«Охотник за книгами»

[22] С тех пор скончался — 30 октября 1881 года — и также похоронен там.

[23] Чтобы дать читателю возможность с первого взгляда отметить соответствующие ученые термины, применимые к различным группам лиц, которые занимаются книгами, я прилагаю следующие определения, как они даны в «Любопытных фактах» Д'Израэли из «Охоты за библиографами и неосмотрительными антикварами» Жана Жозефа Рива:— «Библиогност, от греческого, — это тот, кто знает титульные листы и колофоны, и издания; место и год печати; прессы, откуда они вышли; и все тонкости книги». — «Библиограф — это описатель книг и других литературных произведений». — «Библиоман — это беспорядочный накопитель, который делает ошибки быстрее, чем покупает, легкомысленный и богатый». — «Библиофил, любитель книг, — единственный в этом классе, кто, по-видимому, читает их для собственного удовольствия». — «Библиотаф хоронит свои книги, держа их под замком или помещая в стеклянные шкафы». Точный Пеньо, приняв эту классификацию с высоким восхищением ее простотой и исчерпывающим характером, в своем дополнительном томе охвачен сомнением в вопросе о библиотафе, объясняя, что это должно быть переведено как могила книг, и что правильное техническое выражение для исполнителя, упомянутого Ривом, — библиотапт. Он добавляет к номенклатуре библиолит, как разрушитель книг; библиолог, тот, кто рассуждает о книгах; библиотакт, классификатор книг; и библиопея, «искусство писать или сочинять книги», или, как сказали бы неучи, функция автора. О достоинстве, с которым этот писатель может наделять объекты своей номенклатуры, возьмите следующий образец из его описания библиографа:— «Нет ничего более редкого, чем заслужить звание библиографа, и нет ничего более трудного и утомительного, чем достичь законного права на него. «Поскольку библиография является самой универсальной и обширной из всех наук, казалось бы, все предметы должны подпадать под рассмотрение библиографа; языки, логика, критика, философия, красноречие, математика, география, хронология, история — не чужды ему; история книгопечатания и знаменитых печатников знакома ему, так же как и все операции типографского искусства. Он постоянно занят работами древних и современных авторов; он берет на себя труд знать книги полезные, редкие и любопытные, не только по их названиям и форме, но и по их содержанию; он проводит свою жизнь, анализируя, классифицируя и описывая их. Он разыскивает те, которые рекомендованы талантливыми авторами; он бегает по библиотекам и кабинетам, чтобы увеличить сумму своих знаний; он изучает авторов, которые трактовали науку о книгах, он указывает на их ошибки; он выбирает среди новых произведений те, которые несут печать гения и которые будут жить в памяти людей; он обыскивает периодические издания, чтобы быть в курсе открытий своего века и сравнивать их с открытиями веков прошлых; он жаден до всех работ, которые трактуют о библиотеках, особенно каталогов, когда они хорошо составлены и хорошо организованы, и их цена добавляет им ценности. Таков подлинный библиограф». Это напоминает старых римских юристов, которые кратко определяли свою собственную науку как знание вещей человеческих и божественных.

[24] Часто отмечалось, что именно среди Общества друзей, которые держат в узде страсти и склонности, они творят самые ужасные дела, когда вырываются на свободу. Де Квинси в одном из своих эссе о современниках, давая очерк человека большого гения и высокой учености, чья жизнь была рано омрачена безумием, приводит некоторые любопытные утверждения о последствиях системы жесткого сдерживания, практикуемой Обществом друзей, которые я не готов ни поддерживать, ни опровергать. Описав саму систему сдерживания, он говорит: «Это известно, но не менее известно, что это неестественное сдерживание, сталкиваясь с двумя силами одновременно — силой страсти и юности, — нередко фиксирует свои собственные вредные тенденции и публикует мятежные движения природы отчетливыми и аномальными болезнями. И, далее, меня заверили, при самом превосходном авторитете, что эти болезни — странные и сложные поражения нервной системы — встречаются исключительно среди молодых мужчин и женщин квакерского общества; что они известны и понятны исключительно среди врачей, практиковавших в больших городах с большим квакерским населением, таких как Бирмингем; что они принимают новый тип и более закоренелый характер во втором или третьем поколении, которому часто передается это фатальное наследство; и, наконец, что если этот класс нервных расстройств не увеличивается настолько, чтобы привлечь внимание общественности, то просто потому, что само сообщество — квакерское тело — не увеличивается, а, напротив, скорее идет на убыль». Существует много хороших историй, суть которых заключается в том, что страсти естественного человека вырываются наружу у членов этого вероисповедания в форме более забавной, чем печальной. Одна из лучших — это анекдот северных стран, сохраненный Фрэнсисом Дугласом в его «Описании восточного побережья Шотландии». Героем был первый квакер из той семьи Барклаев, которая породила апологета и кулачного бойца. Он был полковником в великих гражданских войнах и видел в свое время дикие дела; но в старости в нем произошла перемена, и, став последователем Джорджа Фокса, он удалился, чтобы провести свои последние дни в своем родовом поместье в Кинкардиншире. Здесь случилось так, что соседний лэрд подумал, что старого квакера можно легко обвести вокруг пальца, и начал посягать на его границы. Барклай, сильный человек с железными сухожилиями своего рода и их свирепым духом, все еще горящим в его глазах, подошел к захватчику и с мрачной улыбкой сказал: «Друг, ты знаешь, что я стал человеком мира и отказался от борьбы, и поэтому ты пытаешься взять то, что не твое, а мое, потому что ты веришь, что, отрекшись от руки плоти, я не могу помешать тебе. И все же, как твой друг, я советую тебе остановиться; ибо если тебе удастся пробудить старого Адама во мне, возможно, он окажется слишком сильным не только для меня, но и для тебя». Не было смысла пытаться ответить на такой аргумент.

[25] В знаменитой «Даме с камелиями» почтенный, жесткий и довольно возмущенный отец обращается к своему заблудшему сыну так: «Que vous ayez une maîtresse, c'est fort bien; que vous la payiez comme un galant homme doit payer l'amour d'une fille entretenue, c'est on ne peut mieux; mais que vous oubliez les choses les plus saintes pour elle, que vous permettiez que la bruit de votre vie scandaleuse arrive jusqu'au fond de ma province, et jette l'ombre d'une tache sur le nom honorable que je vous ai donné—voilà ce qui ne peut être, voilà ce qui ne sera pas». Так что даже французские романисты проводят черту «где-то», и в других отделах морали их можно найти проводящими ее ближе, чем многие добрые немилосердные христиане среди нас хотели бы. В одном очень популярном романе жертва тратит состояние своей жены за игорным столом, оставляет ее голодать, живет с другой женщиной и, совершив подлог, замышляет с Мефистофелем истории купить собственную безопасность ценой чести своей жены. Это могло бы показаться достаточно плохим, но остается худшее. Подавленным шепотом верный слуга рассказывает ужаснувшейся семье, что у него есть основания подозревать своего хозяина в том, что он предавался, по крайней мере один раз, если не чаще, бренди с водой!

