лагун, которая гласит, что моряк принёс своей невесте ветку нежного коралла, известного как «кружево русалок». Девушка, работница по кружеву иглой, привлечённая грацией коралла, имитировала его своей иглой и после долгих трудов произвела изысканную ткань, которая, как венецианское кружево, вскоре стала модной во всей Европе. Кружевоплетение в Италии составляло занятие многих женщин высших классов, которые хотели увеличить свои доходы. Каждая дама имела ряд работниц, которым она поставляла узоры, наколотые ею самой, оплачивая своих работниц в конце каждой недели, каждый день отмечался на бирке.

В монастыре Джезу Бамбино в Риме были найдены любопытные образцы старой испанской монастырской работы — пергаментные узоры с кружевом в процессе работы. Они принадлежали испанским монахиням, которые давно обучали искусству кружевоплетения послушниц. Как и всё кружево иглой, это, по-видимому, выполняется отдельными частями, выдаваемыми монахинями, а затем соединяемыми искусной рукой. Мы видим узор, начерченный, работу частично законченную и саму нить, оставленную, как когда «сестра Феличе Виттория» отложила свою работу столетия назад. Миссис Паллисер получила из Рима фотографии этих ценных реликвий, гравюры с которых она вставила в свою историю кружева. Алоэ-нить тогда использовалась для кружевоплетения, как сейчас во Флоренции для шитья соломенной тесьмы. Испанское кружево было столь же знаменито, как кружево Фландрии или Италии. Некоторые традиции утверждают, что Испания научила этому искусству Фландрию. У Испании не было причин импортировать кружева: они широко производились дома и были менее известны, чем производство других стран, потому что очень мало экспортировалось. Бесчисленные изображения Мадонны и святых покровителей, одеваемые и раздеваемые ежедневно, вместе с альбами священников и украшениями алтарей, вызывали огромное потребление для церковных нужд. Нитяное кружево производилось в Испании в 1492 году, и в соборе Гранады находится кружевная альба, подаренная церкви Фердинандом и Изабеллой — одна из немногих реликвий церковного величия, сохранившихся в стране. Кардинал Уайзмен в письме к миссис Паллисер заявляет, что он сам служил в этом облачении, которое оценивалось в десять тысяч крон. Тонкое церковное кружево Испании было мало известно в Европе до революции 1830 года, когда великолепные образцы были внезапно выброшены на рынок — не просто тяжёлое кружево, известное как испанское, но куски самого изысканного описания, которые могли быть сделаны, говорит миссис Паллисер, только теми, чьё время не было деньгами.

Среди саксонских гор Гарц расположен старинный город Аннабург, а под липой на его древнем кладбище стоит простой памятник с такой надписью:

«Здесь покоится Барбара Уттман, скончавшаяся 14 января 1576 года, чье изобретение кружев в 1561 году сделало ее благодетельницей гор Гарц».

'An active mind, a skilful hand,

Bring blessings down on Fatherland.'"

Барбара родилась в 1514 году. Ее родители, бюргеры из Нюрнберга, переехали в горы Гарц, чтобы работать на местном руднике. Говорят, что Барбара обучилась искусству кружевоплетения у уроженки Брабанта, протестантки, которую жестокость герцога Альбы изгнала из родной страны. Наблюдая за тем, как горные девушки плетут сети, которые шахтеры носили на волосах, Барбара проявила большой интерес к совершенствованию их работы и сумела обучить их тонкому вязаному трикотажу, а впоследствии — и кружевному фону. В 1561 году, заручившись поддержкой из Фландрии, она открыла в Аннабурге мастерскую по изготовлению кружев. Эта отрасль промышленности распространилась за пределы Баварии, обеспечив работой тридцать тысяч человек и принося доход в один миллион талеров.

Италия и Фландрия оспаривают первенство в изобретении кружев, но, вероятно, они были завезены в обе страны примерно в одно и то же время. Император Карл V приказал обучать кружевоплетению в школах и монастырях. Образец изделия его времени можно увидеть на его шапочке, которая сейчас хранится в музее отеля Клюни в Париже. Она выполнена из тонкого полотна, с вышитым рельефным гербом императора и кружевными узорами изысканной работы. Старинные фламандские кружева отличаются необычайной красотой и всемирной славой.

