«Лучшее из мировой классики. Том III: Великобритания и Ирландия I»

Но отцы — потому что они стремятся сделать своих детей мудрыми и доблестными, способными к совету или к оружию — посылают их к суровым правителям и привязывают их к учебе, к тяжелому труду и мучительным случайностям. Они радуются, когда смелый мальчик поражает льва своим охотничьим копьем и не вздрагивает, когда зверь приходит, чтобы напугать его юную храбрость. Мягкость — для рабов и зверей, для менестрелей и бесполезных людей, для тех, кто не может подняться выше состояния прекрасного вола или слуги, нанятого для более пустых дел; но человек, который готовит своего сына для более благородных занятий — к почестям и триумфам, к консульским достоинствам и председательству в советах, — любит видеть его бледным от учебы или задыхающимся от труда, закаленным страданиями или выдающимся благодаря опасностям. И так Бог готовит нас к небесам: он любит видеть нас борющимися с болезнью, и сопротивляющимися дьяволу, и состязающимися со слабостями природы, и вопреки надежде верующими в надежду — предающими себя воле Божьей, молящими Его выбрать за нас, и умирающими во всем, кроме веры и ее блаженных последствий; ut ad officium cum periculo simus prompti — и опасность и сопротивление сделают долг более дорогим. Ибо так я знал, как буйный северный ветер проходит сквозь податливый воздух, который открывал свое лоно и умиротворял его ярость, встречая его легкой уступчивостью во всей области своего принятия; но когда то же дыхание небес было остановлено жесткостью башни или объединенной силой леса, оно становилось могучим и обитало там, и заставляло высочайшие ветви склониться и проложить для него гладкий путь на вершине всей его славы.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[89] Из «Правил и упражнений святой смерти».

АБРАХАМ КОУЛИ

Родился в 1618 году, умер в 1667 году; сын торговца канцелярскими товарами; получил образование в Кембридже и Оксфорде; отождествлял себя с роялистами; бежал с королевой во Францию в 1646 году; вернулся в Англию в 1656 году, поселился впоследствии в Чертси; высоко ценился в свое время как поэт; его произведения впервые собраны в 1668 году.

I

ОБ ОБСКУРАНТИЗМЕ [90]

Какая великая привилегия — быть свободным от всех раздоров, от всей зависти или того, чтобы тебе завидовали, от получения и от выплаты всякого рода церемоний! Это, на мой взгляд, очень приятное времяпрепровождение для двух добрых и приятных друзей — путешествовать вместе по местам, где их никто не знает и они никого не знают. Это было облегчением для Энея и его Ахата, когда они невидимо ходили по полям и улицам Карфагена. Сама Венера

A veil of thickened air around them cast,

That none might know, or see them, as they passed.

Вирг. 1 Энеида.

Обычная история о признании Демосфена, что он получил большое удовольствие, услышав, как женщина-торговка сказала, когда он проходил мимо: «Это тот самый Демосфен», — удивительно нелепа для столь солидного оратора. Я сам часто сталкивался с этим искушением тщеславия, если это вообще искушение; но я настолько далек от того, чтобы находить в этом какое-либо удовольствие, что это лишь заставляет меня бежать быстрее с этого места, пока я не окажусь, так сказать, вне поля зрения. Демокрит [91] рассказывает, и в такой манере, как будто он гордился удачей и удобством этого, что, когда он приехал в Афины, никто там даже не обратил на него внимания; и Эпикур жил там очень хорошо, то есть скрывался много лет в своих садах, столь знаменитых с тех пор, со своим другом Метродором: после смерти которого, делая в одном из своих писем своего рода поминовение счастья, которое они двое наслаждались вместе, он добавляет в конце, что он не считал зазорным для тех великих блаженств их жизни, что посреди самой обсуждаемой и говорящей страны в мире они жили так долго не только без славы, но почти без того, чтобы о них слышали; и все же, спустя всего несколько лет, не было двух имен людей, более известных или более общепризнанных.

Если мы вступаем в обширное знакомство и разнообразные фамильярности, мы открываем ворота захватчикам большей части нашего времени; мы подвергаем нашу жизнь ежедневной лихорадке холодных неуместностей, от мысли о которых мудрый человек содрогнулся бы. Что касается того, чтобы быть известным по виду и на кого указывают пальцем, я не могу постичь чести, которая в этом заключается; что бы это ни было, у каждого шарлатана этого больше, чем у лучшего врача, а у палача больше, чем у лорда-главного судьи города. Каждое существо имеет это, как природы, так и искусства, если оно хоть в чем-то необычно.

Часто говорили: «Это тот самый Буцефал» [92] или «Это тот самый Инцитат» [93], когда их вели гарцующими по улицам, так же как: «Это тот самый Александр» или «Это тот самый Домициан»; и поистине, что касается последнего, я считаю, что Инцитат был гораздо более почетным зверем, чем его господин, и более заслуживающим консульства, чем тот — империи.

Я люблю и хвалю истинную добрую славу, потому что она — тень добродетели: не то чтобы она приносила какую-либо пользу телу, которое сопровождает, но это действенная тень, и, подобно тени святого Петра, исцеляет болезни других. Лучший вид славы, без сомнения, — это та, которая отражается от честности, какова была слава Катона и Аристида; но она была вредна им обоим и редко бывает полезна кому-либо, пока он жив; что она значит для него после смерти, я не могу сказать, потому что не люблю философию чисто умозрительную и предположительную, и ни один человек, который поставил этот эксперимент, не был столь любезен, чтобы вернуться и сообщить нам. В целом, я считаю человека, который имеет умеренный ум и состояние и живет в общении с двумя или тремя приятными друзьями, с небольшим общением в мире помимо этого, который достаточно хорошо ценится своими немногими соседями, знающими его, и поистине безупречен для кого-либо; и так, после здоровой тихой жизни, до великих неудобств старости, уходит из нее более безмолвно, чем пришел — ибо я не хотел бы, чтобы он даже плакал при выходе: этот невинный обманщик мира, как называет его Гораций, эта «muta persona» (немая роль), я считаю, был более счастлив в своей роли, чем величайшие актеры, которые заполняют сцену зрелищем и шумом; нет, даже чем сам Август, который спросил с последним вздохом, не сыграл ли он свой фарс очень хорошо.

II

О ПРОКРАСТИНАЦИИ [94]

Я рад, что вы одобряете и приветствуете мой замысел удалиться от всех суматох и дел мира и посвятить остаток моего времени тем занятиям, к которым природа так по-матерински склоняла меня, и от которых судьба, как мачеха, так долго удерживала меня. Но, тем не менее, вы говорите (каковое «но» есть «aerugo mera», ржавчина, которая портит добрый металл, на котором растет), — но вы говорите, что посоветовали бы мне не торопить это решение, а остаться еще на некоторое время с терпением и любезностью, пока я не приобрету такое состояние, которое могло бы обеспечить мне — согласно изречению того человека, которого вы и я очень любим и которому поверили бы так же скоро, как и другому человеку, — «cum dignitate otium» (досуг с достоинством). Это был бы отличный совет Иисусу Навину, который мог приказать и солнцу остановиться. Но нет смысла шутить с жизнью, когда она перевалила за сорок: поиск состояния тогда — это лишь отчаянная игра; сто против одного, что человек выбросит две шестерки и вернет все; особенно если его рука не удачливее моей.