[26] Об экземпляре знаменитого Цезаря Эльзевира 1635 года в Императорской библиотеке в Париже Брюне триумфально сообщает нам, что он имеет высоту четыре дюйма и десять двенадцатых и занимает высокое положение самого высокого экземпляра этого тома в мире, поскольку другие прославленные экземпляры, выставленные на соревнование с ним, оказались не превышающими четырех дюймов и восьми, или, в крайнем случае, девяти двенадцатых. «Ces détails», — добавляет он, — «paroitront sans doute puérils à bien des gens: mais puisque c'est la grandeur des marges de ces sorts de livres qu'en détermine la valeur, il faut bien fixer le maximum de cette grandeur, afin que les amateurs puissent apprécier les exemplaires qui approchent plus ou moins de la mésure donnée».

[27] «Si quis in aliena tabula pinxerit, quidam putant, tabulam picturæ cedere: aliis videtur picturam (qualiscunque sit) tabulæ cedere: sed nobis videtur melius esse tabulam picturæ cedere. Ridiculum est enim picturam Apellis vel Parrhasii in accessionem vilissimæ tabulæ cedere». — Inst. ii. 1. 34.

[28] «Великая точка зрения коллекционера — обладать тем, чем не обладает никто другой. Говорят о недавно умершем коллекционере, что он имел обыкновение покупать редкие гравюры по огромным ценам, чтобы уничтожить их и тем самым сделать оставшиеся оттиски более редкими и ценными». — Гроуз, «Олио», стр. 57. Я не знаю, на кого намекает Гроуз; но меня поражает, при представлении человека, склонного к таким наклонностям — принимая их как реальность, а не как шутку, — что было бы интересно узнать, как в моменты серьезных размышлений он мог созерцать свое любимое занятие — как, например, когда добросовестный врач, возможно, счел необходимым предупредить его вовремя о приближающемся конце — как он мог подсчитать свое хорошее использование талантов, дарованных ему, считая среди них свои возможности для поощрения искусства как возвышающего и улучшающего человеческий род.

[29] Традиционный анекдот представляет преподобного Уильяма Томсона, священника Церкви Шотландии, как попавшего в переделку из-за очень непристойного изменения слова в Писании. Молодой священник при своем первом публичном выступлении должен был прочитать торжественный отрывок из 1-го послания к Коринфянам: «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся, вдруг, во мгновение ока, при последней трубе». Томсон вычеркнул букву c из слова changed (изменимся). Эффект так изуродованного отрывка легко проверить. Человек, который мог играть такие шутки, был плохо приспособлен для своей профессии, и, освободившись от ее ограничений, он нашел более подходящую сферу жизни среди неустроенной команды литераторов в Лондоне, над которыми Смолетт только что перестал царствовать. Он проделал много тяжелой работы, и мир обязан ему по крайней мере одним добрым делом в его переводе латинской «Истории Британии» Каннингема от Революции до Ганноверского престолонаследия. Ценность этой работы, в том мелком свете, который она проливает на один из самых памятных периодов британской истории, слишком мало известна. Следующая выдержка может дать некоторое представление о любопытном и поучительном характере этой пренебрегаемой книги. Она описывает влияния, которые были в пользу французского союза и против вигов во время кампании Мальборо. «А теперь я воспользуюсь этой возможностью, чтобы рассказать о пьющих французское вино так правдиво и кратко, как смогу. С началом войны Конфедерации купцам в Англии была запрещена всякая торговля с Францией, и на французское вино была наложена тяжелая пошлина. Это вызвало тяжкие жалобы среди пьяниц, которые имеют большой интерес в Парламенте, как будто они были отравлены портвейном. Мистер Портман Сеймур, который был веселым компаньоном и потакал своим аппетитам, но в остальном был хорошим человеком; генерал Черчилль, брат герцога Мальборо, человек мужественный, но любитель вина; мистер Перейра, еврей и любитель поесть, и другие заядлые пьяницы заявили, что нехватка французского вина невыносима и что они едва могут вынести столь великое бедствие. К ним присоединился доктор Олдридж, который, хотя его и прозвали жрецом Вакха, был в остальном отличным человеком и украшен всеми видами знаний. Доктор Рэтклифф, врач с большой репутацией, который приписывал причину всех болезней нехватке французских вин, хотя был очень богат и сильно пристрастился к вину, все же, будучи чрезвычайно скупым, покупал более дешевые вина; но в то же время он приписывал плохое качество своего вина войне и трудности получения лучшего. Поэтому герцог Бофорт и граф Скарсдейл, два молодых дворянина с большим влиянием среди своих знакомых, которые имели возможность жить в свое удовольствие в роскоши, весело приписывали все жалобы доктора его алчности. Все они также были за мир, а не за войну. И все собутыльники, многие врачи и огромное количество юристов и низшего духовенства, и, наконец, распутные женщины тоже, объединились во фракцию против герцога Мальборо». — ii. 200.

[30] Не приближаясь слишком близко к этой очень бурной арене, где в последнее время с большой безрассудной яростью бросались резкими словами, я просто предложу одно исправленное чтение, потому что в нем есть нечто совершенно своеобразное и характерное для его литературной родины по ту сторону Атлантики. Отрывок, над которым произведена операция, — это дикий монолог, где Гамлет решает испытать проверку пьесой и говорит:—

«Дьявол имеет силу Принять приятный облик; да, и, возможно, Из моей слабости и моей меланхолии, Поскольку он очень силен с такими духами, Злоупотребляет мной, чтобы проклясть меня».

Исправленное чтение гласит:—

«Поскольку он очень силен с такими духами, Злоупотребляет мной тоже — черт возьми».

[31] Одна любопытная услуга типографских ошибок, характер которой совершенно отличен от их библиологического влияния, — это их использование при обнаружении плагиата. Может показаться странным, что могут возникнуть какие-либо трудности при критическом определении вопроса, когда плагиат настолько близок, что допускает этот тест; но есть куски очень тяжелой работы в науке, справочные таблицы и тому подобное, где, если два человека выполняют одну и ту же работу, они придут к одному и тому же выводу. В таких случаях предыдущий работник иногда идентифицировал свою собственную работу по ошибке, как он сделал бы украшенную фарфоровую вазу по трещине. Пеньо жалуется, что около тридцати или сорока страниц его «Библиографического словаря» были включены в «Литературные века Франции», «с точностью столь удивительной, что там драгоценно сохранены все типографские ошибки».

[32] См. этот и другие случаи по существу, изложенные в забавной статье о «Литературных неудачах» в «Сборнике Хеддервика», часть ii.

[33]

«Но часто, отклоняясь от каждой классической музы, Ревностный коллекционер выберет более низкие пути: И прежде всего широта полей занимает его душу, Чистая, снежная, широкая, символ более благородных радостей. Напрасно Гомер мог бы катить прилив песни, Или Гораций улыбаться, или Туллий очаровывать толпу; Если, скрещенный гневом Паллады, режущий клинок, Слишком косой или близкий к краю, вторгается, Библиоман восклицает с изможденным взглядом, «Нет полей!» — поворачивается в спешке и презирает покупку».