Многие страницы истории кружевоплетения свидетельствуют о том, как сильно производство этого прекрасного полотна напрягало зрение и нервы. Жены рыбаков на шотландском побережье, дождавшись мужей из опасных плаваний, обращаются к рыбе, которую продают, и поют:

"Call them lives o' men."

Не более губительны для жизни порывы океанских ветров, чем труд неутомимых кружевниц; и эта мысль не может не примешиваться к нашему восхищению мастерством, проявленным в этой отрасли бесконечного женского труда и стремления обеспечить свои нужды и помочь тем, кто им дорог, как в нынешние, так и в прошлые века.

В Британском музее хранится любопытная рукопись XIV века, впоследствии переведенная «на наш родной английский язык мною, Уильямом Кэкстоном, и напечатанная в Вестминстере в последний день января, в первый год правления короля Ричарда Третьего», под названием «Книга, которую Рыцарь Башни составил для наставления и обучения своих дочерей».

Рыцарем Башни был Жоффруа Ландри, по прозвищу Де ла Тур, из знатного анжуйского рода. В апреле 1371 года он однажды размышлял в тени деревьев о различных событиях своей жизни и о памяти своей жены, чья ранняя смерть причинила ему горе, когда в сад вошли три его дочери. Вид этих осиротевших девушек естественным образом обратил его мысли к положению женщины в обществе, и он решил написать трактат, подкрепленный примерами как добра, так и зла, для их наставления. Состояние общества, которое описывают «дурные» примеры, вполне могло заставить сердце отца содрогнуться.

Воспитание юных леди, как мы уже упоминали, в ту эпоху обычно поручалось монастырям или семьям более высокого ранга. Оно состояло из обучения рукоделию, кондитерскому делу, хирургии и основам церковной музыки. Мужчины были решительно против высокого уровня умственного развития женщин; и хотя Рыцарь Башни считает, что женщинам полезно учиться читать Библию, перо — слишком опасный инструмент, чтобы доверять его их рукам. Искусство письма он не одобряет: «Лучше женщинам не знать его». Религиозные обряды он строго рекомендует; но мы содрогаемся от некоторых историй, которые даже этот благонамеренный отец приводит в качестве иллюстраций эффективности религиозного аскетизма. Расточительство в одежде в то время было настолько распространено среди мужчин и женщин, что в 1363 году по этому поводу даже обращались в Парламент. Судя по увещеваниям Рыцаря, эта мания поразила женщин пугающим образом, и приведенные примеры страсти к нарядам, кажется, превосходят то, что признается в наши дни. И все же огромное увеличение количества материалов, а также расширение интересов и целей, открытых для женщины сегодня, делает расточительство в одежде Средневековья гораздо менее предосудительным.

Записи о женском труде в Средние века включают гораздо больше, чем просто отчет о том, что сделала ее игла. Положение хозяйки дома в те века не было синекурой. Когда мы смотрим на замки, примостившиеся на скалах, или ходим по гулким залам баронских поместий, мы понимаем, что женщина, должно быть, работала там и головой, и руками. Домохозяйство и его службы в таких особняках состояли из более чем двадцати человек, и осенью необходимо было запасать провизию на многие месяцы. Глядя на огромные камины и печи на кухнях тех замков и залов, и вспоминая вес доспехов, которые носили мужчины, мы легко можем представить, что для их трапез требовался немалый запас говядины и свинины; и вид мужа, хмурящегося из-под одного из тех старых шлемов из-за скудного обеда, должно быть, был страшным испытанием для женских нервов. Титул «Леди» на саксонском языке означает «дающая хлеб», и леди замка раздавала пищу многим, помимо своей собственной семьи.

Задача по подготовке одежды для семьи ложилась на плечи женщин, ибо не было странствующих торговцев, кроме как для самых богатых и дорогих товаров. Шерсть, продукт стада, чесали и пряли; лен выращивали и ткали из него грубое полотно; и оба материала готовились и превращались в одежду дома. Отголоски домашней жизни дошли до нас через ранние легенды и записи, некоторые из которых были положены на музыку современными гениями. Достоверная история и романтические сказания часто показывают нам, что женщины всех сословий, по сути, были немногим лучше домашних служанок у этих блестящих рыцарей и придворных старых баронов. Прекрасная Энид пела очаровательную песню, вращая свое колесо; но когда прибыл Герайнт, она не только помогла матери принять его, но, по приказу отца, отвела рыцарского коня в стойло и дала ему овса. Если она также освободила благородное животное от тяжелого седла и конской сбруи, напоила его, а также дала овса и подстелила сухой дрок для его постели, то у нее должно было быть мужество и мастерство женщины-дрессировщицы; и мы боимся, что ее платье из выцветшего шелка вышло из конюшни в весьма плачевном состоянии. Позаботившись о лошади, Энид приложила свои ум и руки к тому, чтобы приготовить вечернюю трапезу и накрыть ее перед отцом и его гостем. Рыцарь, в самом деле, снизошел до того, чтобы счесть ее «милой и услужливой»!