Есть некоторая помощь от всех дефектов судьбы; ибо если человек не может достичь длины своих желаний, он может найти средство, укоротив их. Эпикур пишет письмо Идоменею — который был тогда очень могущественным, богатым и, по-видимому, щедрым человеком, — чтобы порекомендовать ему, сделавшему столь многих богатыми, некоего Пифокла, своего друга, которого он желал бы видеть также богатым человеком; «но я умоляю вас, чтобы вы не делали этого точно так же, как вы делали для многих менее заслуживающих людей; но самым джентльменским способом оказания ему услуги, который заключается не в том, чтобы добавить что-либо к его состоянию, а в том, чтобы убавить что-то от его желаний».

Суть этого в том, что ради верных надежд на некоторые удобства мы не должны откладывать исполнение дела, которое необходимо; особенно когда использование тех вещей, ради которых мы хотели бы подождать, может быть восполнено иначе, но потеря времени никогда не восстанавливается; нет, более того, даже если бы мы были уверены в получении всего, чего желали, даже если бы мы были уверены в получении невообразимого богатства от продолжения игры, все же, когда свет жизни так близок к угасанию и должен быть столь драгоценным, «le jeu ne vaut pas la chandelle» (игра не стоит свеч); после того как нас долго бросало в бурю, если наши мачты стоят и у нас все еще достаточно парусов и снастей, чтобы донести нас до порта, не имеет значения отсутствие вымпелов и брамселей.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[90] Из «Эссе».

[91] Демокрит родился около 460 г. до н.э. и умер около 357 г. до н.э. Его часто называли «смеющимся философом».

[92] Знаменитый конь, на котором ездил Александр Македонский.

[93] Конь, на котором ездил римский император Домициан.

[94] Из «Эссе».

ДЖОРДЖ ФОКС

Родился в 1624 году, умер в 1691 году; основатель Общества друзей; сын ткача, отданный в ученики к сапожнику; стал странствующим светским проповедником в возрасте 25 лет, завершив организацию Общества друзей в 1669 году; совершал миссионерские поездки в Шотландию, Ирландию, Вест-Индию, Голландию и Северную Америку (1671–1672); часто подвергался тюремному заключению за нарушение законов против собраний.

ИНТЕРВЬЮ С ОЛИВЕРОМ КРОМВЕЛЕМ [95]

После того как капитан Друри устроил меня в «Русалке», напротив конюшен на Чаринг-Кросс, он пошел дать Протектору отчет обо мне. Когда он снова пришел ко мне, он сказал, что Протектор требует, чтобы я пообещал не брать в руки плотский меч или оружие против него или правительства, как оно тогда было; и чтобы я написал это теми словами, какими сочту нужным, и поставил свою подпись. Я мало что ответил капитану Друри, но на следующее утро я был побужден Господом написать бумагу Протектору по имени Оливер Кромвель, в которой я в присутствии Господа Бога заявил, что отрицаю ношение или обнажение «плотского меча или любого другого внешнего оружия против него или любого человека; и что я послан Богом стоять свидетелем против всякого насилия и против дел тьмы, и обращать людей от тьмы к свету; приводить их от повода к войне и борьбе к мирному Евангелию и от того, чтобы быть злодеями, которым меч магистратов должен быть страхом». Когда я написал то, что Господь дал мне написать, я поставил свое имя и дал капитану Друри передать Оливеру Кромвелю, что он и сделал. Через некоторое время капитан Друри привел меня к самому Протектору в Уайтхолл. Это было утром, до того как он оделся; и некий Харви, который немного общался среди друзей, но был непослушен, прислуживал ему.

Когда я вошел, я был побужден сказать: «Мир этому дому»; и я увещевал его пребывать в страхе Божьем, чтобы он мог получить мудрость от Него; чтобы через нее он мог быть направляем и с ее помощью мог направлять все вещи под своей рукой к славе Божьей. Я много говорил ему об истине; и у меня было много бесед с ним о религии, в которых он вел себя очень умеренно. Но он сказал, что мы ссоримся со священниками, которых он называл служителями. Я сказал ему: «Я не ссорился с ними, они ссорились со мной и моими друзьями. Но, — сказал я, — если мы признаем пророков, Христа и апостолов, мы не можем поддерживать таких учителей, пророков и пастырей, против которых выступали пророки, Христос и апостолы; но мы должны выступать против них той же силой и духом». Затем я показал ему, что пророки, Христос и апостолы проповедовали свободно и выступали против тех, кто не проповедовал свободно; таких, как проповедовали ради грязной наживы, гадали за деньги и проповедовали за плату, и были алчными и жадными, подобно немым псам, которые никогда не могли насытиться; и что те, кто имеет тот же дух, что имели Христос, пророки и апостолы, не могли не выступать против всех таких сейчас, как они делали тогда. Когда я говорил, он несколько раз говорил, что это очень хорошо и что это истина. Я сказал ему: «Что весь христианский мир, так называемый, имеет Писания, но им не хватает силы и духа, которые были у тех, кто дал Писания, и это причина, по которой они не в общении с Сыном, ни с Отцом, ни с Писаниями, ни друг с другом».

У меня было с ним еще много слов, но так как люди входили, я немного отступил. Когда я поворачивался, он схватил меня за руку и со слезами на глазах сказал: «Приходи снова в мой дом, ибо если бы ты и я были вместе хоть час в день, мы были бы ближе друг к другу»; добавив, что он не желает мне большего зла, чем своей собственной душе. Я сказал ему, что если он желает, то вредит своей собственной душе, и увещевал его прислушаться к голосу Божьему, чтобы он мог стоять в Его совете и повиноваться ему; и если он будет так делать, это убережет его от ожесточения сердца; но если он не услышит голоса Божьего, его сердце ожесточится. Он сказал, что это правда. Затем я вышел; и когда капитан Друри вышел вслед за мной, он сказал мне, что лорд-протектор сказал, что я свободен и могу идти, куда хочу. Затем меня привели в большой зал, где должны были обедать джентльмены Протектора. Я спросил их, зачем они привели меня туда. Они сказали, что это по приказу Протектора, чтобы я мог обедать с ними. Я велел им передать Протектору, что я не буду есть его хлеб и не буду пить его питье. Когда он услышал это, он сказал: «Теперь я вижу, что поднялись люди, которых я не могу завоевать ни дарами, ни почестями, ни должностями, ни местами; но всех других сектантов и людей я могу». Ему ответили снова: «Что мы оставили свое собственное и не собираемся искать таких вещей от него» [96].

ПРИМЕЧАНИЯ:

[95] Из «Журнала».