— Ферриар, «Библиомания», v. 34-43.

[34] Статья об «Уголовных процессах» Питкэрна в 21-м томе «Разных прозаических произведений».

[35] «Predicatoriana», стр. 23.

[36] Аттик был под скандалом из-за того, что распорядился своими книгами, и Цицерон иногда намекает ему, что он мог бы позволить большему их количеству пойти его путем. По правде говоря, Аттик зашел в этом так далеко, что, кажется, был своего рода дилером и самым ранним примером капиталистического издателя. У него были рабы, которых он занимал копированием, и он был, по сути, в положении богатого вирджинца или каролинца, который обнаружил бы, что наиболее выгодным вложением для его запаса рабов является печатное и издательское предприятие.

[37] «Любопытные факты литературы», iii. 339.

[38] Я вполне осознаю, что авторитеты, утверждающие обратное, настолько высоки, что делают эти чувства еретическими, если не своего рода классическим кощунством. «Studiorum quoque, quæ liberalissima impensa est, tamdiu rationem habet, quamdiu modum. Quo innumerabiles libros et bibliothecas, quarum dominus vix tota vita indices perlegit? Onerat discentem turba, non instruit: multoque satius est paucis te auctoribus tradere, quam errare per multos. Quadraginta millia librorum Alexandræ arserunt: pulcherrimum regiæ opulentiæ monumentum alius laudaverit, sicut et Livius, qui elegantiæ regum curæque egregium id opus ait fuisse. Non fuit elegantia illud aut cura, sed studiosa luxuria. Immo ne studiosa quidem: quoniam non in studium, sed in spectaculum comparaverant: sicut plerisque, ignaris etiam servilium literarum libri non studiorum instrumenta, sed c[oe]nationum ornamenta sunt. Paretur itaque librorum quantum satis sit, nihil in apparatum. Honestius, inquis, hoc te impensæ, quam in Corinthia pictasque tabulas effuderint. Vitiosum est ubique, quod nimium est. Quid habes, cur ignoscas homini armaria citro atque ebore captanti, corpora conquirenti aut ignotorum auctorum aut improbatorum, et inter tot millia librorum oscitanti, cui voluminum suorum frontes maxime placent titulique? Apud desidiosissimos ergo videbis quicquid orationum historiarumque est, tecto tenus exstructa loculamenta; jam enim inter balnearia et thermas bibliotheca quoque ut necessarium domus ornamentum expolitur. Ignoscerem plane, si studiorum nimia cupidine oriretur: nunc ista conquisita, cum imaginibus suis descripta et sacrorum opera ingeniorum in speciem et cultum parietum comparantur». — Сенека, «О спокойствии духа», гл. ix. Здесь есть несколько хороших попаданий, которые сработали бы и в наши дни. Сообщается, что у Сенеки была большая библиотека; несомненно, что он обладал и в полной мере наслаждался огромным богатством; и забавно обнаружить это восхваление литературной умеренности, следующее за хорошо известным отрывком в похвалу бережливой жизни и хорошего примера, поданного Диогеном. Современный скептицизм по поводу практического стоицизма древних, несомненно, доведен до кульминации живущим писателем, М. Фурнье, который утверждает, что так называемая бочка Диогена была на самом деле удобным маленьким жилищем — аккуратным, но не роскошным. Нужно полагать, тогда, что он говорил о своей бочке почти так же, как английский сельский джентльмен о своем «домике».

[39] Как натура, наделенная мощными импульсами, подобными этим, могла быть увлечена вместе с ними в совершенно иное русло, мне напоминает традиционный анекдот из студенческой жизни. Пара приятелей по колледжу находится под впечатлением, что за их движениями наблюдает любопытный наставник, которого для случая можно назвать доктором Фосби. Они оба становятся чрезвычайно разгневанными, и более смелый из них берется при первой возможности «разобраться с этим парнем». Они заняты горячим разговором, будь то о предикатах или других вопросах, это не важно, когда внезапная пауза в разговоре позволяет им осознать, что есть человеческое существо, дышащее прямо по другую сторону «дуба». Свет погашен, дверь открыта, и ужасный удар сильного и научно направленного кулака сбрасывает слушателя вниз по лестнице на следующую площадку, с которой он слышит прогрохотавшее вслед за ним для его сведения: «Если ты вернешься снова, негодяй, я отдам тебя в руки доктора Фосби». Из этого источника, однако, никто не имел причин опасаться в течение некоторого значительного периода, в течение которого доктор был прикован к своей спальне серьезным недомоганием. Это освежило воспоминание об этом анекдоте, спустя годы после того, как я услышал его, и много лет спустя после даты, приписываемой ему, когда я увидел, как достойный ученый совершил то, что показалось мне бесконечно узким побегом от участи доктора Фосби, действительно только что избежав ее, удовлетворительно доказав поспешному философу, что он не был стороной, виновной в удержании определенного экземпляра Оккама о сентенциях Петра Ломбардского вне его досягаемости.

[40] Автор, из-за испорченного воспоминания, сначала совершил непростительную ошибку, приписав эту трогательную черту природы благородному покупателю Боккаччо Вальдерфаера. За это, как не только ошибку, но и в некоторой мере обвинение в адрес портного, который мог бы сделать для его светлости карманы столь ненормальных размеров, я получил должное наказание от выдающегося практика в области охоты за книгами.

[41] «Dict. de Bibliologie», i. 391.

[42] Хороший современный образец длинного титульного листа можно найти в одной из книг, соответствующих предмету, у прилежного французского библиографа Пеньо:— «Dictionnaire Raisonné de Bibliologie: contenant—1mo, L'explication des principaux termes relatifs à la bibliographie, à l'art typographique, à la diplomatique, aux langues, aux archives, aux manuscrits, aux médailles, aux antiquités, &c.; 2do, Des notices historiques détaillées sur les principales bibliothèques anciennes et modernes; sur les différentes sectes philosophiques; sur les plus célèbres imprimeurs, avec une indication des meilleures éditions sorties de leurs presses, et sur les bibliographes, avec la liste de leurs ouvrages; 3tio, enfin, L'exposition des différentes systèmes bibliographiques, &c.,—ouvrage utile aux bibliothécaires, archivistes, imprimeurs, libraires, &c. Par G. Peignot, Bibliothécaire de la Haute-Saône, membre-correspondant de la Société libre d'emulation du Haut-Rhin. Indocti discant, et ament meminisse periti. Paris, An x. 1802». Здесь следует конкурирующий образец, выбранный из того же отдела литературы:— «Bibliographie Instructive; ou, Traité de la Connaissance des Livres Rares et Singuliers; contenant un catalogue raisonné de la plus grande partie de ces livres précieux, qui ont paru successivement dans la république des lettres, depuis l'invention de l'imprimerie jusqu'à nos jours; avec des notes sur la différence et la rareté de leurs éditions, et des remarques sur l'origine de cette rareté actuelle, et son dégré plus ou moins considerable; la manière de distinguer les éditions originales, d'avec les contrefaites; avec une description typographique particulière, du composé de ces rares volumes, au moyen de laquelle il sera aisé de reconnoître facilement les exemplaires, ou mutilés en partie, ou absolument imparfaits, qui s'en rencontrent journellement dans le commerce, et de les distinguer sûrement de ceux qui seront exactement complets dans toutes leurs parties. Disposé par ordre de matières et de facultés, suivant le système bibliographique généralement adopté; avec une table générale des auteurs, et un système complet de bibliographie choisie. Par Guillaume-François de Bûre le jeune, Libraire de Paris».