Женщины тех дней часто описываются только такими, какими они представали на праздниках и турнирах — Дамы Красоты, перед которыми рыцари опускали копья и о которых слагали песни трубадуры. У них, несомненно, были свои развлечения и триумфы, но у них также была своя работа — домашняя, производственная и санитарная. Они умели перевязывать раны и ухаживать за больными, и мы читаем много записей об их знаниях в этой области. Элейн, обнаружив сэра Ланселота тяжело раненным в пещере, так искусно помогла ему, что, когда пришел старый отшельник, сведущий во всех травах и науках того времени, он сказал рыцарю, что «ее заботливый уход спас ему жизнь» — приятное подтверждение того, что в те времена, как и в наши, были врачи, которые не выражали нежелания признать заслуги женщины в их собственной профессии.

Иллюминированные книги иногда показывают нам изображения женщин из низших слоев общества за работой. На полях прекрасной рукописи времен Эдуарда IV есть фигура женщины, занятой прялкой, ее голова и шея укутаны платком. Фигура вырастает из цветка. В рукописи 1316 года крестьянка занята взбиванием масла, одетая в удобное платье и фартук, платье аккуратно подоткнуто, а голова и шея укутаны платком. Маслобойка довольно высока и имеет очень неуклюжую конструкцию. К ней приближается слепой нищий, ведомый собакой, которая, по-видимому, держит во рту чашку для сбора пожертвований. В другой части того же тома изображена прекрасная девица с волосами, рассыпанными по плечам, в то время как ее служанка укладывает ее локоны гребнем из слоновой кости, оправленным в золото. Юная леди держит в руке небольшое зеркальце, вероятно, из полированной стали. Образцы этих любопытных гребней и зеркал до сих пор существуют в коллекциях. Столетие спустя мы видим хорошенькую прачку, держащую в руках несколько тонко сотканных салфеток, которые выглядят так, будто они могли выйти из искусно вырезанного салфеточного пресса того же периода из коллекции сэра Сэмюэля Майрика в Гудрич-Корте.

Хотя Рыцарь Башни не одобрял обучение юных леди письму, были женщины, чьим занятием, по-видимому, было письмо; но это были монахини, надежно укрытые от риска получения любовных записок. В своих «Очерках о Темных веках» доктор Мейтленд цитирует из биографии Диемудис, набожной монахини XI века, список томов, которые она подготовила собственноручно, написав их красивым и разборчивым почерком во славу Божью и святых апостолов Петра и Павла, покровителей монастыря, который находился в Вессобрунне в Баварии. Список включает тридцать одну работу, многие из которых состоят из трех или четырех томов; и хотя не предполагается, что Диемудис была писательницей, она, безусловно, достойна того, чтобы ее имя передавалось из поколения в поколение на протяжении восьми веков как свидетельство неутомимого женского труда в скриптории. Один миссал, подготовленный Диемудис, был подарен епископу Трира, другой — епископу Аугсбурга, и упоминается одна Библия в двух томах, которую монастырь обменял на поместье.

Мы можем представить себе Диемудис в ее монашеском облачении, сидящую в скриптории с принадлежностями для письма. Солнце, струящееся через окно, бросает золотистый свет на пергаментную страницу, напоминая богатый оттенок позолоченного нимба, в то время как в монастырском саду она видит белую лилию или скромную фиалку, которые, будучи символами Мадонны, она переносит на свои иллюминированные поля. Так Бог всегда переплетал истину и любовь с их соответствиями красоты и развития в естественном мире, которые были открыты глазам Диемудис восемьсот лет назад, возможно, так же ясно, как и нашим в эти последние дни. То, что женщинам даже более раннего века, чем век Диемудис, было позволено читать, если не писать, доказывается описанием частной библиотеки, приведенным в письмах К. С. Сидония Аполлинария и процитированным в «Истории библиотек» Эдвардса. Эта книжная коллекция была собственностью джентльмена V века, проживавшего в своем замке Прузиана. Она была разделена на три отдела, первый из которых был специально предназначен для дам семьи и содержал книги благочестия и набожности. Второй отдел был для мужчин и, довольно нелюбезно, назван более высокого порядка; однако, поскольку третий отдел предназначался для всей семьи и содержал такие труды, как Августин, Ориген, Варрон, Пруденций и Гораций, литературные вкусы дам должны были быть удовлетворены. Нам также говорят, что в замке Прузиана было принято обсуждать за обедом книги, прочитанные утром, — что склоняет к мысли, что разговоры за обеденными столами V века могли быть столь же назидательными, как и в XIX.