[96] Незадолго до смерти Кромвеля у Фокса была еще одна встреча с ним, о которой он писал: «В тот же день, сев в лодку, я отправился вниз (вверх) в Кингстон, а оттуда в Хэмптон-Корт, чтобы поговорить с Протектором о страданиях друзей. Я встретил его, когда он ехал в парк Хэмптон-Корт; и прежде чем я подошел к нему, когда он ехал во главе своей личной охраны, я увидел и почувствовал дуновение смерти, исходящее против него; и когда я подошел к нему, он выглядел как мертвец. После того как я изложил ему страдания друзей и предупредил его, как я был побужден говорить с ним, он велел мне прийти в его дом. Поэтому я вернулся в Кингстон, а на следующий день отправился в Хэмптон-Корт, чтобы поговорить с ним дальше. Но когда я пришел, Харви, который был одним из тех, кто прислуживал ему, сказал мне, что врачи не желают, чтобы я говорил с ним. Поэтому я ушел и больше никогда его не видел». Карлейль в своей книге «Жизнь и письма Кромвеля», цитируя этот отрывок, говорит: «Жизнь его, если бы ты знал ее, не была для этого человека веселой ни теперь, ни прежде! Мне кажется, он уже давно ждал возможности оставить ее, как только того потребует Главнокомандующий. Покинуть свой тяжкий пост часового; с честью сложить оружие и отойти к своему покою — вечно покоиться, Джордж! Была ли твоя собственная жизнь веселой, например, в дупле дерева; постоянно облаченная в кожу? И делает ли ее веселее королевский пурпур и управление непокорными мирами вместо тачания грубых башмаков? Дуновение смерти, я думаю, направлено не против него — быть может, против тебя, и меня, и других, о Джордж, когда защитник Нелл Гвин и два столетия всепобеждающего ханжества обрушились на нас!»

ДЖОН БАНЬЯН

Крещен в 1628 году, умер в 1688 году; сын лудильщика, перенявший ремесло отца; прослужил два года в Гражданских войнах; примкнул к общине нонконформистов в Бедфорде около 1645 года, став странствующим проповедником в центральных графствах; арестован в 1660 году по законам против нонконформистов и провел несколько лет в тюрьме, где написал часть своего «Пути паломника», опубликованного в 1678–1684 годах; после освобождения из тюрьмы получил разрешение на проповедь и оставался пастором в Бедфорде до самой смерти.

I

СОН О НЕБЕСНОМ ГОРОДЕ [97]

И увидел я во сне, что к этому времени паломники миновали Зачарованную землю и вошли в страну Веола, воздух которой был очень сладостен и приятен, и путь лежал прямо через нее, и они отдыхали там некоторое время. Да, здесь они постоянно слышали пение птиц, и видели, как каждый день на земле появляются цветы, и слышали голос горлицы в стране сей. В этой стране солнце светит и ночью, и днем; поэтому она была за пределами Долины Смертной Тени, а также вне досягаемости Великана Отчаяния; и отсюда они даже не могли видеть Замка Сомнения. Здесь они были в виду города, к которому направлялись; также здесь встретили их некоторые из его обитателей: ибо в этой земле сияющие обычно ходили, потому что она была на границах Небес. В этой земле также был возобновлен договор между женихом и невестой; да, здесь, «как жених радуется о невесте, так радовался о них Бог их». Здесь они не знали недостатка в хлебе и вине; ибо в этом месте они встретили в изобилии то, что искали во всем своем паломничестве. Здесь они слышали голоса из города, громкие голоса, говорящие: «Скажите дщери Сиона: се, спасение твое грядет! Се, награда Его с Ним!» Здесь все жители страны называли их «народом святым, искупленными Господом, взысканными» и т. д.

И вот, пока они шли по этой земле, они радовались больше, чем в местах, более отдаленных от царства, к которому они стремились; и, приближаясь еще ближе к городу, они получили более совершенный вид на него: он был построен из жемчуга и драгоценных камней, а улицы его были вымощены золотом; так что из-за естественного великолепия города и отражения солнечных лучей на нем Христианин заболел от желания; Надежда также имел приступ-другой той же болезни: поэтому здесь они полежали некоторое время, взывая из-за своих мук: «Если увидите Возлюбленного моего, скажите Ему, что я изнемогаю от любви».

Но, немного окрепнув и будучи в состоянии переносить свою болезнь, они продолжили свой путь и подошли еще ближе и ближе, где были сады, виноградники и огороды, и ворота их открывались на большую дорогу. И вот, когда они подошли к этим местам, они увидели садовника, стоявшего на пути, которому паломники сказали: Чьи это прекрасные виноградники и сады? Он ответил: Они принадлежат Царю и посажены здесь для Его собственного удовольствия, а также для утешения паломников: и садовник повел их в виноградники и велел им подкрепиться лакомствами; он также показал им там царские прогулки и беседки, где Он любил бывать; и здесь они остановились и уснули.

И увидел я во сне, что они разговаривали во сне в это время больше, чем когда-либо за все свое путешествие; и, пребывая в задумчивости по этому поводу, садовник сказал даже мне: Почему ты размышляешь об этом? Такова природа плодов винограда этих виноградников — спускаться так сладко, что губы спящих начинают говорить.

И увидел я, что, когда они проснулись, они собрались идти к городу. Но, как я сказал, отражение солнца на городе — ибо город был из чистого золота — было настолько чрезвычайно славным, что они не могли еще смотреть на него открытым лицом, а только через инструмент, сделанный для этой цели. И увидел я, что, когда они шли дальше, их встретили два человека в одеждах, сиявших как золото; лица их также сияли, как свет.

Эти люди спросили паломников, откуда они пришли; и те рассказали им. Они также спросили их, где они ночевали, с какими трудностями и опасностями, какими утешениями и удовольствиями они встретились на своем пути; и они рассказали им. Тогда сказали люди, встретившие их: Вам осталось встретить лишь две трудности, и тогда вы будете в городе.

Христианин и его спутник тогда попросили людей пойти вместе с ними; и те сказали им, что пойдут. Но, сказали они, вы должны получить это своей собственной верой. И увидел я во сне, что они пошли вместе, пока не увидели ворота...

Затем увидел я во сне, что Христианин некоторое время был в задумчивости. К которому Надежда добавил такие слова: Ободрись; Иисус Христос исцеляет тебя: и с этими словами Христианин воскликнул громким голосом: О! Я снова вижу Его; и Он говорит мне: «Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя». Тогда они оба набрались мужества, и враг после этого стал тих, как камень, пока они не переправились. Христианин, таким образом, вскоре нашел почву под ногами, и вышло так, что остальная часть реки была лишь мелкой; так они и перебрались. И вот, на берегу реки с другой стороны они снова увидели двух сияющих людей, которые ждали их там; поэтому, выйдя из реки, они приветствовали их, говоря: «Мы — духи служебные, посланные для служения тем, которые имеют наследовать спасение». Так они пошли к воротам. Теперь вы должны заметить, что город стоял на могучей горе; но паломники поднялись на эту гору с легкостью, потому что эти два человека вели их под руки; они также оставили свои смертные одежды позади себя в реке; ибо хотя они вошли в них, вышли они без них. Поэтому они поднялись здесь с большой ловкостью и скоростью, хотя основание, на котором был построен город, было выше облаков.