[43] Этот отрывок цитировали и читали многие люди, совершенно не осознававшие, какой нелепый абсурд в нем содержится. Более того, одна известная лондонская газета, которой слово «абсурд» (bull) должно быть хорошо знакомо, в рецензии на мое первое издание уверяет меня, что это вовсе не абсурд, а простое изложение фактов, и смело цитирует его в подтверждение своего мнения. Не может быть лучшего свидетельства того, что этот пассаж наделен тонким духом подлинного образца жанра. Ирландские абсурды, как говорят о конституциях, «не создаются — они рождаются», причем только на своей родной почве. Те, что сочинены для сцены или сборников анекдотов, выдают свое искусственное происхождение своей прямолинейностью и очевидностью. Настоящий абсурд поначалу захватывает вас незаметным смешением и перестановкой идей в уме, где он возник, и лишь когда вы начинаете рассуждать в обратном порядке, вы его замечаете. Гораций Уолпол говаривал, что лучший из всех абсурдов, благодаря своей полной и гротескной путанице в идентификации личности, — это жалоба человека, который сетовал, что его «подменили в кормилицах»; и, возможно, он прав. Только ирландец может так обращаться с этой путаницей идей, чтобы сделать ее более мощным инструментом парирования, чем логика любого другого человека: возьмите, к примеру, нищего, который, выпрашивая милостыню у почтенного священника, был упрекнут в том, что поминает имя Господа всуе, и ответил: «Всуе, говорите? А чья это вина?». Я сомневаюсь, что высказывание о нахождении в двух местах одновременно «как птица», приписываемое сэру Бойлу Рошу, является подлинным. Мне довелось обнаружить, что оно появилось раньше времен сэра Бойла: роясь в старом доме среди якобитских рукописей, я нашел письмо Робертсона из Строана, воина-поэта, в котором он пишет о двух противоречивых военных инструкциях: «Мне кажется трудным выполнить оба приказа, если только, как говорится, я не могу быть в двух местах одновременно, как птица». Несколько копий этих писем были напечатаны для нужд Клуба Абботсфорда. Это письмо Строана находится на стр. 92.

[44] На этот случай часто ссылаются в юридических книгах, но я никогда не встречал столь полного изложения содержания искового заявления, как в Retrospective Review (т. V, стр. 81).

[45] Любопытно наблюдать, какую горькую неприязнь питает Фемида к своим собственным скромным служителям. Большинство самых едких юридических шуток направлено против тех, кому приходится приводить закон в исполнение. Возьмем, к примеру, случай с судебным исполнителем, которого заставили проглотить судебный приказ, и он, ворвавшись в суд лорда Норбери, чтобы заявить об оскорблении, нанесенном правосудию в его лице, услышал в ответ надежду, что этот приказ «не подлежит возврату в этот суд».

[46] Один пожилой практикующий юрист из скромного ведомства, который хотел написать книгу и которому посоветовали попробовать свои силы в переводе латинских юридических максим как в деле весьма востребованном, был сильно озадачен максимой «Catella realis non potest legari»; и он не почувствовал особого облегчения, когда открыл свой словарь Эйнсворта и обнаружил, что catella означает «маленький щенок». Однако ничего не оставалось, кроме как подчиниться, и ему пришлось пустить в оборот примечательный правовой принцип, гласящий, что «подлинного маленького щенка нельзя оставить в наследство». Он также перевел «messis sequitur sementem» с прекрасной простотой как «урожай следует за посевом», а «actor sequitur forum rei» превратил в «агент должен находиться в суде, когда идет дело». Экземпляры книги, содержащие эти жемчужины, чрезвычайно редки, поскольку кто-то злонамеренный указал автору на их абсурдность.

[47] В Шотландии существуют два старых способа уплаты арендной платы — «кейн» (натуральный оброк) и «перевозки»; первый представляет собой арендную плату натурой с фермерского двора, а второй — обязательство предоставить лендлорду определенный объем перевозок, или, вернее, гужевых работ. В одном из запутанных дел о домицилии, дошедшем до Палаты лордов, шотландский юрист доказывал, что помещик продемонстрировал свое намерение отказаться от проживания в Шотландии, перестав платить «кейн и перевозки». Говорят, что аргумент зашел дальше, чем он ожидал: английские юристы признали, что это действительно очень веское доказательство намерения сменить домицилий, когда лэрд не только перестал держать экипаж, но и фактически избавился от своей трости для ходьбы.

[48] Один вежливый корреспондент напоминает мне о Законе о регистрации 52 G. III. c. 156, в котором доходы от штрафов делятся между доносчиком, получающим половину, и определенными благотворительными целями, на которые направляется другая половина, в то время как единственным наказанием, предусмотренным Законом, является ссылка на четырнадцать лет.

[49] «В этот каталог книг, которые не являются книгами — biblia a biblia, — я включаю судебные календари, справочники, карманные книжки, переплетенные и подписанные на корешке доски для игры в шашки, научные трактаты, альманахи, своды законов; труды Юма, Гиббона, Робертсона, Битти, Соама Джениньса и вообще все те тома, которые «должны быть в библиотеке каждого джентльмена»; истории Флавия Иосифа (этого ученого еврея) и «Моральную философию» Пейли. За этими исключениями я могу читать почти все. Благодарю судьбу за такой широкий, всеобъемлющий вкус. Признаюсь, меня коробит видеть эти вещи в книжном обличье, восседающие на полках, словно лжесвятые, узурпаторы истинных святынь, вторгшиеся в святилище и вытесняющие законных обитателей. Снять с полки хорошо переплетенное подобие тома, надеясь, что это какая-нибудь добросердечная пьеса, а затем, открыв то, что «кажется страницами», наткнуться на иссушающее эссе о населении. Ожидать Стила или Фаркера, а найти — Адама Смита. Видеть хорошо подобранный ассортимент тупоголовых энциклопедий (Anglicanas или Metropolitanas), выставленных в ряд в сафьяне или марокко, когда десятой доли этой хорошей кожи хватило бы, чтобы удобно переодеть мои дрожащие фолианты, обновить самого Парацельса и позволить старому Раймунду Луллию снова выглядеть в мире как подобает. Я никогда не вижу этих самозванцев, не желая сорвать с них одежду, чтобы согреть моих оборванных ветеранов их добычей». — «Очерки Элии».

[50] Возьмем, к примеру, объявление о нуждах состоятельной и благочестивой пожилой дамы, желающей нанять прислугу, разделяющую ее взгляды, которая обращается к публике с просьбой найти «грума для ухода за двумя каретными лошадьми серьезного склада ума». То же самое касается простодушного трактирщика, который основывает свою репутацию на «ограниченных расценках и вежливости»; или описания, данного растерянным семейством сбежавшего члена семьи, которые считают, что предоставляют ценные сведения для его опознания, говоря: «возраст точно не известен, но выглядит старше, чем есть на самом деле».