Несколько женских имен, связанных с литературой Средневековья, дошли до нас. Лэ Марии Французской находятся среди рукописей в Британском музее. Личная история Марии, как и период, когда она процветала, неясны. Ее стиль чрезвычайно темен; но в своем предисловии она, по-видимому, осознает этот недостаток, однако защищает его примером древних. Она считает долгом всех людей использовать свои таланты; и поскольку ее дарования были интеллектуальными, она направляла свои мысли в разные стороны, прежде чем определилась со своей особой миссией. Она намеревалась перевести с латыни хорошую историю, но кто-то другой, к несчастью, опередил ее; и в конце концов она занялась поэзией и переводом многочисленных лэ, которые хранила в своей памяти, поскольку они были новы для многих ее читателей. Как и другие литературные дамы, она жалуется на зависть и преследования, но упорно преодолевает все трудности и посвящает свою книгу «Королю».

Мария родилась во Франции. Некоторые авторитеты предполагают, что она писала в Англии во время правления Генриха III и что покровителем, которого она называет, был Уильям Длинный Меч, умерший в 1226 году; другие — что этот «доблестнейший» покровитель был Уильям, граф Фландрии, который сопровождал Святого Людовика в его первом крестовом походе в 1248 году и был убит на турнире в 1251 году. Более позднее предположение состоит в том, что книга была посвящена Стефану, поскольку французский был его родным языком. Среди рукописей Королевской библиотеки в Париже находится перевод Марии басен, которые Генрих Боклерк перевел с латыни на английский, а Мария переложила на французский. Доказательство того, что поэмы Марии чрезвычайно древние, выводится из имен, примененных в одной из этих басен к волку и лису. Она использует другие имена, нежели Изенгрин и Ренар, которые были введены еще во времена Ричарда Львиное Сердце, и кажется, что она не могла не заметить эти примечательные имена, если бы они существовали в ее время. Полное собрание сочинений Марии Французской было опубликовано в Париже в 1820 году М. де Рокфором, который отзывается о ней в следующих выражениях: «Она обладала той проницательностью, которая с первого взгляда отличает различные страсти человечества, которая улавливает различные формы, принимаемые ими, и, замечая объекты их внимания, обнаруживает в то же время средства, которыми они достигаются». Если это утверждение верно, то острота женского наблюдения мало что приобрела за прошедшие века, и ее литературные сестры нынешней эпохи вряд ли могут надеяться затмить проницательность Марии Французской.

Графини де Ди, предположительно мать и дочь, обе были поэтессами. Старшая дама была любима Рабаудом д'Оранжем, который умер в 1173 году, а младшую воспевал Уильям Адемар, выдающийся трубадур. Его на смертном одре посетили обе эти дамы, которые впоследствии воздвигли памятник в его честь. Младшая графиня удалилась в монастырь и умерла вскоре после Адемара.