II

СМЕРТЬ ДОБЛЕСТНОГО-В-ИСТИНЕ И СТОЙКОГО [98]

Прошел слух, что господин Доблестный-в-Истине был призван той же Почтой, что и другие, и получил в знак того, что призыв истинен, то, что кувшин его разбился у источника. Когда он понял это, он позвал своих друзей и рассказал им об этом. Тогда сказал он: Я иду к Отцам моим, и хотя с великим трудом я добрался сюда, теперь я не раскаиваюсь во всех тех бедах, которые претерпел, чтобы достичь того места, где я есть. Меч мой я отдаю тому, кто сменит меня в моем Паломничестве, а Мужество и Мастерство мое — тому, кто сможет их обрести. Знаки и шрамы мои я несу с собой, чтобы они были свидетелями за меня, что я сражался в Его битвах, Кто теперь будет моим Воздаятелем. Когда настал день, в который он должен был уйти отсюда, многие сопровождали его до берега Реки, в которую, входя, он сказал: Смерть, где твое жало? И когда он заходил глубже, он сказал: Ад, где твоя победа? Так он переправился, и все трубы зазвучали для него на той стороне.

Затем пришел призыв для господина Стойкого (этот господин Стойкий был тем, кого остальные паломники нашли на коленях в Зачарованной земле), ибо почтальон принес его ему открытым в руках. Содержание его было таково, что он должен готовиться к Перемене Жизни, ибо Господин его не желал, чтобы он дольше оставался так далеко от Него. При этом господин Стойкий погрузился в раздумья. Нет, сказал Посланник, тебе не нужно сомневаться в истинности моего Послания, ибо вот Знак истинности его: Колесо твое разбилось у цистерны. Тогда он позвал к себе господина Великодушного, который был их проводником, и сказал ему: Сэр, хотя мне не довелось быть много в вашей доброй компании в дни моего Паломничества, но с того времени, как я узнал вас, вы были полезны мне. Когда я уходил из дома, я оставил жену и пятерых малых детей, позвольте мне просить вас по возвращении (ибо я знаю, что вы пойдете и вернетесь в дом своего Господина, в надежде, что вы еще будете проводником для других святых паломников), чтобы вы послали к моей Семье и дали им знать обо всем, что случилось и случится со мной. Расскажите им, более того, о моем счастливом Прибытии в это место и о нынешнем блаженном состоянии, в котором я нахожусь. Расскажите им также о Христианине и Христиане, жене его, и о том, как она и ее дети последовали за своим мужем. Расскажите им также, какой счастливый конец она приняла и куда она ушла. У меня мало что есть, чтобы послать моей Семье, разве что Молитвы и Слезы за них; и будет достаточно, если ты сообщишь им о них, если, может быть, они возымеют действие.

Когда господин Стойкий таким образом привел дела в порядок, и пришло время ему спешить, он также спустился к Реке. В то время в Реке был великий Штиль; поэтому господин Стойкий, когда он был примерно на полпути, постоял немного и поговорил со своими Спутниками, которые ждали его там. И сказал он:

Эта Река была Ужасом для многих, да, мысли о ней также часто пугали меня. Но теперь мне кажется, что я стою легко, Нога моя твердо стоит на том, на чем стояли Ноги священников, несших Ковчег Завета, пока Израиль переходил этот Иордан. Воды, правда, горьки на вкус и холодны для желудка, но мысли о том, куда я иду, и о Проводнике, который ждет меня на той стороне, лежат как раскаленный Уголь у меня на Сердце.

Я вижу себя теперь в конце моего Путешествия, мои утомительные дни окончены. Я иду теперь увидеть ту Главу, что была увенчана Терниями, и то Лицо, на которое плевали ради меня.

Раньше я жил по Слухам и Вере, но теперь я иду туда, где буду жить видением, и буду с Ним, в чьей Компании я нахожу свое наслаждение.

Я любил слышать, как говорят о моем Господе, и где бы я ни видел отпечаток Его Башмака на Земле, там я жаждал поставить и свою Ногу.

Имя Его было для меня как шкатулка с цибетином, да, слаще всех Благовоний. Голос Его был для меня самым сладким, и Лик Его я желал больше, чем те, кто больше всего желал Света Солнца. Слово Его я привык собирать для своей Пищи и как Противоядие против моих Слабостей. Он держал меня, и я удерживал себя от беззаконий моих, да, Шаги мои Он укрепил на Пути Своем.

И пока он так говорил, Лицо его изменилось, сильный человек склонился под ним, и после того, как он сказал: Прими меня, ибо я иду к Тебе, он перестал быть видимым для них.

Но славно было видеть, как открытый Регион наполнился Конями и Колесницами, Трубачами и Флейтистами, Певцами и Игроками на Струнных Инструментах, чтобы приветствовать паломников, когда они поднимались и следовали друг за другом в прекрасные Ворота Города.

III

ДРЕВНЯЯ ЯРМАРКА ТЩЕСЛАВИЯ [99]

Затем увидел я во Сне, что, когда они выбрались из Пустыни, они тотчас увидели перед собой Город, и имя этого Города — Суета; и в Городе проводится Ярмарка, называемая Ярмарка Тщеславия: она проводится круглый год; она носит название Ярмарка Тщеславия, потому что Город, где она проводится, легче Суеты; а также потому, что все, что там продается или что туда приходит, есть Суета. Как сказано мудрыми: Все, что приходит, есть Суета.

Эта Ярмарка — не новое заведение, а вещь древнего происхождения; я покажу вам ее истоки.

Почти пять тысяч лет назад паломники шли в Небесный Город, как эти два честных человека; и Вельзевул, Аполлион и Легион со своими Спутниками, заметив по пути, который прокладывали Паломники, что их дорога в город лежит через этот Город Суеты, задумали устроить здесь Ярмарку; Ярмарку, на которой должны были продаваться все виды Суеты, и чтобы она длилась круглый год: поэтому на этой Ярмарке продаются все такие Товары, как Дома, Земли, Ремесла, Должности, Почести, Назначения, Титулы, Страны, Королевства, Похоти, Удовольствия и Наслаждения всех видов, такие как Блудницы, Сводники, Жены, Мужья, Дети, Господа, Слуги, Жизни, Кровь, Тела, Души, Серебро, Золото, Жемчуг, Драгоценные Камни и чего только нет...

Теперь, как я сказал, путь в Небесный Город лежит прямо через этот Город, где проводится эта шумная Ярмарка; и тот, кто хочет идти в Город, но не хочет проходить через этот Город, должен непременно выйти из Мира. Сам Князь Князей, когда был здесь, прошел через этот Город в свою собственную Страну, и притом в Ярмарочный день; да, и, как я думаю, это был Вельзевул, главный Лорд этой Ярмарки, который приглашал Его купить его Сует: да, сделал бы Его Лордом Ярмарки, если бы только Он оказал ему почтение, проходя через Город. Да, потому что Он был такой почетной особой, Вельзевул водил Его с Улицы на Улицу и показал Ему все Королевства Мира за короткое время, чтобы он мог (если возможно) завлечь Того Благословенного поторговаться и купить некоторые из его Сует. Но у Него не было желания к Товарам, и поэтому Он покинул Город, не потратив ни Фартинга на эти Суеты. Эта Ярмарка, следовательно, вещь древняя, долго существующая и очень большая Ярмарка...