[51] Library Companion, стр. 699.

[52] В качестве практического комментария к тому, что было сказано (стр. 82) об «иллюстрировании» книг, приведем следующий отрывок, описывающий некоторые особенности коллекции, общие черты которой описаны далее:— «Но венец славы — это экземпляр Шекспира в формате фолио, проиллюстрированный самим коллекционером с такой расточительностью труда и средств, что это ставит его далеко выше любой подобной работы, когда-либо предпринимавшейся. Текст этого великого произведения — изысканный образец шрифтов Николса, и каждая пьеса занимает отдельную папку. Они сопровождаются дорогостоящими гравюрами пейзажей, редкими портретами, картами, элегантно раскрашенными листами с костюмами и акварельными рисунками, выполненными одними из лучших художников того времени. Некоторые пьесы имеют более 200 иллюстраций в формате фолио, каждая из которых прекрасно вклеена или смонтирована, и многие гравюры очень ценны. Некоторые пейзажи, отобранные из старейших известных космографий и иллюстрирующие различные места, упомянутые на страницах Шекспира, чрезвычайно любопытны и ценны». «В исторических пьесах, по возможности, каждый персонаж изображен на основе авторитетных источников, таких как старинные гобелены, монументальные латунные плиты или иллюминированные рукописи той эпохи, в виде хорошо выполненных рисунков или признанных гравюр. В этой работе огромное количество иллюстраций, в дополнение к весьма многочисленной коллекции акварельных рисунков. Помимо тридцати семи пьес, есть два тома, посвященные жизни и временам Шекспира, один том портретов, один том, посвященный выдающимся шекспироведам, один — поэмам и два — спорным пьесам; все это составляет серию из сорока двух томов в формате фолио и образует, пожалуй, самый замечательный и дорогостоящий памятник в таком виде, когда-либо созданный преданным поклонником Барда Эйвона. Том, посвященный портретам Шекспира, был приобретен мистером Бертоном на распродаже библиотеки джентльмена, который потратил много лет на создание этой коллекции, и включает в себя различные «изображения», неизвестные многим трудолюбивым коллекционерам. Он содержит более 100 листов, по большей части пробных оттисков. Ценность этой коллекции можно оценить по тому факту, что известный английский коллекционер недавно предложил ее владельцу 60 фунтов стерлингов только за этот один том». «В читальном зале, расположенном прямо под главной библиотекой, находится ряд папок с гравюрами, иллюстрирующими пьесы Шекспира, размер которых слишком велик, чтобы их можно было включить в только что упомянутую иллюстрированную коллекцию. Существует также еще один экземпляр Шекспира, основанный на иллюстрированном королевском октаво Найта, обильно проиллюстрированный владельцем; но хотя гравюр много, они не такие дорогие и не такие редкие, как те, что содержатся в большом экземпляре фолио». «Среди диковинок шекспировской коллекции — ряд экземпляров спорных пьес, напечатанных при его жизни, с именем Шекспира в качестве автора. Примечательно, что если эти пьесы не были хотя бы отредактированы Шекспиром, то не сохранилось никаких записей об опровержении их авторства. Не исключено, что многие пьесы, написанные другими, передавались Шекспиру для исполнения в его качестве театрального менеджера, требуя определенных изменений для адаптации к сцене, которые вносились его ловкой и умелой рукой, и эти пьесы впоследствии попадали в печать с достаточным количеством его правок, чтобы позволить его авторству, при том небрежении, с которым он относился к своей литературной славе, оставаться неоспоренным». «Существует экземпляр старой пьесы того периода с рукописными аннотациями и именем Шекспира на титульном листе. Это либо подлинная подпись поэта, либо мастерски имитированная подделка. Мистер Бертон склонялся к мнению, что работа когда-то принадлежала Шекспиру и что подпись подлинная. Если это так, то, вероятно, это единственный клочок его почерка на этом континенте. Эта работа не включена в список библиотеки Айрленда, содержание которой было дискредитировано примечательными литературными подделками сына, но стоит особняком, уникальна и дает много места для любопытных предположений». — (148-51.)

[53] «Эта коллекция [мистера Мензиса] содержит четыре тысячи томов и по большей части на английском языке. Ее главная особенность заключается в трудах по американской истории и ранних американских печатных книгах. Среди последних можно упомянуть серию самых ранних работ, выпущенных типографией в Нью-Йорке. Из них — «Письмо с советом молодому джентльмену» (A Letter of Advice to a Young Gentleman) Р. Л., напечатанное и проданное Уильямом Брэдфордом в Нью-Йорке в 1696 году. Ричард Лайон, автор, рано приехал в эту страну и служил частным репетитором у молодого английского студента в Кембридже, которому и было написано это письмо. Это, несомненно, самая ранняя работа, вышедшая из печати в Нью-Йорке, и она настолько чрезвычайно редка, что сомнительно, найдется ли еще один экземпляр в штате. Существует коллекция трактатов, состоящая из семи томов, написанных преподобным Джорджем Китом и опубликованных Брэдфордом в Нью-Йорке в 1702-4 годах. Кит родился в Шотландии и поселился в Восточном Джерси в качестве генерального инспектора в 1682 году. Различные трактаты в коллекции посвящены религиозным темам и носят полемический характер. Как ранние образцы книгопечатания и как модели того, как велись религиозные споры того времени, они одновременно поучительны и любопытны. В дополнение к ним есть работа под названием «Обличитель обличенный» (The Rebuker Rebuked) Дэниела Лидса, 1703 г.; «Проповедь, прочитанная в Кингстоне на Ямайке» Уильяма Корбина, 1703 г.; «Великая тайна лисьего ремесла» Дэниела Лидса, 1705 г.; «Проповедь, прочитанная в церкви Троицы в Нью-Йорке» Джона Шарпа, 1706 г.; «Тревога, прозвучавшая для жителей мира» Бата Бауэрса, 1709 г.; и Lex Parliamentaria, 1716 г. Все вышеперечисленные работы были напечатаны Брэдфордом, первым нью-йоркским издателем и одним из первых печатников в Америке. Они составляют, пожалуй, самую полную из существующих коллекций публикаций этого раннего типографа. Все они находятся в отличном состоянии сохранности и являются почти, если не полностью, уникальными».