В коллекции Харли находится прекрасная рукопись, содержащая сочинения Кристины де Пизан, выдающейся женщины XIV века. Ее отец, Томас де Пизан, знаменитый ученый из Болоньи, женился на дочери члена Большого совета Венеции. Томас де Пизан был настолько знаменит, что короли Венгрии и Франции решили переманить его из Болоньи. Карлу V Французскому, прозванному Мудрым, это удалось, и Томас де Пизан отправился в Париж в 1368 году; его переход ко французскому двору произвел большой фурор в ученых и научных кругах того времени. Карл осыпал его богатством и почестями и выбрал своим королевским астрологом. Согласно истории, рассказанной Луизой Стюарт Костелло в ее «Образцах ранней поэзии Франции», Кристине было всего пять лет, когда она сопровождала родителей в Париж, где получила все преимущества образования и, унаследовав литературные вкусы отца, рано стала сведущей в языках и науках. Ее личное обаяние, наряду с высоким расположением отца при дворе, привлекало многих поклонников. Она вышла замуж за Стефана Кастеля, молодого джентльмена из Пикардии, к которому была нежно привязана и чей характер она описала в самых благоприятных красках. Несколько лет прошли счастливо, но, увы! Наступили перемены. Король умер, пенсия и должности, дарованные Томасу де Пизану, были приостановлены, и королевский астролог вскоре последовал за своим покровителем за пределы звезд. Кастель также был лишен своих преимуществ; и хотя некоторое время он содержал жену и семью, он был унесен смертью в возрасте тридцати четырех лет.

Кристине потребовались все ее силы, чтобы встретить такую череду бедствий, последовавших сразу за столь блестящей карьерой. Вновь посвятив себя учебе, она решила совершенствовать свои таланты в сочинительстве и сделать свои литературные достижения средством поддержки детей. Иллюстрации в рукописном томе ее работ рисуют нам несколько сцен из жизни Кристины. На одной из них художник отсек боковую часть дома, чтобы позволить нам увидеть Кристину в ее кабинете, давая нам также вид снаружи, крышу и слуховые окна, с точками, отделанными позолоченными шарами. Комната очень маленькая, с малиново-белым гобеленом. Кристина одета в то, что можно назвать уставным цветом для литературных дам — синий, с необычным двухпиковым головным убором того периода, надетым в решительно целеустремленной манере. У ее ног сидит белая собака, маленькая, но мудрая на вид, с ошейником из золотых колокольчиков на шее. Перед Кристиной стоит простой стол, покрытый зеленой тканью; ее книга, переплетенная в малиновый бархат с золотом, в которой она пишет, лежит перед ней.

Стиль Кристины, держащей инструменты — по одному в каждой руке, — и футляр с материалами для ее работы, который лежит рядом с ней, соответствуют изображениям миниатюристов-каллиграфов за работой; и, поскольку искусство каллиграфии было хорошо известно в Болонье, такой ученый человек, как Томас де Пизан, должен был быть знаком с ним и заставил бы свою талантливую дочь обучиться столь редкому мастерству. Поэтому нет ничего неразумного в том, чтобы верить, что в прекрасном томе, который сейчас находится в Британском музее, сохранилась работа руки Кристины, а также результат ее гения. Следующая картина показывает нам Кристину, представляющую свою книгу Карлу VII Французскому, который одет в черную мантию, отороченную горностаем; на нем золотой пояс, орден и корона. Король сидит под балдахином, синим, усыпанным геральдическими лилиями. Четыре придворных стоят рядом с ним, одетые в мантии разных цветов — один в розовом и в большой белой шляпе в стиле квакеров. Кристина надела белую мантию поверх синего платья, возможно, в знак траура — она тогда была вдовой. Белая вуаль свисает с пиков ее головного убора. Она преклоняет колени перед королем и преподносит свою книгу.

Другая, более сложная картина представляет повторение той же церемонии перед Изабеллой Баварской, королевой Карла VI. Здесь мы допущены в личные королевские покои XIV века. Обивка комнаты состоит из полос, на которых попеременно изображены гербы Франции и Баварии. Кушетка или кровать с квадратным балдахином, покрытым красным и синим, с вышитым в центре королевским гербом, стоит с одной стороны комнаты. Королева сидит на кушетке современного вида, покрытой в тон кровати. Она одета в великолепное платье из пурпура и золота, с длинными рукавами, подметающими пол, подбитыми горностаем; на ее голове возвышается сооружение из набивных валиков, тяжелых по материалу и покрытых драгоценными камнями, которое взмывает вверх двумя высокими пиками над ее лбом. Шесть дам находятся в ожидании, две в черном и золотом, с такими же огромными головными уборами. Они сидят на краю дивана ее Величества, в то время как четыре дамы более низкого ранга и в более простых одеждах довольствуются низкими скамейками. Кристина вновь появляется в своем синем платье и белой вуали с пикообразным чепцом. Она преклоняет колени перед королевой на квадратном ковре с геометрическим узором по кайме и преподносит свою книгу. Белая итальянская борзая лежит у подножия кушетки, а рядом с Изабеллой сидит маленькая белая собачка, напоминающая ту, которую мы видели в кабинете Кристины. Поскольку мы вряд ли можем предположить, что Кристина взяла бы своего питомца на столь торжественный случай — и уж тем более позволила бы ему запрыгнуть рядом с королевой, — а также поскольку это маленькое животное не носит золотых колокольчиков, мы приходим к выводу, что маленькие белые собачки были в моде в XIV веке.