Паломники, будучи терпеливыми и не воздавая бранью за брань, но, напротив, благословляя, и отвечая добрыми словами на плохие, и добротой на причиненные обиды, некоторые люди на Ярмарке, которые были более наблюдательны и менее предубеждены, чем остальные, начали упрекать и винить низшую часть за их постоянные оскорбления, причиняемые ими этим людям; те, в свою очередь, в гневной манере набросились на них снова, считая их такими же плохими, как люди в Клетке, и говоря им, что они кажутся сообщниками и должны стать участниками их несчастий. Другие ответили, что, насколько они могут видеть, люди эти тихи, трезвы и никому не желают зла; и что на их Ярмарке торгует много таких, которые более достойны быть посаженными в Клетку, да и в Позорный столб тоже, чем те люди, которых они оскорбили. Так, после того как было сказано много слов с обеих сторон (люди все это время вели себя очень мудро и трезво перед ними), они перешли к драке между собой и причинили вред друг другу. Тогда этих двух бедных людей снова привели к их следователям и обвинили в том, что они виновны в недавнем шуме, который был на Ярмарке. Поэтому они избили их жалостно и наложили на них железо, и водили их в цепях по Ярмарке, для примера и устрашения другим, чтобы никто больше не говорил в их защиту и не присоединялся к ним. Но Христианин и Верный вели себя еще мудрее и приняли позор и стыд, которые были на них возложены, с такой кротостью и терпением, что это привлекло на их сторону (хотя и немногих по сравнению с остальными) нескольких людей на Ярмарке. Это привело другую сторону в еще большую ярость, до такой степени, что они решили убить этих двух людей. Поэтому они угрожали, что ни Клетка, ни железо не помогут им, но что они умрут за оскорбление, которое они нанесли, и за введение в заблуждение людей Ярмарки.

Behold Vanity Fair; the Pilgrims there

Are chained and stoned beside;

Even so it was, our Lord past here,

And on Mount Calvary died.

Затем их снова отправили в Клетку, пока не будет принято дальнейшее решение относительно них. Итак, они посадили их туда и закрепили их ноги в Колодки.

Здесь также они снова вспомнили то, что слышали от своего верного друга Евангелиста, и еще более утвердились в своем пути и страданиях тем, что, как он сказал им, с ними случится. Они также теперь утешали друг друга, что тот, чья доля — страдать, тот и получит лучшее; поэтому каждый тайно желал, чтобы он мог получить эту честь: но, вверяя себя Всемудрому распоряжению Того, Кто правит всем, с большим довольством они пребывали в том состоянии, в котором находились, пока не будут иначе распоряжены.

Затем, когда было назначено удобное время, их вывели на Суд для осуждения. Когда пришло время, их привели перед их врагами и предали суду. Имя Судьи было Лорд Ненавистник-добра. Обвинительный акт их был один и тот же по существу, хотя и несколько различался по форме, содержание которого было таково:

Что они являются врагами и нарушителями их Торговли; что они произвели Волнения и Разделы в Городе и привлекли партию к своим самым опасным Мнениям в презрении к Закону их Князя.

Now Faithful play the Man, speak for thy God:

Fear not the wickeds' malice, nor their rod:

Speak boldly man, the Truth is on thy side;

Die for it, and to Life in triumph ride.

Тогда Верный начал отвечать, что он только противопоставил себя тому, что противопоставило себя Тому, Кто выше высочайшего. И сказал он, что касается Нарушения, я не создаю никакого, будучи сам человеком Мира; Партия, которая была привлечена к нам, была привлечена созерцанием нашей Истины и Невинности, и они только обратились от худшего к лучшему. А что касается Короля, о котором вы говорите, то, поскольку он Вельзевул, враг нашего Господа, я презираю его и всех его Ангелов.

Затем было провозглашено, что те, кто имеет что сказать за своего Лорда Короля против Заключенного у Барьера, должны немедленно явиться и дать свои показания. И пришли три свидетеля, а именно: Зависть, Суеверие и Подхалим. Их спросили, знают ли они Заключенного у Барьера; и что они могут сказать за своего Лорда Короля против него.

Тогда выступила Зависть и сказала в таком духе: Мой Лорд, я знаю этого человека давно и засвидетельствую под Присягой перед этой почтенной Скамьей, что он —

Судья. Постой! Дайте ему Присягу.

И они привели его к присяге.

Затем он сказал: Мой Лорд, этот человек, несмотря на свое благовидное имя, является одним из самых подлых людей в нашей Стране. Он не уважает ни Князя, ни Народ, ни Закон, ни Обычай; но делает все, что может, чтобы внушить всем людям некоторые из своих нелояльных понятий, которые он в общем называет Принципами Веры и Святости. И в частности, я слышал, как он однажды сам утверждал, что Христианство и Обычаи нашего Города Суеты диаметрально противоположны и не могут быть примирены. Этим высказыванием, мой Лорд, он разом осуждает не только все наши похвальные дела, но и нас в совершении их.

Судья. Тогда Судья сказал ему: Есть ли у тебя еще что сказать?

Зависть. Мой Лорд, я мог бы сказать гораздо больше, только не хочу утомлять Суд. Но если будет нужно, когда другие Джентльмены дадут свои Показания, чтобы ничего не было упущено, что поможет покончить с ним, я расширю свое Свидетельство против него.

Ему велели отойти в сторону. Затем они позвали Суеверие и велели ему посмотреть на Заключенного. Они также спросили, что он может сказать за их Лорда Короля против него. Затем они привели его к присяге; и он начал:

Суеверие. Мой Лорд, я не имею большого знакомства с этим человеком, и не желаю иметь дальнейшего знания о нем; однако я знаю, что он очень вредный малый, из некоторого разговора, который на днях я имел с ним в этом Городе; ибо тогда, разговаривая с ним, я слышал, как он сказал, что наша Религия никчемна, и такая, которой человек никоим образом не может угодить Богу. Каковые его высказывания, мой Лорд, Ваша Светлость очень хорошо знает, что из них необходимо последует, а именно: что мы все еще поклоняемся напрасно, все еще пребываем в своих грехах и, наконец, будем прокляты; и это то, что я имею сказать.

Затем был приведен к присяге Подхалим, и ему велели сказать, что он знает, от имени их Лорда Короля, против заключенного у Барьера.

Подхалим. Мой Лорд, и вы, Джентльмены все, этого малого я знаю давно и слышал, как он говорит вещи, которые не должны быть сказаны; ибо он бранил нашего благородного Князя Вельзевула и говорил презрительно о его почетных Друзьях, чьи имена: Лорд Старик, Лорд Плотское Удовольствие, Лорд Роскошный, Лорд Желание Тщеславия, мой старый Лорд Похоть, Сэр Алчный, со всей остальной нашей Знатью; и он сказал более того, что если бы все люди были его ума, если возможно, ни один из этих Дворян не имел бы дольше бытия в этом Городе; кроме того, он не побоялся бранить вас, мой Лорд, кто назначен быть его Судьей, называя вас нечестивым злодеем, со многими другими такими же оскорбительными терминами, которыми он обрызгал большинство Дворянства нашего Города.

Когда этот Подхалим рассказал свою сказку, Судья направил свою речь к Заключенному у Барьера, говоря: Ты Отступник, Еретик и Предатель, слышал ли ты, что эти честные Джентльмены засвидетельствовали против тебя?

Верный. Могу ли я сказать несколько слов в свою защиту?

Судья. Мерзавец, мерзавец, ты не заслуживаешь жить дольше, но быть убитым немедленно на месте; однако, чтобы все люди видели нашу мягкость по отношению к тебе, давай посмотрим, что ты имеешь сказать.