[54] Мне неизвестно, чтобы в «синих книгах» или каком-либо другом источнике публичной информации содержалось достоверное заявление о количестве литературы, которую привилегированные библиотеки получают в соответствии с Законом об авторском праве. Эта информация дала бы представление о плодовитости британской прессы. Довольно любопытно, что ради крупицы такого рода обычной современной статистики приходится обращаться к такому ученому труду, как том в формате кварто Præfationes et Epistolæ Editionibus Principibus Auctorum Veterum præpositæ, под редакцией Берии Ботфилда, магистра искусств. Редактор этого благородного кварто получил от мистера Уинтера Джонса отчет о количестве поступлений в Британский музей с 1814 по 1860 год. Подсчитывая «единицы», как их называют — то есть каждый том, брошюру, нотный лист и другую публикацию, — общее число, полученное в 1814 году, составило 378. Оно увеличивалось постепенно до 1851 года, когда достигло 9871. Затем оно получило импульс от решения более строго соблюдать Закон, и в следующем году число возросло до 13 934, а в 1859 году достигло 28 807. В этой огромной массе количество книг, выходящих в одном или нескольких томах, грубо оценивается в 5000, но значительное количество отдельных номеров и частей, составляющих общее число, являются элементарными частями книг, дающими определенное количество завершенных томов ежегодно. Из того же источника следует, что общее количество публикаций, вышедших из французской прессы в 1858 году, оценивалось в 13 000; но это включает «проповеди, брошюры, пьесы, нотные листы и гравюры». В том же году выпуски немецкой прессы (без учета Австрии) оцениваются в 10 000, все, по-видимому, реальные тома или значительные брошюры. Австрия в 1855 году опубликовала 4673 тома и части. Какой контраст со всем этим — жить в сонной Норвегии, где ежегодная литературная мощь производит 146 томов! В Голландии ежегодные публикации приближаются к 2000. «В течение 1854 года в России было напечатано 861 произведение на русском языке и 451 на иностранных языках; кроме того, 2940 научных и литературных трактатов в различных периодических изданиях». Количество произведений, опубликованных где-либо, однако, не является показателем количества книг, пущенных в обращение, поскольку некоторые из них придется умножать на десятки, другие на сотни, а третьи на тысячи. Мы знаем, что в американских штатах существует огромный оборот литературы, однако Publishers' Circular за февраль 1859 года дает следующую скудную оценку количества литературы, выпущенной там: «В 1858 году в Америке было опубликовано 912 произведений. Из них 177 были перепечатками из Англии, 35 — новыми изданиями и 10 — переводами с французского или немецкого. Таким образом, новых американских работ насчитывается всего 690, и среди них включены проповеди, брошюры и письма, тогда как перепечатки в большинстве случаев являются bonâ fide книгами».

[55] Самый полный массив информации, которым мы, вероятно, располагаем на английском языке об истории библиотек, как отечественных, так и зарубежных, содержится в двух томах октаво под названием «Мемуары о библиотеках, включая справочник по библиотечным делам» Эдварда Эдвардса.

[56] «Действительно, хотя мы получили изобилие как старых, так и новых работ благодаря обширным связям со всеми религиозными орденами, мы должны по справедливости особо отметить Проповедников; ибо мы обнаружили, что они, превыше всех других религиозных подвижников, не скупятся на свои самые ценные сообщения и переполнены некой божественной щедростью; мы убедились, что они не эгоистичные накопители, а достойные профессора просвещенного знания. Помимо всех возможностей, о которых уже говорилось, мы легко приобрели внимание книготорговцев и библиотекарей не только в пределах провинций нашей родной земли, но и тех, кто рассеян по королевствам Франции, Германии и Италии, благодаря преобладающей силе денег; никакое расстояние не препятствовало, никакая ярость моря не удерживала их; и не было недостатка в наличных на их расходы, когда они посылали или привозили нам желанные книги; ибо они знали наверняка, что их надежды, возложенные на наши сердца, не могут быть обмануты, но щедрое искупление с процентами было обеспечено у нас. Наконец, наша общая пленительница любви всех людей (деньги) не пренебрегла и ректорами сельских школ, и педагогами деревенских мальчишек, но скорее, когда у нас было время войти в их маленькие сады и загоны, мы срывали благоухающие цветы на поверхности и выкапывали заброшенные корни (не бесполезные, однако, для прилежных), и такие грубые дайджесты варварства, которые с даром красноречия могли бы стать целебными для грудных артерий. Среди произведений такого рода мы нашли много весьма достойных обновления, которые, когда была искусно счищена грязная ржавчина и снята маска старости, заслуживали того, чтобы быть снова переделанными в благообразные лики, и которые мы, применив достаточность необходимых средств, реанимировали для примера будущего воскрешения, в некоторой мере вернув им обновленную прочность. Более того, вокруг нас в наших залах всегда было немалое собрание антикваров, писцов, переплетчиков, корректоров, иллюстраторов и, вообще, всех тех лиц, которые были квалифицированы для выгодной работы на службе книг». «В заключение. Все любого пола, любого звания, состояния или достоинства, чьи занятия были хоть как-то связаны с книгами, могли стуком легко открыть дверь нашего сердца и найти удобное место для отдыха в нашей груди. Мы так принимали всех, кто приносил книги, что ни множество пришедших первыми не могло вызвать привередливость к последним, ни благо, дарованное вчера, не могло быть предвзятым к сегодняшнему. Посему, поскольку к нам постоянно обращались все вышеупомянутые лица, как к своего рода магниту, притягивающему книги, к нам совершался желанный приток сосудов науки и многообразный полет лучших томов. И это то, о чем мы взялись подробно рассказать в настоящей главе».

[57] Edwards on Libraries, т. I, стр. 586.

[58] Edwards on Libraries, т. I, стр. 609.

[59] Edwards on Libraries, т. II, стр. 272.

[60] Один из последних исследователей, прошедший этот путь, завершает свои свидетельства так: «Омар не приходил в Александрию; и если бы он пришел, он не нашел бы книг для сожжения. Библиотеки не существовало уже два с половиной столетия». — Фурнье, «Дух в истории». Что мы скажем на историю, рассказанную Зонарой и повторенную Панчироле, о сожжении в правление императора Василиска библиотеки Константинополя, содержавшей сто двадцать тысяч томов, а среди них — экземпляр «Илиады» и «Одиссеи», написанный золотыми буквами на пергаменте, изготовленном из кишок дракона?

[61] Я сомневаюсь, что «игрушечная литература», как ее можно назвать, получила то внимание, которого она заслуживает, если вспомнить, какое огромное влияние она должна оказывать на формирование детского ума. Я не готов спорить, что ее следует регулировать — возможно, лучше оставить ее дикой роскоши природы, — но ее характеристики и влияние, безусловно, достойны внимательного наблюдения. Мне однажды довелось заметить в библиотеке одного выдающегося священнослужителя большую кучу произведений того класса, который раньше был известен как «грошовые книжонки». Мой преподобный друг объяснил в отношении них, что они были призваны противодействовать некоторым пагубным влияниям — что он сделал важное и болезненное открытие, что влияние этого класса литературы было замечено и использовано врагами Церкви. В подтверждение этого взгляда он показал мне несколько отрывков, из которых я помню следующий:—

«Б был епископом, любившим покой, С был викарием с красным носом»,

Д был деканом, но как охарактеризован, я забыл. Однако я не думаю, что предложенное противоядие, в котором тайны религии и особенности ревностного класса Английской церкви были смешаны с детским лепетом, было намного более пристойным или уместным, чем то, чему оно должно было противодействовать.