Мы не можем сказать, что портрет Изабеллы дает нам какое-либо представление о ее великолепной красоте; но «хорош тот, кто хорошо поступает», а поскольку работа Изабеллы была очень плохой в Средние века, мы больше ничего не будем о ней говорить.

Кристине было всего двадцать пять лет, когда она овдовела, и ее личное обаяние покорило сердце не кого иного, как графа Солсбери, который прибыл послом из Англии, чтобы просить руки очень юной принцессы Изабеллы для своего господина.

Они обменивались стихами; и хотя Солсбери говорил отнюдь не загадочно, мудрая Кристина делала вид, что рассматривает его признания лишь как комплименты галантного рыцаря. Граф счел себя отвергнутым, простился с любовью и отказался от брака. Кристине он сделал очень странное для отвергнутого любовника предложение — взять с собой в Англию ее старшего сына, пообещав посвятить себя его воспитанию и продвижению. Предложение было слишком ценным, чтобы от него могла отказаться бедная вдова, чье перо было ее единственным средством содержания семьи. То, что такое доказательство преданности свидетельствовало о более нежном чувстве, чем рыцарская галантность, должно было быть очевидно Кристине; но по причинам, лучше всего понятным ей самой — и не должны ли мы верить, что с сердцем, все еще верным памяти мужа? — она лишь выразила признательность за доброту, проявленную к ее сыну; и граф с ее приемным мальчиком покинули Францию вместе. Когда Ричард II был свергнут, Генрих Болингброк отрубил голову графу Солсбери. Среди бумаг убитого человека король Генрих нашел лэ Кристины, которые были настолько поражены их чистотой и красотой, что он написал прекрасной писательнице о безопасности ее сына под его защитой и пригласил ее к своему двору.

Это приглашение было одновременно комплиментом и оскорблением, ибо рука, пославшая его, была запятнана кровью ее друга. Кристина, однако, обладала достаточной житейской мудростью, чтобы отправить уважительный, хотя и твердый отказ коронованной особе, успешному солдату и, более того, человеку, который держал ее сына в своей власти. Женский такт должен был направлять ее перо, ибо Генрих не обиделся и дважды посылал герольда, чтобы возобновить приглашение к своему двору. Она твердо отказалась покинуть Францию, но устроила дело так замечательно, что в конце концов добилась возвращения сына из Англии.

Подобно своему отцу, Томасу де Пизану, Кристина, по-видимому, была желанным украшением дворов нескольких правителей. Генрих Болингброк не смог заполучить ее для Англии, и герцог Миланский тщетно убеждал ее поселиться в этом городе. Редко литературная дама в любую эпоху получала такие заманчивые приглашения; однако Кристина отказалась покинуть Францию, хотя ее собственное состояние было далеко не определенным. Герцог Бургундский взял ее сына под свою защиту и убеждал Кристину написать историю своего покровителя, Карла V Французского. Это была работа, приятная ее чувствам, и она начала мемуары, когда смерть герцога лишила ее его покровительства и снова бросила сына на ее попечение, вовлекая ее во многие тревоги. Но Кристина переносила все свои испытания с твердостью и благоразумием, и ее последние дни были более спокойными. Она проявляла глубокий интерес к делам своей приемной страны и приветствовала в своих трудах появление Орлеанской девы. Мы полагаем, однако, что ее миновала боль видеть последний акт в той драме истории, где невинная жертва была отдана французским вероломством на растерзание английской жестокости.

Подвиги Жанны д'Арк не нуждаются здесь в пересказе. У дочери Франции в XIX веке была душа, достаточно чистая, чтобы отразить образ Орлеанской девы, и умелой рукой она воплотила это видение в мраморе. Статуя Жанны д'Арк, созданная принцессой Марией, украшает — или, скорее, освящает — залы Версаля.