Верный. 1. Я говорю тогда, в ответ на то, что сказал господин Зависть, я никогда не говорил ничего, кроме этого: Что те Правила, или Законы, или Обычаи, или Люди, которые были прямо против Слова Божьего, диаметрально противоположны Христианству. Если я сказал неверно в этом, убедите меня в моей ошибке, и я готов здесь перед вами принести свое отречение.

2. Что касается второго, а именно господина Суеверия и его обвинения против меня, я сказал только это: Что в поклонении Богу требуется Божественная Вера; но не может быть Божественной Веры без Божественного Откровения воли Божьей; поэтому все, что втиснуто в Поклонение Богу, что не согласуется с Божественным Откровением, не может быть сделано иначе, как человеческой верой, которая не принесет пользы для Вечной Жизни.

3. Что касается того, что сказал господин Подхалим, я говорю (избегая терминов, как то, что я якобы бранился, и тому подобное), что Князь этого Города со всем сбродом его прислужников, этим Джентльменом названных, более пригодны для бытия в Аду, чем в этом Городе и Стране: и так, Господи, помилуй меня...

Затем вышли Присяжные, чьи имена были: господин Слепец, господин Негодник, господин Злоба, господин Похоть, господин Распутник, господин Упрямец, господин Высокомерие, господин Вражда, господин Лжец, господин Жестокость, господин Ненавистник-света и господин Непримиримый; которые каждый дал свой частный Вердикт против него между собой, и впоследствии единогласно решили признать его виновным перед Судьей. И сначала между собой господин Слепец, Старшина, сказал: Я ясно вижу, что этот человек — Еретик. Затем сказал господин Негодник: Долой такого малого с земли. Да, сказал господин Злоба, ибо я ненавижу самый вид его. Затем сказал господин Похоть: Я никогда не мог терпеть его. И я тоже, сказал господин Распутник, ибо он всегда осуждал мой путь. Повесить его, повесить его, сказал господин Упрямец. Жалкий Негодяй, сказал господин Высокомерие. Сердце мое восстает против него, сказал господин Вражда. Он мошенник, сказал господин Лжец. Повешение слишком хорошо для него, сказал господин Жестокость. Давайте уберем его с дороги, сказал господин Ненавистник-света. Затем сказал господин Непримиримый: Если бы мне дали весь мир, я не смог бы примириться с ним; поэтому давайте немедленно признаем его виновным в смерти. И так они и сделали; поэтому он был немедленно приговорен к тому, чтобы его забрали из места, где он был, в место, откуда он пришел, и там предали самой жестокой смерти, какую только можно было изобрести.

Они, следовательно, вывели его, чтобы поступить с ним согласно их Закону; и сначала они Бичевали его, затем Били его, затем Кромсали его плоть Ножами; после этого они Побивали его камнями, затем кололи его своими Мечами; и в самом конце сожгли его дотла на Костре. Так пришел Верный к своему концу.

Brave Faithful, bravely done in Word and Deed;

Judge, Witnesses, and Jury have instead

Of overcoming thee, but shewn their Rage:

When thou art dead, thou'lt live from Age to Age.

СНОСКИ:

[97] Из «Пути паломника».

[98] Из «Пути паломника».

[99] Из «Пути паломника».

ДЖОН ДРАЙДЕН

Родился в 1631 году, умер в 1700 году; получил образование в Кембридже; изначально был сторонником парламента, но перешел на сторону роялистов; стал поэтом-лауреатом в 1670 году; перешел в католичество в 1686 году; его жизнь описана Сэмюэлем Джонсоном; его произведения собраны в 1808 году в восемнадцати томах сэром Вальтером Скоттом.

О ЕЛИЗАВЕТИНСКИХ ДРАМАТУРГАХ [100]

Начнем, значит, с Шекспира. Это был человек, который из всех современных, а возможно, и древних поэтов, обладал самой широкой и всеобъемлющей душой. Все образы природы были всегда перед ним, и он рисовал их не с трудом, а счастливо. Когда он описывает что-либо, вы больше чем видите это — вы чувствуете это тоже. Те, кто обвинял его в недостатке образования, делают ему величайшую похвалу. Он был естественно образован; ему не нужны были очки книг, чтобы читать природу; он смотрел внутрь себя и находил ее там. Я не могу сказать, что он везде одинаков; если бы он был таким, я нанес бы ему вред, сравнивая его с величайшими из людей. Он часто бывает плоским, безвкусным; его комическое остроумие вырождается в каламбуры, его серьезное раздувается в напыщенность. Но он всегда велик, когда ему представляется какой-то великий случай; никто не может сказать, что у него когда-либо был подходящий предмет для его остроумия, и он не поднимался тогда так высоко над остальными поэтами.

Quantum lenta solent inter viburna cupressi.

Размышление об этом заставило мистера Хейлза из Итона [101] сказать, что не было такого предмета, о котором когда-либо писал какой-либо поэт, чтобы он не представил его гораздо лучше сделанным у Шекспира; и как бы другие теперь вообще ни предпочитались ему, все же век, в котором он жил, имевший современниками с ним Флетчера и Джонсона, никогда не приравнивал их к нему в своем уважении. И при дворе последнего короля, когда репутация Бена была на высоте, сэр Джон Саклинг, а с ним и большая часть придворных, ставили нашего Шекспира далеко выше него...

Бомонт и Флетчер, о которых я должен говорить далее, обладали, помимо преимущества остроумия Шекспира, которое было их образцом, великими природными дарованиями, улучшенными учебой; Бомонт, особенно, был таким точным судьей пьес, что Бен Джонсон, пока жил, представлял все свои сочинения на его суд, и, как полагают, использовал его суждение при исправлении, если не при создании, всех своих сюжетов. Какое значение он придавал ему, видно из стихов, которые он написал ему, и поэтому мне не нужно говорить об этом дальше. Первой пьесой, которая принесла Флетчеру и ему уважение, был их «Филастр»; ибо до этого они написали две или три очень неудачно: как то же самое рассказывают о Бене Джонсоне, прежде чем он написал «Всяк в своем нраве». Их сюжеты были в целом более правильными, чем у Шекспира, особенно те, что были созданы до смерти Бомонта; и они понимали и имитировали разговор джентльменов гораздо лучше; чьи дикие разгулы и быстроту ума в репарте никто из поэтов до них не мог изобразить так, как они это сделали. Юмор, который Бен Джонсон заимствовал у конкретных лиц, они не ставили своей задачей описывать; они изображали все страсти очень живо, но прежде всего — любовь. Я склонен полагать, что английский язык в них достиг своего высшего совершенства: те слова, которые были взяты с тех пор, являются скорее излишними, чем украшающими. Их пьесы сейчас являются самыми приятными и частыми развлечениями на сцене; две из их пьес ставятся в течение года на одну Шекспира или Джонсона: причина в том, что в их комедиях есть определенная веселость, а в их более серьезных пьесах — пафос, который в целом соответствует нравам всех людей. Язык Шекспира также немного устарел, а остроумие Бена Джонсона уступает их остроумию.