[62] Есть нечто чрезвычайно любопытное не только в отношении к предмету текста, но и как запись некоторых своеобразных нравов и привычек XIV века в предписаниях Ричарда де Бери относительно надлежащего обращения с рукописями, которые читались в его дни, и разительный контраст, предлагаемый практикой как духовенства, так и мирян, его благопристойным наставлениям:— «Мы не только ставим перед собой служение Богу в подготовке томов новых книг, но и исполняем обязанности святого благочестия, если сначала обращаемся с ними так, чтобы не повредить их, затем возвращаем их на надлежащие места и вверяем их в неоскверняющее хранение, чтобы они могли радоваться своей чистоте, находясь в руках, и покоиться в безопасности, будучи положенными в свои хранилища. Поистине, после облачений и сосудов, посвященных телу Господню, святые книги заслуживают того, чтобы с ними обращались наиболее благопристойно духовенство, которому наносится ущерб всякий раз, когда они осмеливаются прикасаться к ним грязной рукой. Посему мы считаем целесообразным увещевать студентов относительно различных небрежностей, которых всегда можно избежать, но которые удивительно вредны для книг». «В первую очередь, пусть будет зрелая благопристойность при открытии и закрытии томов, чтобы их не расстегивали с поспешной торопливостью и не отбрасывали в сторону после осмотра, не закрыв должным образом; ибо необходимо, чтобы книга сохранялась гораздо бережнее, чем обувь. Но школяры в целом извращенно воспитаны и, если их не сдерживает правило их начальников, раздуваются от бесконечных нелепостей; они действуют с дерзостью, раздуваются от самомнения, судят обо всем с уверенностью и не имеют опыта ни в чем». «Вы, возможно, увидите упрямого юнца, лениво развалившегося в своем кабинете, в то время как мороз щиплет его зимой, угнетенного холодом, его водянистый нос течет, и он не берет на себя труд вытереть его платком, пока он не увлажнит книгу под ним своей гнусной росой. Для такого я бы заменил книгу сапожным фартуком. У него ноготь, как у великана, благоухающий зловонной грязью, которым он указывает место любого приятного предмета. Он раздает бесчисленные соломинки в разных местах, с видимыми концами, чтобы вспомнить по метке то, что не может удержать память. Эти соломинки, которые желудок книги никогда не переваривает и которые никто не вынимает, сначала раздувают книгу из ее привычного закрытого состояния и, будучи небрежно оставленными на забвение, в конце концов становятся гнилыми. Он не стыдится есть фрукты и сыр над открытой книгой и переставлять свою пустую чашку из стороны в сторону на ней; и поскольку у него нет под рукой сумки для подаяний, он оставляет остатки фрагментов в своих книгах. Он не перестает болтать с вечной болтливостью со своими товарищами; и пока он приводит множество доводов, лишенных физического смысла, он поливает книгу, разложенную у него на коленях, брызгами своей слюны. Что еще хуже, он затем откидывается с локтями на книгу и коротким изучением приглашает долгий сон; и чтобы исправить морщины, он загибает края страниц, к немалому ущербу для тома. Он выходит под дождь, и вот цветы появляются на нашей почве. Тогда школяр, которого мы описываем, пренебрежитель, а не инспектор книг, набивает свой том первоцветами, розами и четырехлистниками. Затем он приложит свои влажные руки, сочащиеся потом, к перелистыванию томов, затем будет бить по белому пергаменту своими пыльными перчатками или охотиться по странице, строка за строкой, указательным пальцем, покрытым грязной кожей. Затем, когда блоха кусает, святая книга отбрасывается в сторону, которая, однако, едва закрывается через месяц и так раздута от пыли, которая упала в нее, что не поддается усилиям закрывающего». «Но дерзких мальчишек следует особо удерживать от вмешательства в книги, которые, когда они учатся рисовать формы букв, если им позволяют копии самых красивых книг, начинают становиться неуместными аннотаторами, и везде, где они замечают широчайшее поле вокруг текста, они снабжают его чудовищным алфавитом, или их необузданное перо немедленно осмеливается нарисовать любую другую легкомысленную вещь, которая приходит им в воображение. Там латинист, там софист, там всякий неученый писец пробует добротность своего пера, что, как мы часто видели, было наиболее вредным для самых красивых томов, как в отношении полезности, так и цены. Есть также некоторые воры, которые чудовищно расчленяют книги, отрезая боковые поля для писчей бумаги (оставляя только буквы или текст), или форзацы, вложенные для сохранения книги, которые они забирают для различных использований и злоупотреблений, каковой род святотатства должен быть запрещен под угрозой анафемы». «Но совершенно подобает приличию ученого, чтобы мытье неизменно предшествовало чтению, всякий раз, когда он возвращается от еды к учебе, прежде чем его пальцы, испачканные жиром, расстегнут застежку или перевернут лист книги. Пусть плачущий ребенок не любуется рисунками в заглавных буквах, чтобы он не загрязнил пергамент своими влажными пальцами, ибо он мгновенно касается всего, что видит». «Более того, миряне, которым все равно, смотрят ли они на книгу, перевернутую вверх ногами, или разложенную перед ними в естественном порядке, совершенно недостойны какого-либо общения с книгами. Пусть клерк также позаботится о том, чтобы грязный кухонный мужик, воняющий от горшков, не касался листов книг немытыми руками; но тот, кто входит без пятна, пусть отдаст свои услуги драгоценным томам». «Чистота нежных рук, как будто струпья и пустулы не могли быть клерикальными характеристиками, могла бы также быть наиболее важной, как для книг, так и для ученых, которые, всякий раз, когда они замечают дефекты в книгах, должны немедленно обращать на них внимание, ибо ничто не увеличивается быстрее, чем разрыв, так как перелом, оставленный без внимания в свое время, впоследствии будет исправлен с увеличенными трудностями». — Philobiblion, стр. 101.

[63] Труд Геснера — это работа, в которой можно найти много любопытных вещей, как, например, следующее, что порадовало бы сердце Скотта, если бы ему посчастливилось наткнуться на это: «Томас Лермонт, или Эрсилетон, шотландец по национальности, издал некоторые ритмические произведения, и за это был прозван Ритмиком у англичан. Жил в 1286 году».

[64] Приятной новостью для сурово настроенных будет узнать, что в настоящее время идет масштабное разоблачение тех британских авторов, которые пытаются скрыть свои дела во тьме, причем работа была предпринята, как говорят полицейские отчеты, «полностью эффективным офицером с неукротимой активностью».

[65] Catalogus Universalis Librorum in omni facultate linguaque insignium et rarissimorum, &c. Londini, apud Joannem Hartley, Bibliopolam, exadversum Hospitio Grayensi, in vico vulgo Holborn dicto. mdcxcix.

[66] Конечно, библиографы безжалостно охотятся друг на друга, и библиографические заметки о библиографиях изобилуют. Ле Брюн отводит для них отдел, но самая удобная ссылка на них, которая попалась мне на глаза, — это хронологический список в Dictionnaire Bibliographique, ou Nouveau Manuel du Libraire, составленный г-ном П.*****, идентифицированным его коллегами-детективами как г-н Псом.

[67] Bibliographical Decameron, т. III, стр. 28.