О женском труде как художнике в ранние века у нас есть любопытная иллюстрация в рукописи, принадлежащей Королевской библиотеке в Париже, которая демонстрирует женскую фигуру, рисующую статую Мадонны. Художница держит в левой руке палитру, что является самым ранним упоминанием использования этого инструмента, известным антикварам. Мода на раскрашивание фигур, вырезанных из дерева, когда-то широко практиковалась, и мы видим здесь изображение женщины-художницы очень древней даты. Живопись, музыка и танцы подпадают под определение достижений; однако достижение различия в любой из этих областей подразумевает огромный объем работы. Иллюстрация к «Пилигриму» Лигейта показывает нам юную леди, играющую на своего рода органе одной рукой; в другой она держит у губ мягкий рог, через который она изливает свое дыхание, если не душу; рядом с ней лежит струнный инструмент под названием псалтерий. Столь разнообразные музыкальные познания, безусловно, свидетельствуют как об усердии, так и о преданности искусству. Дочери Карла Великого отличались мастерством в танцах; и мы читаем о многих случаях в Средние века, когда женщины преуспевали в этих изящных искусствах.

Период времени, обычно называемый Средними веками, начинается с V века и заканчивается XV. Мы в нескольких случаях рискнули расширить границы до части XVI века и поэтому включаем в число женщин-художниц имя Софонисбы Ангиссолы, которая родилась около 1540 года. Она была знатной дамой из Кремоны, чья слава рано распространилась по всей Италии. В 1559 году Филипп II Испанский пригласил ее к своему двору в Мадрид, где по прибытии ее приняли с большими почестями. Ее главным занятием была портретная живопись, и ее картины стали объектами большой ценности для королей и пап.

Ее королевские покровители из Испании выдали свою художницу замуж за знатного сицилийца, дав ей приданое в двенадцать тысяч дукатов и пенсию в тысячу дукатов, помимо богатых подарков в виде гобеленов и драгоценностей. Она отправилась с мужем в Палермо, где они прожили несколько лет. После смерти мужа король и королева Испании убеждали ее вернуться к их двору; но она извинилась, сославшись на желание посетить Кремону. Сев на галеру с этой целью, направлявшуюся в Геную, она была принята с такой галантностью капитаном Орацио Ломеллини, одним из купцов-принцев этого города, что сердце выдающейся художницы было покорено, и она отдала ему свою руку по прибытии в Геную.

История не говорит нам, посещала ли она когда-нибудь снова Кремону, но она жила в Генуе в течение оставшейся части своей долгой жизни, занимаясь своим искусством с большим успехом. После ее второго брака ее верные друзья в королевской семье Испании добавили четыреста крон к ее пенсии. Императрица Германии посетила Софонисбу по пути в Испанию и приняла из ее рук маленькую картину. Софонисба ослепла в старости, но не потеряла ни одной другой способности. Ван Дейк был ее гостем, когда находился в Генуе, и говорил, что научился большему в своем искусстве у одной слепой старухи, чем у любого другого учителя. В Болонье в ее честь была выбита медаль. Академия изящных искусств в Эдинбурге содержит благородную картину Ван Дейка, написанную в его итальянской манере. Она изображает членов семьи Ломеллини и, вероятно, была в работе, когда он посетил эту прославленную женщину, ставшую членом этого дома.

Стирлинг в своих «Художниках Испании» утверждает, что сейчас известно о существовании немногих картин Софонисбы, и что прекрасный портрет самой себя, вероятно, тот самый, о котором упоминает Вазари в гардеробе кардинала ди Монте в Риме, или тот, который замечен Сопрани во дворце Джованни Ломеллини в Генуе, сейчас находится во владении графа Спенсера в Олторпе. Гравюра с этой картины в «Ædes Althorpianæ» Дибдина лежит перед нами. Мы лучшего мнения о королях и королевах, которые ценили женщину с такими ясными глазами и выражением такой честности и правды. Оригинал, как говорят, мастерски выполнен в рисунке и исполнении. Софонисба изображена в простом черном платье и не носит драгоценностей. Она касается клавиш клавесина своими прекрасными руками; фигура старой женщины, похожая на дуэнью, стоит за инструментом, по-видимому, прислушиваясь к мелодии.