Что касается Джонсона, к чьей характеристике я теперь подошел, если мы посмотрим на него, пока он был самим собой — ибо его последние пьесы были лишь его слабоумием — я считаю его самым образованным и рассудительным писателем, который когда-либо был у какого-либо театра. Он был самым строгим судьей самого себя, а также других. Нельзя сказать, что ему не хватало остроумия, скорее, что он был бережлив с ним. В его работах вы найдете мало что можно сократить или изменить. Остроумие, и язык, и юмор также в некоторой мере у нас были до него; но чего-то от искусства не хватало драме, пока он не пришел. Он распоряжался своей силой с большей выгодой, чем кто-либо из его предшественников. Вы редко найдете его объясняющимся в любви в какой-либо из его сцен или пытающимся вызвать страсти; его гений был слишком угрюм и сатурничен, чтобы делать это изящно, особенно когда он знал, что идет после тех, кто исполнил и то, и другое на такой высоте. Юмор был его собственной сферой; и в этом он больше всего любил изображать ремесленных людей. Он был глубоко сведущ в древних, как греческих, так и латинских, и он смело заимствовал у них; едва ли найдется поэт или историк среди римских авторов тех времен, которого он не перевел бы в «Сеяне» и «Катилине». Но он совершал свои грабежи так открыто, что можно видеть, что он не боится быть обвиненным каким-либо законом. Он вторгается в авторов как монарх; и то, что было бы воровством у других поэтов, является лишь победой у него. С добычей этих писателей он так представляет нам древний Рим, в его обрядах, церемониях и обычаях, что если бы один из их поэтов написал любую из его трагедий, мы увидели бы меньше этого, чем у него.

Если и был какой-то недостаток в его языке, то это то, что он сплетал его слишком тесно и кропотливо, особенно в своих комедиях: возможно, также, он немного слишком романизировал наш язык, оставляя слова, которые он переводил, почти такими же латинскими, как он их находил; в чем, хотя он учено следовал их языку, он недостаточно следовал идиоме нашего. Если бы я хотел сравнить его с Шекспиром, я должен признать его более правильным поэтом, но Шекспира — большим остроумцем. Шекспир был Гомером, или отцом наших драматических поэтов: Джонсон был Вергилием, образцом искусного письма: я восхищаюсь им, но я люблю Шекспира. В заключение о нем: как он дал нам самые правильные пьесы, так и в наставлениях, которые он изложил в своих «Открытиях», у нас есть столько же и полезных правил для совершенствования сцены, сколько где-либо, чем могут снабдить нас французы.

СНОСКИ:

[100] Из «Эссе о драматической поэзии».

[101] Джон Хейлз, «вечнопамятный» каноник Виндзора и автор «Золотых остатков», родился в 1584 году, умер в 1656 году.

СЭМЮЭЛЬ ПИПС

Родился в 1633 году, умер в 1703 году; сын лондонского портного, получил образование в Кембридже; клерк в Адмиралтействе в 1660 году, ставший в конечном итоге Секретарем; вел все управление во время великой чумы, когда он один оставался в Лондоне; помогал в сдерживании великого пожара в 1666 году; избран в Парламент в 1678 году; Президент Королевского общества в 1684–86 годах; подарил свою библиотеку из трех тысяч томов одному из колледжей в Кембридже; его «Дневник», впервые опубликованный в 1825 году, был написан шифром, без намерения публикации.

I

О РАЗЛИЧНЫХ ДЕЛАХ МИСТЕРА И МИССИС ПИПС [102]

18 августа 1660 года. — В сторону Вестминстера по воде. Я высадил жену у Уайтфрайерс с 5 фунтами, чтобы купить ей юбку, и мой отец убедил ее купить самую прекрасную ткань, по 26 шиллингов за ярд, и богатое кружево, так что юбка обойдется в 5 фунтов; но так как она делала это очень невинно, я не мог сердиться. Капитан Феррерс взял меня и Крида на спектакль в Кокпит, первый, который я имел время увидеть с момента моего приезда с моря, «Верный подданный», где некий Кинастон, мальчик, играл сестру Герцога, но стал самой прекрасной леди, которую я когда-либо видел в своей жизни. После окончания спектакля мы пошли выпить, и, благодаря капитану Феррерсу, Кинастон и другой, игравший Аркаса Генерала, пришли и выпили с нами.

19. (День Господень.) — Сегодня утром сэр У. Баттен, Пен и я отправились в церковь к церковным старостам, чтобы потребовать скамью, которую в настоящее время нам не могли дать; но мы решили построить одну. Итак, мы остались и слушали мистера Миллса, очень хорошего священника. Домой к обеду, где на моей жене была ее новая юбка, которую она купила вчера, которая действительно из очень прекрасной ткани и тонкого кружева; но так как она светлого цвета, а кружево все серебряное, она не производит большого впечатления.

2 марта 1667 года. — После обеда с женой в Королевский театр, чтобы увидеть «Королеву девственницу», новую пьесу Драйдена, сильно хвалимую за ее регулярность, и напряжение, и остроумие; и, по правде говоря, там есть комическая роль, исполняемая Нелл Гвин, это Флоримелл, что я никогда не могу надеяться увидеть подобное снова, ни мужчиной, ни женщиной. Король и Герцог Йоркский были на спектакле. Но такого великого исполнения комической роли никогда, я верю, не было в мире раньше, как Нелл делает это и как безумная девушка, затем больше и лучше всего, когда она входит как молодой галант; и имеет движения и манеры щеголя больше, чем я когда-либо видел у какого-либо человека. Это заставляет меня, признаюсь, восхищаться ею.

5 октября. — В Королевский театр; и там, входя, встретил Книпп, и она повела нас в гримерные: и в женскую смену, где Нелл одевалась, и была совсем не готова, и очень хорошенькая, хорошенькая, чем я думал. И в сценную комнату, и там сели, и она дала нам фрукты: и здесь я читал вопросы Книпп, пока она отвечала мне, через всю свою роль Флоры Фигарис, которая игралась сегодня. Но, Господи! видеть, как они обе были накрашены, свело бы человека с ума, и заставило меня возненавидеть их; и какая низкая компания мужчин приходит среди них, и как непристойно они говорят! и как бедны мужчины в одежде, и все же какое шоу они делают на сцене при свечах, очень примечательно. Но видеть, как Нелл ругалась за то, что так мало людей в партере, было забавно; другой театр забирает всех людей на новую пьесу, и говорят, в наши дни, что обычно имеет больше компании, как будучи лучшими актерами. Вскоре в партер, и там увидел спектакль, который довольно хорош.

28 декабря. — В Королевский театр, и там увидел «Безумную пару», которая является лишь обычной пьесой; но только безумные роли Нелл и Харта исполнены превосходно, но особенно ее: что делает чудом для меня думать, как плохо она делает любую серьезную роль, как, на днях, просто как дура или подменыш; и в безумной роли делает почти вне подражания. Нас сильно порадовало видеть естественную привязанность бедной женщины, матери одного из детей, приведенного на сцену; ребенок плакал, она силой взобралась на сцену, взяла своего ребенка и унесла его со сцены от Харта. Много прекрасных лиц здесь сегодня.