[68] Как и в случае с другими влиятельными документами, существовали различные версии списка тостов Роксбургского клуба и соответствующее количество критических дискуссий, которые оставляют впечатление, обычное для таких споров, что этот важный манифест время от времени изменялся и дополнялся. Версия, которая несет самые сильные признаки полноты и подлинности, была найдена среди бумаг мистера Хэзлвуда, о котором речь пойдет ниже. Она приведена здесь в максимально приближенном к оригиналу виде, насколько это может сделать печатник:—

Порядок тостов. Бессмертной памяти Джона, герцога Роксбургского. Кристоферу Вальдарферу, печатнику «Декамерона» 1471 года. Гутенбергу, Фусту и Шефферу, изобретателям печатного искусства. Уильяму Кэкстону, отцу британской прессы. Даме Джулиане Бернерс и типографии в Сент-Олбансе. Уинкину де Уорду и Ричарду Пинсону, прославленным преемникам Уильяма Кэкстона. Семейству Альдов в Венеции. Семейству Джунти во Флоренции. Обществу библиофилов в Париже. Процветанию Роксбургского клуба. Делу библиомании во всем мире.

Можно заметить, что этот искусный знаток готического шрифта, должно быть, находился под распространенным заблуждением, что наши предки не только писали, но и произносили определенный артикль «the» как «ye». Каждый неумеха, стремящийся к успеху в фальсификации старых текстов, обязательно прибегает к этому трюку, который служит для его немедленного разоблачения. Готический алфавит, фактически, как он использовался в этой стране, имел букву «тета» для выражения в одной букве наших нынешних «t» и «h» вместе взятых. Когда от нее отказались, некоторые печатники заменили ее буквой «y», как наиболее близкой по форме, отсюда и «ye», которое встречается иногда в старых книгах, но гораздо чаще в современных подражаниях им. Первобытные роксбургцы имели обыкновение щеголять этими тостами как символом осведомленности и высокого кастового статуса в масонстве охотников за книгами. Их представитель, случайно открыв во время путешествия по Хайленду свою сумку с провизией на вершине Бен-Ломонда, предложил своему проводнику выпить крепкого местного вина за Кристофера Вальдарфера, Джона Гутенберга и остальных. Кельт не имел ничего против того, чтобы выпить последовательные бокалы за эти имена, которые, по его мнению, принадлежали «весьма почтенным особам», вероятно, главным местным землевладельцам. Но лучший Гленливет не заставил бы его выпить за «дело библиомании во всем мире», будучи не в состоянии предвидеть, какое влияние произнесение столь необычных и подозрительно отдающих демонологией слов может оказать на его будущую судьбу.

[69] Голос с другой стороны Атлантики раскрывает зловещую природу механизмов, с помощью которых мистер Хэзлвуд вел свою редакторскую работу. Следующее взято из книги о частных библиотеках Нью-Йорка, уже столь свободно цитировавшейся:— «Уникальная книга необычайного интереса для библиофила в этом отделе — это экземпляр «Древних и критических эссе об английских поэтах и поэзии», под редакцией Джозефа Хэзлвуда, 2 тома, кварто, Лондон, 1815 г. Это личный экземпляр Хэзлвуда, и он обогащен и украшен им в самом экстравагантном стиле школы библиоманов, в которой он занимал столь видное положение. Он проиллюстрирован повсюду портретами, некоторые из которых очень редкие; он содержит все письма, которые редактор получил в связи с ним от выдающихся литературных антикваров своего времени; и не только их, но и все коллации и памятные записки любого значения, которые были сделаны для него во время работы над ним, часто людьми литературного достоинства. К ним добавлены все анонсы работы, вместе с оттисками двенадцати аннулированных страниц, напечатанных по четыре в одной форме и по восемь в другой, по-видимому, в качестве эксперимента, с другими аннулированными материалами; кальки с факсимильных ксилографий титульного листа к «Искусству английской поэзии» Паттенхэма, с пробным оттиском на индийской бумаге и тремя оттисками этого титула, один полностью в черном цвете, один с буквами в черном и устройством в красном, и третий наоборот; кальки для других ксилографий и пробные оттиски к ним; оттиск листа, напечатанного для вставки в единственный экземпляр работы, и т. д. и т. п.; ибо мы должны остановиться, хотя мы лишь обозначили характер, а не количество материала, все из которого уникально, что придает этой книге ее особую ценность. Но следует отметить, кроме того, что редакторская часть работы проложена чистыми листами для получения объяснений и исправлений мистера Хэзлвуда, а также тех, которые он получил от литературных друзей, что само по себе придало бы этому экземпляру исключительный интерес. Он переплетен Кларком в бордовый марокканский сафьян».

Впрочем, по отношению к репутации, которая была весьма значительной в своем узком кругу, будет справедливо позволить читателю судить самому; поэтому, если он сочтет, что возможность стоит того, чтобы продираться сквозь мелкий шрифт, он может ознакомиться со следующим образцом стиля мистера Хэзлвуда. Сам он, безусловно, не возражал бы, чтобы это приняли за критерий всего его творчества, поскольку явно гордился им. «Рассмотрите, в птичьем полете банкета, нарезку жаркого, фу! — великолепие нанкина: перемежающееся множеством блестящих капель к дружескому кивку и товарищескому приветствию, чтобы смочить яства или охладить начинающийся кайенский перец. Ни один не изголодавшийся ливрейный слуга не пожелал бы блюд лучше, или высокородный придворный — вин лучше. С людьми, которые встречаются для общения, которые могут беседовать, и каждый готов дать и получить информацию, большего и не требовалось бы для поощрения умеренного веселья — социального соединения радости, остроумия и мудрости; сочетающего все, чем славился Анакреонт, смягченного разумом Демосфена и пересеченного лукавством Скалигера. Правда, у нас не было греческих стихов во славу винограда; но у нас была, в качестве сносной замены, баллада о "епископе Херефордском и Робин Гуде", спетая мистером Доддом, и это было его собственное сочинение. Правда, у нас не было длинной речи, осуждающей отсутствующих, кабинет министров или любую другую группу людей; но не было ни одного присутствующего, который через час и семнадцать минут после того, как убрали со стола, не смог бы произнести демосфеновскую речь, намного превосходящую любые записи древности. Правда, здесь не будет сохранено ни следа остроумия, ибо вспышки были слишком общими, и что есть критическая проницательность Скалигера по сравнению с нашим председателем? Древние, поверьте! Мы не были мертвецки пьяны, а потому на сей раз полежим спокойно под столом и позволим нескольким современникам оказаться наверху». Следующая хроника третьего обеда и второй годовщины повествует об одном интересном небольшом личном происшествии:— «После того как лорд Спенсер покинул председательское кресло, его, полагаю, занял мистер Хебер, который удерживал его до позднего часа, — мистер Додд был весьма оживлен и несколько необычен, в то же время совершенно оригинален, развлекая компанию песенками о Робин Гуде и подобными произведениями. Я сообщаю это по чужим рассказам, так как покинул зал очень рано из-за сильного приступа недомогания, которое, по-видимому, возникло от какого-то мерзкого состава, отведанного за обедом».