Какого бы мастерства или славы ни достигли женщины на протяжении веков в других областях, детская всегда была бесспорной сферой женского труда. И у нас нет оснований думать, что в века, которые мы рассматривали, она не была верна этой своей особой провинции. Колыбель Генриха V, существующая до сих пор, является одним из лучших образцов детской мебели XIV века, дошедших до нас. Искусно вырезанная листва заполняет пространство между стойками, опорами и подставкой колыбели, которая стоит не на качалках, а, по-видимому, качается, как современная кроватка. На каждой из этих стоек примостился голубь, тщательно вырезанный, чье спокойное влияние не оказало большого эффекта на младенческие сны принца Хэла.

Генрих родился в Монмуте в 1388 году и был отправлен в Кортфилд, примерно в семи милях от него, где воздух считался более здоровым. Там он воспитывался под присмотром леди Монтегю, и в том месте эта колыбель хранилась много лет. Она была продана управляющим имущества Монтегю и, пройдя через несколько рук, находилась во владении джентльмена недалеко от Бристоля, когда была выгравирована для «Древней мебели» Шоу в 1836 году.

В коллекции Дуса в Бодлианской библиотеке в Оксфорде в рукописи XV века изображена колыбель с очень аккуратно укутанным в нее младенцем. Колыбель напоминает современные и стоит на качалках. Другая иллюстрация того же периода показывает нам колыбель похожей формы, «колыбель, младенец и все остальное», которую несут на голове няни — стиль ухода за младенцем в духе кариатид, который, как мы не можем предположить, был повсеместным. Инвентари домашней мебели, принадлежавшей Реджинальду де ла Полу, после перечисления некоторых постельных принадлежностей из дорогой ткани, описывают: «Предмет, покрывало» (кусок ткани, который мы сейчас называем покрывалом) «и головная простыня для колыбели, того же комплекта, оба подбиты горностаем» — давая нам комфортное представление о детском хозяйстве в семье Де ла Пола. Недавнее открытие в Англии того, что традиция утверждает как гробницу маленькой дочери Кнуда, говорит о другой фазе детского опыта. Реликвии, как колыбели, так и могилы, несут свою собственную запись о радостях, заботах и печалях детской в ушедшие годы и приближают к сердцу каждой матери младенца, которого качали в одной, и горе, которое пришло, когда та маленькая форма была отдана на торжественное хранение другой.

Миниатюра в ранней рукописи под названием «Рождение святого Эдмунда» дает нам картину спальни и младенца в XV веке. Сам святой Эдмунд родился за пятьсот лет до этой даты; но поскольку святые и грешники выглядят очень похоже, когда им час от роду, мы можем представить, что, насколько это касается младенца, это можно считать портретом. Хорошенькая молодая женщина в длинном белом платье, чей чепец похож на увеличенные крылья бабочки, перевернутые вверх ногами, сидит на низком сиденье перед пылающим дровяным огнем, горящим на больших каминных решетках в широком камине, который вместо каминной полки имеет три ниши для декоративных ваз. Она очень мило держит младенца и, согрев ему ножки, завернула его в длинное белое одеяние, так что мы видим только его маленькую головку в простом ночном чепце, окруженную, правда, позолоченным нимбом его святости, который, как мы надеемся, не был осязаемой субстанцией, поскольку это было бы приспособлением, очень неудобным для всех заинтересованных сторон. Мать отдыхает в кровати с высокими столбиками и длинными занавесками. Она должна была быть женщиной с крепкими нервами, чтобы вынести вид таких ошеломляющих головных уборов, в которых ее служанки дремлют над ней и младенцем, или чтобы выдержать вес того, что она носит вместо ночного чепца. Одна няня приподнимает леди, в то время как другая, которая по своему нарядному платью кажется главой отделения, предлагает высокий, элегантный, но очень неудобный по форме кубок, который содержит, мы полагаем, средневековую кашицу. Комната имеет очень уютный вид, из чего мы судим, что некоторые младенцы в те времена были под тщательным присмотром.

Много веков назад молодая женщина сидела однажды среди мальчиков, к которым она пришла, как невеста их отца, из чужой страны, чтобы принять имя и место их матери. Она показала им прекрасный том саксонских стихов, один из своих свадебных подарков — возможно, предложенный художниками двора Карла Лысого, чьи великолепные образцы до сих пор существуют. Когда внимание мальчиков было привлечено блестящими внешними украшениями, Юдифь, с тем быстрым инстинктом к расширению знаний, который показал ее истинным потомком Карла Великого, пообещала, что книга будет отдана тому, кто первым научится ее читать. Юный Альфред выиграл приз и стал Альфредом Великим.