27 февраля 1667-8 года. — С женой в Королевский театр, чтобы увидеть «Мученицу-девственницу», первый раз, когда она игралась долгое время: и она очень приятная; не то чтобы пьеса стоит многого, но она прекрасно сыграна Бек Маршалл. Но то, что порадовало меня больше всего на свете, была духовая музыка, когда ангел спускается, которая настолько сладка, что она восхитила меня, и действительно, одним словом, так окутала мою душу, что она сделала меня действительно больным, точно так же, как я раньше был, когда был влюблен в свою жену; что ни тогда, ни весь вечер по дороге домой, и дома, я не был в состоянии думать о чем-либо, но оставался всю ночь в восторге, так что я не мог поверить, что когда-либо какая-либо музыка имеет такую реальную власть над душой человека, как эта имела надо мной: и заставляет меня решить практиковать духовую музыку, и заставить мою жену сделать то же самое.

26 мая 1667 года. — Моя жена и я в церковь, куда несколько незнакомцев хорошего положения пришли на нашу скамью. После обеда я по воде один в Вестминстер в приходскую церковь, и там развлекал себя своим перспективным стеклом по всей церкви, с помощью которого я имел великое удовольствие видеть и глазеть на множество очень прекрасных женщин; и тем, и сном, я проводил время, пока проповедь не была закончена. Я прочь к своей лодке, и вверх с ней так далеко, как Барн-Элмс, читая недавнюю новую книгу мистера Эвелина против Одиночества, в которой я не нахожу много избытка хорошего материала, хотя она довольно хороша для побочного разговора.

18 августа. — В церковь Кри, чтобы посмотреть, как она: но я не нахожу там никаких изменений, как они говорили, для Лорда Мэра и Олдерменов прийти на проповедь, как они делают каждое воскресенье, как они делали раньше в собор Св. Павла. Там обедали со мной мистер Тернер и его дочь Бетти. Бетти выросла в прекрасную молодую леди в отношении манер и разговора. У нас был хороший окорок оленины, посоленный и вареный, и хороший обед. Я пошел в сторону Уайтхолла, но, будучи утомленным, свернул в церковь Св. Дунстана, где я слышал способную проповедь священника этого места; и стоял рядом с хорошенькой, скромной девушкой, которую я пытался взять за руку; но она не хотела, но отходила все дальше и дальше от меня; и, наконец, я мог заметить, как она достает булавки из своего кармана, чтобы уколоть меня, если я снова прикоснусь к ней — что, видя, я воздержался, и был рад, что разгадал ее замысел. И тогда я начал глазеть на другую хорошенькую девушку, на скамье близко ко мне, и она на меня; и я пытался взять ее за руку, что она потерпела немного, а затем отдернула. Так проповедь закончилась.

11 мая 1667 года. — Моя жена, будучи одетой сегодня в светлые волосы, сделала меня таким безумным, что я не сказал ей ни слова, хотя я был готов лопнуть от гнева. После этого Крид и я в Парк, и гуляли, самый приятный вечер, и так взяли карету, и взяли мою жену, и по дороге домой открыл свою беду жене из-за ее белых локонов, ругаясь несколько раз, что, молю Бога, прости меня, и сжимая кулак, что я не потерплю этого. Она, бедная несчастная, была удивлена этим, и не дала мне ответа всю дорогу домой; но там мы расстались, и я в офис поздно, а затем домой, и без ужина в постель, рассерженный.

12. (День Господень.) — Встал и в свою комнату, чтобы уладить некоторые счета там, и вскоре спускается моя жена ко мне в своем ночном халате, и мы начали спокойно, что, при наличии денег на кружево для ее платья для второго траура, она пообещает больше не носить белые локоны на моих глазах, что я, как строгий дурак, думая недостаточно, начал возражать, и заставил ее выйти на очень высокие тона и плакать, и в своем пылу, рассказала мне о компании с миссис Книпп, говоря, что если я пообещаю никогда больше не видеть ее — о ком у нее больше причин подозревать, чем у меня было раньше о Пемблтоне — она никогда больше не будет носить белые локоны. Это рассердило меня, но я удержался от того, чтобы сказать что-либо, но думаю никогда больше не видеть эту женщину — по крайней мере, иметь ее здесь больше — и так все очень хорошие друзья, как всегда. Моя жена и я подумали пойти во французский дом на обед, и так разузнали месье Робинса, моего изготовителя париков, который держит обычный стол, и на уродливой улице в Ковент-Гардене, нашли его у двери, и так мы внутрь; и почти в момент имели стол накрытым, и чистые стаканы, и все во французской манере, и сначала миску похлебки, а затем кусок говядины а-ля-мод, все чрезвычайно хорошо приправленное, и к нашему большому удовольствию; по крайней мере, это было бы где угодно, кроме этой плохой улицы, и в доме изготовителя париков; но видеть приятное и готовое обслуживание, которое мы имели, и все вещи такие желающие угодить, и изобретательные в людях, взяло меня сильно. Наш обед стоил нам 6 шиллингов.

30 ноября 1668 г. — Моя жена после обеда впервые выехала в своем экипаже, заехав за Роджером Пипсом и навестив миссис Крид и мою кузину Тернер. Так закончился этот месяц, принеся мне большое удовлетворение, хотя и потребовав немалых расходов на предметы роскоши, ибо я обставил жене гардеробную и лучшую спальню, а также приобрел экипаж и лошадей, каких я еще никогда в жизни не видывал; и я оказался в самом блестящем положении, в каком когда-либо был, на какое надеялся или о каком мечтал.

2 декабря. — Выезжали с женой, впервые в моем собственном экипаже, что наполняет мое сердце радостью; я благодарю Бога и молю Его благословить это приобретение и сохранить его. Затем мы с ней отправились в Королевский театр, где смотрели «Узурпатора»; довольно неплохая пьеса, если не считать того, что должно изображать Кромвеля и Хью Питерса, — это выглядит до крайности глупо. После спектакля мы поехали в Уайтхолл, где жена осталась ждать, а я поднялся к герцогине и королеве, чтобы поговорить с герцогом Йоркским; там я видел всех дам и слушал глупые разговоры короля с окружавшими его людьми.

11 апреля 1669 г. — Оттуда мы с женой отправились в Парк; здесь сэр У. Ковентри впервые увидел нас с женой в собственном экипаже; то же самое произошло и вечером, когда нас увидел герцог Йоркский, который пристально разглядывал мою жену. Но я начинаю опасаться, что мое частое появление в собственном экипаже в это время может быть замечено и обернуться мне во вред; однако теперь я должен рискнуть.

II

АНГЛИЯ БЕЗ КРОМВЕЛЯ [103]

12 июля 1667 г. — Встал рано и отправился в свой кабинет, где занимался делами, а вскоре пришел Гритинг, и я начал с ним новый месяц, чтобы учиться записывать нотами что угодно для флажолета, но, Господи! видеть, как по-дурацки он дает указания, — это может свести человека с ума. Затем я вышел и на экипаже отправился в Уайтхолл, в Казначейство, где немного поработал, оттуда — в Казначейство к Берджесу по делам Танжера, а затем вернулся назад, заглянув ненадолго в Холл, после чего поехал домой на экипаже, а он — со мной до Акцизного управления, чтобы тоже уладить кое-какие дела; по пути он сказал мне, что мир, несомненно, заключен, ибо он стоял там, где слышал часть разговора за столом Совета, и слышал, как король выступал в его поддержку.